Золотая клетка вместо доспехов

Утро после стрижки запомнилось Сонику двумя вещами: запахом ромашки от собственных ушей и тем, что он впервые за долгое время проснулся не от стука в дверь, а от того, что ему приснился Наклз в переднике и с веником. — Это был кошмар, — сказал Соник пустой комнате, садясь на кровати. — Самый страшный кошмар в моей жизни. Ехидна с веником — это неправильно. Это противоестественно. Наклз и веник — как... как рыба и велосипед. Несовместимы. Он потёр глаза, зевнул, потянулся — иглы после вчерашней укладки лежали ровно, но он их специально растрепал, проведя ладонями против роста. Не для того его стригли, чтобы он ходил прилизанный, как кукла из дворцового фарфора. — Я — дикий ёж, — сказал он своему отражению в тёмном окне. — Дикие ежи не причёсываются. Дикие ежи пахнут лесом и свободой, а не... не ромашкой и лавандой. Он принюхался к рукаву. Пахло ромашкой. И лавандой. И ещё чем-то сладким, напоминающим мёд. — Я похож на передвижной цветочный магазин, — констатировал Соник. — Если кто-нибудь назовёт меня «миленьким», я укушу. Несмотря на дипломатический протокол. В дверь постучали. Тише обычного, будто боялись разбудить кого-то очень злого. — Войдите, — буркнул Соник, на всякий случай натягивая одеяло до подбородка. Не потому, что ему было холодно. Просто так надёжнее. Меньше соблазна что-нибудь швырнуть. Дверь открылась, и на пороге появилась Листочка. Мышка смотрела на него круглыми глазами, открыв рот. Поднос с завтраком чуть не выпал из её лап. — Господин Соник, — выдохнула она, — вы... вы... — Что? — насторожился Соник. — Опять иглы торчат? Я специально их растрепал. Это мой личный бунт против парикмахерского искусства. — Нет, — Листочка поставила поднос на стол и прижала лапки к груди. — Вы... красивый. Очень. Я раньше не замечала, но после стрижки... и банщицы так старались... у вас глаза как изумруды, а шерсть блестит, и эти персиковые вставки на мордочке... — Стоп, — Соник поднял ладонь. — Никаких комплиментов до завтрака. У меня сахар в крови падает, я могу неадекватно отреагировать. Например, начать петь. Или танцевать. Или, что ещё хуже, поверить. — А после завтрака можно? — После завтрака — возможно. Но я ничего не обещаю. Комплименты — это оружие массового поражения. От них у меня уши краснеют. Он подошёл к столу, заглянул под крышку. Омлет. Снова омлет. Но на этот раз — с беконом, грибами и маленькой веточкой розмарина, воткнутой прямо в середину, как флаг на покорённой вершине кулинарного искусства. — Это что? — спросил Соник, подозрительно косясь на зелень. — Повар сказала, что это «декор», — робко ответила Листочка. — Она велела передать, что вы, господин, теперь при дворе, и еда должна выглядеть достойно. Она очень старалась. Даже рецепт из старой книги достала. — Еда должна выглядеть съедобно, — парировал Соник, выдернул розмарин и отправил его в рот. Поморщился. — Горький. Как прошлогодние обиды. Зачем это вообще в еду добавлять? Это не приправа, это маленькие зелёные палки для наказания языка. Кто первый догадался воткнуть это в омлет? Наверное, тот же гений, который решил, что лаванда — это хороший запах для еды. — Господин... — Соник. Я же просил. — Соник, — Листочка улыбнулась, но быстро спрятала улыбку, оглянувшись на дверь. — Вас сегодня ждут в малом зале к обеду. Господин Сильвер сказал, что король хочет... поговорить. — О чём? — Соник насторожился, отодвигая тарелку. Омлет подождёт. Тайны важнее. — Не сказал. — А что с лицом? У тебя лицо такое... будто ты знаешь что-то, но не говоришь. Как у кота, который съел сметану и пытается сделать вид, что это была не она. Листочка покраснела до кончиков ушей. Её серая шерсть стала розовой на кончиках — зрелище было настолько умилительным, что Соник чуть не забыл, о чём спрашивал. — Просто... говорят, король сегодня утром спросил, как прошла ваша стрижка. И сказал, что хочет посмотреть на результат. — Посмотреть на результат, — медленно повторил Соник. — Я не котёнок на выставке породистых ежей. — Я знаю. — И не породистый щенок, которого выводят в ринг, чтобы судьи поставили оценки за экстерьер. — Знаю. — А вы все ведёте себя так, будто меня сейчас покажут королю, чтобы он решил, оставить меня или в мешке утопить. Или, что ещё хуже, — Соник драматически воздел палец к потолку, — — отдать гостям из Антлантики в качестве десерта! Листочка хихикнула и тут же зажала рот лапкой. — Простите, господин. Но вы так смешно говорите «десерт». Как будто это не десерт, а... а приговор какой-то. — Это и есть приговор! — Соник сел за стол, принимаясь за омлет. — Быть десертом — это приговор. Тебя едят. Тебя смакуют. Тебя обсуждают: «О, этот десерт слишком сладкий», «А этот, наоборот, пресный», «А этот вообще пахнет ромашкой, кто вообще добавляет ромашку в десерты?». — Вы не пахнете ромашкой, — утешила его Листочка. — Вы пахнете... вы пахнете как ёж. Которого вымыли с ромашкой. — Это не утешение, — вздохнул Соник. — Это констатация факта. Меня вымыли, как овощ перед продажей. Меня натёрли маслами, как... как... как бабушкин комод перед праздником! — У вас очень выразительные метафоры, господин, — заметила Листочка, убирая пустую тарелку. — Вы когда-нибудь думали стать поэтом? — Я? Поэтом? — Соник поперхнулся чаем. — Я не умею складывать слова в рифму. Я умею складывать ноги в бег. Это разные таланты. Хотя, если подумать... «Бегу, лечу, сверкают пятки, в королевской клетке сладко-гадко...» — Не продолжайте, — быстро сказала Листочка. — Пожалуйста. Ради нашего общего душевного здоровья. — Вы не цените высокое искусство, — обиженно сказал Соник, допивая чай. Листочка выскользнула за дверь, оставив его одного. Соник доел омлет, допил чай — мятный, гадость, но горячий, а в этом замке горячее — уже счастье, — и уставился в окно. За стеклом уже вовсю кипела жизнь. На плацу маршировали новобранцы. Он прищурился, пытаясь разглядеть красную фигуру, но солнце било прямо в глаза, и всё, что он видел, — это золотые пылинки в воздухе и расплывчатые тени. — Наклз, — прошептал он. — Ты там? Ты справляешься? Небось уже командиром стал? Или хотя бы сержантом? Ты же у нас начальник по жизни. Всегда знаешь, кому и куда наступить на ногу. Только смотри, не наступи на кого-нибудь важного. А то тебя разжалуют. А мне потом рассказывать некому будет, как я здесь королевских фазанов ел. Он усмехнулся собственным мыслям и отошёл от окна. На столе, рядом с пустой чашкой, лежала записка. Сложенный вчетверо листок пергамента, запечатанный простой сургучной каплей — без герба, без помпы, без жемчугов и золотых нитей. Просто. Сдержанно. По-деловому. Соник развернул. «Жду в малом зале. Не опаздывай. Ш.» Соник перечитал три раза. Потом четвёртый — для убедительности. — «Не опаздывай»? — он поднял бровь и обратился к стене, которая за последние дни стала его главным собеседником. — Я вообще-то самый быстрый ёж в этом королевстве. Если захочу, то опоздаю на час, потому что я такой — я приду за час до того, как нужно. А если захочу не опаздывать — то приду за два. Но я никогда не опаздываю. Это противоречит моей природе. Опаздывание — это медленно. А я — быстро. Всё, что медленно, — не моё. Он задумался, глядя на подпись. «Ш» — одна буква. Без титулов. Без «ваше величество». Без «король». Просто «Ш». Как на дружеской записке. Как будто они уже на «ты» и на короткой ноге. — Это что, фамильярность? — спросил он у стены. Стена молчала, потому что она стена, а не справочное бюро. — Или он решил, что мы уже подружились? Потому что если да, то пусть сам говорит, а не письма пишет. Я устную речь лучше воспринимаю. Я вообще устный ёж. Письменность — это не моё. Я от неё засыпаю. Даже если это две строчки. Он сунул записку в карман штанов — благо штаны после вчерашнего водного кошмара сменили на чистые, простые, не эти дурацкие замшевые, в которых он чувствовал себя как в коконе, — и направился к двери. В коридоре его уже ждали. Не стражники — Сильвер собственной белоснежной персоной. Белый ёж стоял у окна, заложив руки за спину, и смотрел куда-то вдаль. При звуке шагов обернулся. Его янтарные глаза — сегодня особенно яркие, наверное, от утреннего солнца — скользнули по Сонику с головы до ног и обратно. — Ты готов? — спросил он. — Я никогда не готов к разговорам с королём, — честно ответил Соник, поправляя воротник выцветшей рубахи. — Но я всегда готов к приключениям. А это, я надеюсь, приключение? Или опять бумаги перебирать? Потому что если бумаги, я лучше в окно выпрыгну. — Это завтрак, — сказал Сильвер. — Второй завтрак. Король не завтракает в одиночестве уже... — он запнулся, подбирая слова, и в его голосе проскользнуло что-то странное — то ли усталость, то ли нежность, — — давно. Очень давно. Можно сказать, никогда. Он всегда завтракал один. В полной тишине. Под присмотром стражников. Как в тюрьме, только посуда золотая. — А со мной он захочет? — Похоже, что да. Иначе зачем бы он писал записки? Он вообще не пишет записок. Он говорит. Или молчит. А тут — написал. Своей рукой. Я видел. Соник почесал затылок. Иглы после вчерашней чистки лежали идеально — даже обидно. Нет чтобы хоть одна торчала в знак протеста против всей этой придворной суеты. Но нет — лежат смирно, как на параде. — Слушайте, господин советник, — сказал он, шагая рядом с Сильвером по коридору и стараясь не наступать на шлейф его парадного камзола (потому что наступать на шлейф советника — это, наверное, государственное преступление). — А что я должен делать на этом завтраке? Сидеть молча? Есть красиво? Или можно как обычно? — А как ты обычно? — Ну, я обычно ем быстро, громко, руками и с прибаутками. Наклз говорил, что за моим завтраком можно спектакль ставить. Комедию в двух действиях. С антрактом. И буфетом. — Попробуй не пугать короля, — сказал Сильвер, и в его голосе послышалась мольба. — Хотя бы в первые десять минут. — А потом можно? — Посмотрим. Если король не сбежит через окно. — В его покоях есть окна? — Есть. Но он в них не прыгает. Он король. Короли не прыгают в окна. — А я бы прыгнул, — мечтательно сказал Соник. — Если бы было страшно. Или весело. Или если бы меня попросили. — Никто тебя не будет просить прыгать в окно. — А зря. Я бы красиво прыгнул. Кувырок в воздухе, приземление на одно колено, и вот я — на плацу, среди новобранцев. Они бы охнули. Инструктор бы обомлел. А я бы встал и сказал: «Не волнуйтесь, это специальный гость из отдела по связям с общественностью». — У нас нет отдела по связям с общественностью. — Надо завести. Они свернули за угол, прошли мимо двух стражников — те вытянулись по стойке смирно, когда заметили Сильвера, но Сонику подмигнули. Молодой волк — Ранульф — даже успел шепнуть: «Держитесь, господин. Говорят, король сегодня в хорошем настроении» — и тут же сделал каменное лицо, потому что Сильвер обернулся. — Без фамильярностей, — сказал советник. — Я не фамильярничаю, — возразил Соник. — Я культурно обмениваюсь невербальными сигналами. Это часть дипломатического протокола. Вы же сами говорили. — Я говорил про дипломатию с другими королевствами, а не про подмигивание стражникам. — Дипломатия начинается с малого, — наставительно сказал Соник. — С улыбки. С подмигивания. С того, что вы запоминаете имя человека, который вас охраняет. Это называется «человеческое отношение». Сильвер вздохнул так, будто нёс на плечах весь мир и ещё пару королевств в придачу. — Ты невозможен, — сказал он. — Я знаю. Вы мне это говорите каждый день. Мне уже пора начинать обижаться. — Не начинай. У меня нет времени на твои обиды. — А на что у вас есть время? — На то, чтобы доставить тебя к королю живым и невредимым. — Вы меня несёте, что ли? — усмехнулся Соник. — Я сам дойду. У меня ноги есть. Босые, но свои. Они подошли к дверям малого зала. Стражники распахнули их перед ними — торжественно, как на балу. Соник на секунду замер, чувствуя, как внутри всё сжимается от волнения. — Входи, — тихо сказал Сильвер. — И помни: уши не дёргать. Ногами не дрыгать. Руками не махать. И не говори слишком много. — То есть быть не собой? — Будь собой, но в режиме «тихо». — Я не умею в режиме «тихо». У меня только два режима: «громко» и «очень громко». — Тогда включи «очень громко», но про себя. Соник хотел спросить, как это, но передумал. Вместо этого он глубоко вздохнул, расправил плечи — иглы на загривке встали дыбом, как у настоящего боевого ежа — и шагнул через порог. Шэдоу уже сидел за столом. Не на троне — на обычном стуле с высокой спинкой, обтянутом тёмно-синим бархатом. Король был в простой чёрной рубахе с длинным рукавом, без короны, без украшений. Иглы — острые, колючие — сегодня казались менее устрашающими. Может, из-за утреннего света, который лился из высоких окон золотистыми потоками. Может, из-за того, что он сидел не на возвышении, а за обычным столом, положив локти на скатерть. Может, потому что на столе стояла не парадная посуда с золотом, а простая — ну, почти простая — фарфоровая. Рубиновые глаза смотрели на Соника с тем же странным выражением, что и вчера — смесь любопытства и чего-то ещё, нечитаемого, глубокого, как колодец без дна. — Садись, — сказал Шэдоу, кивнув на стул напротив. Соник сел. Стул оказался удобным — не тем дурацким резным, на котором сидишь как на иголках (каламбур, ха — он сам себе нравился), а мягким, с высокой спинкой, обтянутым той же тёмно-синей тканью. Он даже позволил себе откинуться — слегка, для солидности. — Ты сегодня... другой, — заметил король. — Это вы про стрижку? — Соник дотронулся до уха. — Да, меня вчера пытали. Сначала водой, потом мылом, потом ножницами. Я всё ждал, когда они начнут меня красить в розовый цвет, но, видимо, не хватило времени. Или фантазии. — Красить не будут. — Жаль. Розовый — мой любимый оттенок синенького. Шэдоу не улыбнулся. Но бровь приподнял — то самое редкое движение, которое у него означало высшую степень скептицизма, смешанного с лёгким удивлением. Уже прогресс. На столе стояли тарелки. Не фазаны, не кабанье мясо, не запечённые яблоки с розмарином — обычная еда. Каша. Овсяная. С маслом и щепоткой соли. Рядом — ломтики хлеба, тонко нарезанные, с хрустящей корочкой, и тарелка с мёдом — янтарным, густым, пахнущим летом и цветами. И чайник — большой, фарфоровый, с ручной росписью, на которой были изображены сцены охоты на единорогов (Соник специально присмотрелся). — Я думал, короли едят только жареных лебедей и сахарную вату, — сказал Соник, глядя на кашу. — И запивают всё это шампанским из хрустальных бокалов, пока придворные играют на лютнях. — Мои предки ели. Я — кашу. — С уважением отношусь к вашим предкам, но каша лучше. — Соник взял ложку, помешал. Пар пошёл — значит, горячая, только что с плиты. — Вы любите овсянку? — Терплю. — Вот это честность. Я тоже её терплю. Но ем, потому что полезно. Дядя Чак говорил: «Каша — это топливо для ежа». Без каши ты не побежишь быстро. А если не побежишь быстро — то кто будет дрова таскать? — Ты таскал дрова? — А кто? — Соник отправил ложку каши в рот. Каша была вкусной — не размазня, а рассыпчатая, с комочками, которые он любил. — Наклз таскал, но он тяжеловесный, ему тяжело. А я быстрый. Пять ходок — и поленница готова. Правда, дядя потом ругался, что я половину по пути теряю. — Теряешь? — Я быстро бегу. Дрова не успевают за мной. — Соник вздохнул, вспоминая. — Наклз смеялся. Говорил, что я не дрова таскаю, а дрова за мной бегут. Как дрессированные змеи. Однажды я потерял полено по дороге, и оно прикатилось к ногам соседки, тёти Матрёны. Она подумала, что это знак свыше, и три дня ходила в церковь. — Тётя Матрёна? — Соседка. Она была... эксцентричная. Шэдоу взял ложку. Медленно, почти нехотя, зачерпнул кашу. Пожевал. Проглотил. — Твой друг, — сказал он. — Ехидна. Ты по нему скучаешь. Это был не вопрос. Утверждение. Констатация факта, который король видел так же ясно, как солнце за окном. Но Соник всё равно ответил: — Очень. Мы с ним с детства вместе. Он пришёл к дяде Чаку оборванным и голодным, а я просто пододвинул ему свою миску с похлёбкой и сказал: «Ешь, я уже наелся». Врал, конечно. Но с тех пор мы были не разлей вода. Он меня защищал от местных хулиганов — их было трое, здоровенных псов, а я был маленький и быстрый, но не сильный. Наклз тогда одному из них разбил нос. Ему самому досталось, но он не сдался. С тех пор они нас боялись обоих. Меня — за скорость, его — за кулаки. — Ты был щедрым ребёнком. — Я был голодным ребёнком, — поправил Соник. — Но он был голоднее. И добрее. Я не мог не поделиться. А потом мы начали тренироваться вместе. Он меня учил силе, а я его — скорости. Ну, как учил? Убегал, а он догонял. Он не догонял никогда. — Потому что ты быстрый. — Потому что он толстый, — ухмыльнулся Соник. — Шучу. Он сильный. Просто скорость — не его конёк. Его конёк — это сидеть на чём-нибудь и делать вид, что он мудрый. А на самом деле он просто ленивый. Ему лень догонять. Он предпочитает, чтобы его догоняли. Король снова приподнял бровь. На этот раз выше. — Ты часто шутишь о друзьях. — Это любовь такая. Если я не шучу — значит, мне всё равно. А Наклзу не всё равно. Он как брат. Брат, который иногда бесит, но без которого я не могу. Как... как иглы. Они колются, они мешают спать, они цепляются за одежду, но если их сбрить — я буду не я. Просто лысый ёж. — Иглы не сбривают, — заметил Шэдоу. — Они растут. — И Наклз растёт. В моём сердце. Как игла. — Поэтично. — Это от каши. Каша пробуждает творческие порывы. Шэдоу посмотрел на свою тарелку, где каши оставалось ещё больше половины, и отодвинул её. — Ты бы хотел его увидеть? — спросил король, и в его голосе не было ни допроса, ни экзамена. Просто вопрос. Самый обычный вопрос между двумя существами, которые едят овсянку за одним столом. Соник отложил ложку. Посмотрел на короля в упор. Изумрудные глаза встретились с рубиновыми. — Это экзамен? — спросил он, чувствуя, как внутри всё напряглось. — Если я скажу «да», вы разрешите? Если «нет» — то откажете? — Это вопрос. — Тогда — да. Очень. Но я не хочу, чтобы вы думали, будто я прошу его освободить меня. Я не прошу. Я просто хочу на него посмотреть. Убедиться, что он жив-здоров. И что он не натворил глупостей без меня. — Каких глупостей? — Он однажды попытался починить крышу сам. Без дяди Чака. Без меня. Просто взял молоток, гвозди и полез. — Соник улыбнулся воспоминанию. — Через час крыша рухнула. А Наклз сидел в гнезде аиста и кричал: «Я специально! Я хотел проверить прочность конструкции!». Аист его потом три дня клевал. Наклз говорил, что это была тренировка рефлексов. Король молчал. Смотрел куда-то сквозь Соника, в свою личную даль, где, наверное, хранились воспоминания, о которых он никому не рассказывал. Соник уже пожалел, что начал этот разговор, когда Шэдоу вдруг сказал: — Через два дня смотр войск. Новобранцы показывают навыки. Твой друг будет там. У Соника сердце ухнуло в пятки, а потом взлетело куда-то к потолку — к фрескам с ангелами и голыми телами. — Правда? — выдохнул он, и голос его дрогнул. — Я смогу его увидеть? — Если захочешь. — А вы разрешите? — Я отведу тебя туда сам, — сказал Шэдоу. — Как мой... — он запнулся, подбирая слово, и в этом молчании было что-то важное, почти интимное, — как кандидат. Соник был готов расцеловать короля прямо в эту секунду. И только воспитание (и отсутствие воспитания, а также понимание, что целовать королей без спроса — это, наверное, государственная измена) остановили его. Вместо этого он просто просиял так ярко, что каша на столе, кажется, стала светиться изнутри. — Вы лучший, — сказал он. — Ваше величество. Лучший из всех королей. Я даже клянчить не пришлось! Я уже приготовил речь! — Какую речь? — Трогательную. Со слезами, всхлипами и обещанием хорошо себя вести до конца моих дней. — Ты не умеешь хорошо себя вести. — А я бы поучился! Ради друга! Я бы даже научился есть вилкой правильно! И не дрыгать ногой за столом! И не чавкать! — Ты чавкаешь? — Иногда. Когда очень вкусно. — Постарайся не чавкать на смотре. — Я буду нем как рыба! — пообещал Соник, прижимая ладонь к сердцу. — Тише воды, ниже травы. Вы меня не узнаете. Шэдоу посмотрел на него долгим взглядом. И в этом взгляде снова мелькнуло что-то тёплое — то, что Соник уже начал узнавать. То, что грело изнутри, как глоток горячего чая в зимний вечер. — Ешь кашу, — сказал король. — Она остывает. — А вы? — Я уже поел. — Вы съели три ложки! — Мне хватило. — Ваше величество, — Соник наклонил голову, глядя на Шэдоу с той особенной наглостью, которая уже стала его визитной карточкой, — вы вообще едите? Ну, по-настоящему? С аппетитом? С удовольствием? Или вы как робот — загрузили в себя топливо для поддержания жизни, и всё? Король не ответил. Но взгляд его на секунду стал... другим. Не холодным. Не отстранённым. А каким-то... человеческим. — Ешь, — повторил он. Соник не стал спорить. Он доел кашу. Всю. До последней ложки. И допил чай — не мятный, слава богам, а чёрный, с бергамотом. Вкус детства. Дядя Чак иногда баловал по праздникам — когда была удачная неделя и удавалось продать пару хороших мечей. — Спасибо, — сказал Соник, отставляя чашку. — За завтрак. И за... обещание. Я не забуду. — Я знаю, — ответил Шэдоу, и в его голосе не было обычной сухой отстранённости. — Ты вообще запоминаешь всё, что связано с твоими друзьями. — А вы — запоминаете всё, что связано с вашими... кандидатами. — Это моя работа. — Это больше, чем работа, — вдруг сказал Соник, сам не ожидая от себя такой серьёзности. Он смотрел на короля в упор, и изумрудные его глаза блестели в утреннем свете. — Я видел, как вы смотрите на меня. Вы меня изучаете. Но не как предмет. Как... человека. Как живого. И это... это странно. Потому что я привык, что на меня смотрят как на «быстрого ежа» или как на «того нахала», или как на «кандидата», или как на «десерт». А вы смотрите так, будто я — что-то важное. Будто я — не просто ёж в клетке. Шэдоу не ответил. Он встал из-за стола, подошёл к окну, встал спиной. Чёрная рубаха обтягивала его широкие плечи, иглы на загривке поднялись — может, от ветра, может, от волнения. — Иди, — сказал он. — Отдыхай. Через два дня — смотр. — А мы будем ещё завтракать вместе? — Я подумаю. Соник кивнул, встал, поправил рубаху — старую, выцветшую, которую он так и не сменил, несмотря на все уговоры Сильвера и просьбы Листочки. Эта рубаха пахла домом. Дядей Чаком. Кузницей. Свободой. — Ваше величество, — сказал он, уже взявшись за дверную ручку. — Что? — Вы не такой страшный, как кажетесь. Я это уже говорил. Но повторю. На всякий случай. И ещё — спасибо, что не заставили меня есть лебедя. Я бы, наверное, подавился перьями. Он вышел, не дожидаясь ответа. Но в спину ему летело — не слово, не вздох, а что-то неуловимое. Что-то похожее на первую робкую улыбку. Коридор встретил его прохладой и привычным запахом воска. Соник шёл и чувствовал, как внутри всё поёт. «Наклз! Через два дня! Я увижу Наклза!» Его ноги сами собой ускорили шаг — сначала просто быстрый, потом почти бег. Он чуть не побежал, но вовремя себя одёрнул. Нельзя. Начнёт бежать — стражники подумают, что он сбегает, и всё. Прикрутят его обратно в покои и посадят на хлеб и воду. А ему нужна свобода передвижения. Нужна, чтобы подготовиться к встрече. — Надо придумать, что ему сказать, — прошептал Соник, загибая пальцы и шагая по пустому коридору. — Во-первых: «Привет, толстый». Во-вторых: «Я жив, не волнуйся, меня не съели, не утопили и не отравили ромашкой». В-третьих: «Как там дядя Чак? Не сломал ли он спину, таская наковальню?». В-четвёртых... в-четвёртых... а что в-четвёртых? Он задумался так сильно, что не заметил, как свернул не в тот коридор. Очнулся в каком-то глухом закоулке, где висели только пыльные гобелены с выцветшими сценами охоты, пахло сыростью и, кажется, мышами. — Заблудился, — констатировал Соник, оглядываясь. — Отлично. Просто отлично. Я, самый быстрый ёж в королевстве, заблудился в собственном замке. Наклз бы посмеялся. А потом сказал бы: «Надо было поворачивать налево, колючка. Я же тебе говорил — у тебя ориентировка хуже, чем у крота в тумане». — А надо было поворачивать налево, — раздался голос за спиной. Соник подпрыгнул на месте, взвизгнул (немного, совсем чуть-чуть, по-ежиному пискнул) и развернулся. Из тени выступил молодой волк. Тот самый — с серыми глазами, которые смеялись даже тогда, когда лицо было серьёзным. — Мама! — испуганно крикнул Соник, прижимая ладонь к груди, где бешено колотилось сердце. — Ты меня напугал. Я думал, это призрак. У вас здесь бывают призраки? Потому что если да, то я хочу познакомиться. У меня к ним много вопросов. Например, зачем они пугают людей в три часа ночи. Им что, спать не положено? — Призраков нет, господин, — улыбнулся волк, сверкнув клыками. — Я живой. И заметил, что вы пошли не туда, и решил подсказать. — А ты не должен быть у дверей? У тебя же смена. — Смена кончилась. Я теперь свободен до вечера. Могу гулять по замку, пугать заблудившихся ежей и есть хлеб с маслом в столовой для стражи. — Свободен? — Соник оживился. Его изумрудные глаза загорелись тем самым огнём, который всегда появлялся, когда он чуял возможность приключения. — А проводить меня до моих покоев не хочешь? А то я, кажется, второй круг по замку наматываю. Если я сейчас найду кухню, то вообще не уйду. Я там застряну до вечера. Буду требовать пирог. Повар меня уже боится, но я настойчивый. Ранульф хмыкнул — хрипловато, по-волчьи, но искренне. — Провожу. Меня, кстати, Ранульф зовут. Но можно просто Ран. Так короче. И привычнее. — Соник, — представился ёжик, протягивая лапу. — Хотя ты и так знаешь. Ранульф пожал его лапу — осторожно, будто боялся раздавить. Но в этом пожатии было что-то тёплое, дружеское, настоящее. — Знаю. Весь замок знает. Вы здесь главная достопримечательность, господин. — Соник. Я же просил. — Соник, — повторил волк, и в его голосе зазвучало что-то вроде уважения. — Вы тот самый, кто разговорил прачку. Старуху, которую все считали немой. Она теперь каждому встречному рассказывает, какой вы хороший. И плачет от счастья. — Она не немая, ей просто никто не говорил. — Соник пожал плечами, делая вид, что это пустяки. — Я тоже иногда молчу, когда не с кем говорить. Но когда есть с кем — молчать глупо. Слова — это как бег. Чем больше говоришь, тем легче дышится. — Вы сейчас говорите. — А мне есть с кем. С тобой. Ранульф почему-то смутился, уши его опустились, и он пошёл быстрее. — Идёмте, — сказал он, пряча взгляд. — Тут налево, потом направо, потом мимо портрета деда нынешнего короля. Он страшный, но вы не бойтесь. Это просто краски такие. — Я ничего не боюсь, — соврал Соник. — Кроме воды, парикмахеров и овсянки без сахара. — Овсянка без сахара — это преступление, — серьёзно сказал Ранульф. — Я тоже так считаю. Но повара не слушают. — Мы создадим тайное общество, — предложил Соник, шагая рядом. — Общество защиты прав ежей и волков на сладкую овсянку. Будем собираться по ночам и тайком подсыпать сахар в кастрюли. — Это будет диверсия. — Это будет справедливость. Ранульф засмеялся — тихо, хрипловато, но искренне. — Вы невозможны, господин. — Просто Соник. И я знаю. Они прошли через анфиладу залов, мимо двух лестниц (одна винтовая, другая прямая, для ленивых), трёх портретов (дед короля действительно был страшным, но Соник вежливо промолчал) и одного очень удивлённого кота, который грелся на подоконнике и провожал их сонным взглядом. Соник успел спросить у Ранульфа, кто его родители («обычные волки, лесные, из северных земель»), как он попал в стражу («мимо проходил, набирали, я согласился — работа стабильная, кормят три раза в день»), любит ли он яичницу с жидким желтком («обожаю, но повара говорят, что это «не по уставу», а по уставу — каша, и чтобы желток был прожаренным, как кирпич»). — По уставу — каша, — сказал Соник понимающе. — Я тоже страдаю. Но мы прорвёмся. Организуем тайное общество любителей жидкого желтка. Будем собираться по ночам и тайком жарить яичницу на костре. — В замке нет костров. — А мы разведём. На плацу. Тихонько. Под видом учебной тревоги. — Это будет громко. — Тем лучше! За шумом никто не заметит, что мы жарим яйца. Ранульф снова засмеялся — громче, чем в прошлый раз, так что эхо разнеслось по коридору. Они остановились у знакомой двери. Ранульф козырнул — тоже, наверное, неуставное, но Сонику понравилось — и ушёл, растворившись в полумраке коридора. Соник остался наедине с дубовой створкой, за которой была его клетка. Но теперь клетка не казалась такой уж клеткой. Он вошёл, закрыл за собой дверь, прислонился спиной к косяку. — Два дня, — сказал он вслух. — Два дня, и я увижу Наклза. А ещё — овсянка без сахара, король с бровями, волк со странным именем и тайное общество любителей жидкого желтка. Он улыбнулся. — Жизнь налаживается. Примерно через час после завтрака Соник понял, что сидеть в покоях — это скучно. Очень скучно. До такой степени, что даже гобелены с ангелами казались интереснее, чем они были на самом деле. А они были неинтересными — ангелы как ангелы, с голыми попами, трубами и скучающими лицами людей, которым надоело вечность смотреть на один и тот же потолок. — Надо что-то делать, — сказал он ковру. Ковёр не ответил, потому что он ковёр, а не живое существо. — Не могу же я два дня просто сидеть и ждать. Я с ума сойду. А если я сойду с ума, то кто тогда будет бесить короля? Сильвер? Он слишком вежливый для этого. Он будет бесить короля правильными докладами и грамотными отчётами. А королю нужен кто-то, кто будет говорить ему, что уши у него красивые. Соник вскочил на ноги и заходил по комнате. Раз — до окна, два — до двери, три — до камина, четыре — до кровати, пять — обратно до окна. Иглы после вчерашнего лежали смирно, но внутри всё кипело, как чайник на плите. — Мне нужен план, — сказал он, останавливаясь посреди комнаты. — Не план побега — я обещал не сбегать. И, честно говоря, у меня даже ноги не чешутся. Странно, да? Раньше я не мог усидеть на месте больше пяти минут. А теперь — сижу. И не бегу. Может, это клетка так действует? Или каша? Или ромашка? Он подошёл к зеркалу, посмотрел на себя. Лазурная шерсть блестела. Иглы лежали ровно — даже после того, как он их растрепал. Уши — чистые, пушистые, пахнущие ромашкой. Мордочка с персиковыми вставками — умытая, свежая, будто он только что с картинки. — Вылитый придворный, — скривился Соник. — Тьфу. Не хватало только кружев и бантика. Если кто-нибудь прицепит мне на хвост бант, я уйду в монастырь. Хотя в монастырях, наверное, тоже есть клетки. Просто называются они «кельи». И пахнут ладаном, а не ромашкой. Не знаю, что хуже. Он отошёл от зеркала, подошёл к окну, посмотрел на плац. Оттуда доносились крики инструктора, лязг мечей, топот ног. Тренировка шла полным ходом. Соник прищурился, но красной фигуры среди новобранцев не увидел. — Наверное, у них выходной, — вздохнул он. — Или Наклза отправили на спецзадание — ловить кур. Он с ними хорошо, когда не ленится. Однажды он поймал трёх кур за пять минут. Правда, потом выяснилось, что куры были ручные и сами за ним бежали. Но факт остаётся фактом — он их поймал. Я был свидетелем. Он отошёл от окна, сел на кровать, поболтал ногами. — Ранульф говорил, что в замке есть библиотека, — вспомнил он. — Но я не люблю читать. В библиотеке пыльно и тихо, а я от тишины засыпаю. И от пыли чихаю. А чихать в библиотеке — это как кричать в храме. Неприлично. Он подумал дальше. — Есть кухня — но повара меня уже боятся после того, как я потребовал пирог. Если я сейчас туда приду, они спрячутся за кастрюлями и будут отбиваться половниками. Мне их жалко. У них работа тяжёлая, а тут я со своими капризами. Он подумал ещё. — Есть оружейная? Там интересно, но стражники не пустят — скажут, опасно, не для кандидатов. Есть конюшни — но я не умею ездить верхом, да и лошади меня боятся. Однажды я пробежал мимо конюшни так быстро, что лошади подумали, будто мимо пролетел призрак, и неделю не давались в руки. Конюх на меня ругался. Говорил, что я нарушил их нервную систему. Он вздохнул. — Значит, остаётся только одно, — сказал Соник. — Пойти к Сильверу и попросить работу. Мысль была безумной. Настолько безумной, что от этого стала ещё более привлекательной. — Работа — это хорошо, — рассуждал он, вставая с кровати. — Работа отвлекает от мыслей. А мысли у меня сейчас — о Наклзе, о короле, о том, как бы не разреветься при встрече. Если я буду работать, я не буду думать. А если не буду думать — не буду бояться. А если не буду бояться — не разревусь. Логика железная. Он вышел в коридор — на посту стояли новые стражники, пожилой барсук с седыми бровями, похожий на доброго дедушку, и молодая рысь с серьёзными жёлтыми глазами. Барсук его уже знал — по крайней мере, кивнул приветственно, даже бровью не повёл. Рысь вытянулась по стойке смирно и смотрела прямо перед собой, как на параде, делая вид, что Соника не существует. — Не напрягайся, — сказал ей Соник. — Я не кусаюсь. Ну, почти. Если только меня не попросить. Или если не предложат яичницу с жидким желтком. Тогда я могу от умиления лизнуть. Рысь не ответила. Даже глазом не моргнула. Настоящий солдат. Барсук усмехнулся в усы. — Вы куда, господин? — спросил он. — К господину советнику. Не знаете, где его найти? Я, кажется, забыл дорогу. Или не знал никогда. В этом замке все коридоры одинаковые. Как в лабиринте. Только минотавра не хватает. — Второй этаж, левое крыло, третья дверь направо, — чётко отрапортовал барсук. — Там табличка «Канцелярия его величества». Не промахнётесь. — А там табличка есть? — Есть. Но вы поймёте, даже без таблички, потому что из-под двери пахнет бумагой и отчаянием. И ещё старыми чернилами. И сушёными травами. Сильвер любит заваривать чай на работе. Несмотря на запрет. — У него есть запрет на чай? — Король сказал, что на рабочем месте нельзя есть и пить, кроме воды. Но Сильвер сказал, что чай — это не еда и не питьё, это «лекарство для души». Король спорить не стал. С тех пор в кабинете всегда пахнет мятой и ромашкой. — Ромашкой? — Соник поморщился. — Опять ромашка. Я от неё уже тошнею. Как будто весь мир сговорился меня в ромашку окунуть. — Это успокаивает нервы, — философски заметил барсук. — Вам бы не помешало. — А я не хочу успокаиваться! Я хочу беситься! Это моё нормальное состояние! Барсук ничего не ответил, только вздохнул — так, будто видел уже много таких — и кивнул на лестницу. Соник пошёл. Кабинет Сильвера он нашёл не сразу. Сначала свернул не туда и попал в какую-то кладовку с мётлами. Потом чуть не вломился в чью-то спальню — хорошо, дверь была заперта. Потом наткнулся на стражника, который объяснил ему дорогу, но так путано, что Соник в итоге вышел к кухне и только чудом не потребовал пирог по привычке. Наконец, через пятнадцать минут блужданий, он увидел табличку. «Канцелярия его величества. Посторонним вход воспрещён. Особенно лордам с жалобами на коров». Соник захихикал. — Это Сильвер приписал, — сказал он вслух. — У него чувство юмора есть. Просто он его прячет глубоко-глубоко, под всеми этими свитками и отчётами. Он постучал, не дожидаясь ответа, и открыл дверь. Кабинет Сильвера действительно пах бумагой, отчаянием, сургучом и старыми книгами — и ещё мятой и ромашкой, как и говорил барсук. Стол был завален свитками — одни лежали ровными стопками, другие громоздились в хаотичные кучи, третьи свисали с края, рискуя упасть при малейшем движении воздуха. Сильвер сидел за столом, уткнувшись в какой-то особо длинный пергамент. Его белоснежная шерсть была взъерошена — видимо, он провёл пальцами по иглам не один десяток раз. Янтарные глаза покраснели, под ними залегли тени — такие тёмные, будто он не спал не одну ночь, а целую неделю. — Ты, — сказал Сильвер, поднимая голову. — Ты пришёл меня добить? Если да, то предупреждаю — у меня ещё есть силы на один скандал. Но потом я упаду лицом в свитки и буду изображать труп. — Нет, — Соник вошёл, огляделся, нашёл свободный стул и сел, положив ногу на ногу. — Пришёл предложить помощь. Сильвер замер. — Помощь? Ты? Помощь? — А что такого? — Соник развёл руками. — Я умею быстро бегать. Могу доставлять письма. Могу... ну, не знаю, бумаги перебирать. Сортировать. Я хорош в сортировке. Это почти как раскладывать дрова по размеру — только бумага не такая тяжёлая и не падает на ноги. — Ты хорош в создании хаоса, — уточнил Сильвер, но в его голосе уже не было раздражения — только усталость. — И это тоже. Но хаос можно направить в мирное русло. Вот я и пришёл — направить. И заодно убить время. Потому что если я буду сидеть в своих покоях и думать о Наклзе, я сойду с ума. А если я сойду с ума, то начну петь песни в коридорах. Громко. И не только про быстрых ежей. Сильвер посмотрел на него долгим взглядом. — Ты серьёзно? — Серьёзнее некуда. Мне скучно, господин советник. Мне настолько скучно, что я готов читать документы. А я ненавижу читать. Это уровень отчаяния, при котором человек идёт в библиотеку по собственной воле. А потом ещё и книги открывает. — Ты не человек, ты ёж. — Тем более. У ежей инстинкт самосохранения сильнее. Если ёж идёт читать документы — значит, ему совсем плохо. Сильвер вздохнул. Потёр переносицу. Посмотрел на гору свитков перед собой. Потом на Соника. Потом снова на свитки. — Ладно, — сказал он. — Видишь вон ту стопку? — он кивнул на угол комнаты, где громоздилось около пятидесяти пергаментов. Свитки лежали в беспорядке, перевязанные лентами разных цветов — красными, зелёными, синими, жёлтыми, даже фиолетовыми. — Это прошения от лордов. Их нужно рассортировать по важности. Срочные — с красной лентой, несрочные — с зелёной, пустые — с синей. — Пустые — это какие? — А это когда лорд пишет три страницы о том, как прекрасно провёл выходные, и ни слова о деле. «Дорогой король, вчера у меня распустились розы, а сегодня утром я нашёл в саду четырёхлистный клевер. Примите мои уверения в совершеннейшем почтении...» — и так далее. — О, — Соник оживился. — Эпистолярный жанр. Я такое люблю. Дядя Чак когда-то писал письмо тёте Мишель в соседнюю деревню. Три страницы о том, как он починил забор, и одна фраза: «Приезжай, соскучился». — Тётя приехала? — Нет. Она вышла замуж за другого. Но забор с тех пор стоит. И дядя Чак до сих пор на него показывает и говорит: «Вот, любовь моя не умерла, она в этих досках». Мы с Наклзом ржали, пока не заболели животами. Сильвер прикрыл глаза. — Просто рассортируй, Соник. Пожалуйста. Без комментариев. — Без комментариев не могу. Это моя суперсила. Как у паука — паутина, а у меня — комментарии. Я выпускаю их изо рта, и они опутывают всех вокруг. — Тогда хотя бы с минимумом комментариев. Один-два на свиток, не больше. — Договорились. Но если попадётся что-то особенно смешное, я имею право на полноценный комментарий с жестикуляцией. — Жестикуляция разрешена. Но без того, чтобы ронять свитки на пол. — Я аккуратный! — возмутился Соник. — Ты — смерч на двух ногах. — Это я аккуратный смерч. Самый аккуратный во всём королевстве. Соник перебрался в угол, сел на пол (потому что стульев больше не было, а стоять на коленях перед свитками — это унизительно, даже если ты ёж), и принялся за работу. Свитки были разными — короткими, длинными, навощёнными, простыми пергаментными, с печатями и без. Некоторые пахли духами — наверное, от леди, которые писали жалобы на мужей или просили разрешения завести ещё одну собаку. Некоторые пахли дымом — от лордов-военных, которые не умели писать красиво, зато умели воевать. Соник быстро уловил принцип: если в первых трёх строках есть слова «срочно», «прошу», «незамедлительно» и «под угрозой жизни королевства» — это срочное. Если «хорошая погода», «вчера на охоте», «моя супруга кланяется» и «у нас гостил сосед» — это пустое. Всё остальное, даже если написано витиевато и длинно, — зелёное. — Это интересно, — признался он через полчаса, разворачивая очередной пергамент. — Лорд Фердинанд жалуется, что ему подсунули некачественное вино. Пишет, что у него от этого вина «испортился характер и жена ушла к соседу». Лорд Генрих требует увеличить налоги на крестьян, потому что они «слишком много улыбаются, а в трудные времена улыбаться — это неуважение к короне». Леди Маргарита пишет, что её кот чихнул в сторону королевского портрета, и она боится, что это дурная примета, и просит разрешения принести жертву богам в виде куска сыра. — Леди Маргарита — истеричка, — буркнул Сильвер, не отрываясь от своих бумаг. — Она приносит жертвы богам каждую неделю. В прошлый раз она принесла в жертву чучело крота. Сказала, что это «символ подземных сил». — И что боги? — Боги промолчали. Как и всегда. — Это заметно. Она использовала слово «траур» три раза в одном предложении. «Если кот чихнул в сторону портрета, то это значит, что королевство в трауре, а если королевство в трауре, то я должна носить траур, а если я должна носить траур, то мне нужен новый плащ». Логика железная. — Боже, помоги нам всем. — Боги, — поправил Соник. — Их много. Каждый отвечает за своё. Один — за погоду, другой — за урожай, третий — за то, чтобы леди Маргарита не писала больше жалоб. — Не начинай теологический спор. — Не начинаю. Я просто констатирую факты. Они работали молча почти час. Соник привык, вошёл в ритм. Свитки летали из стопки в стопку, пальцы мелькали, глаза бегали по строчкам. Он даже перестал комментировать — почти. Только иногда хмыкал или фыркал, натыкаясь на особенно абсурдное прошение. — Вот это интересно, — сказал он, разворачивая очередной пергамент. Тот был из плотной, почти шёлковой бумаги, переливающейся на свету. На сургучной печати — дельфин. — Лорд Винсент просит руки вашей Алисии. Той самой лисицы, которую вы выдали замуж за герцога. Сильвер поднял голову так резко, что его белоснежные иглы зашуршали. — Какой ещё лорд Винсент? — Не знаю. Но он пишет, что видел её на экзамене рыцарей и влюбился без памяти. Цитирую: «Её рыжий хвост пронзил моё сердце, как стрела Амура, только острее и пушистее». И что он готов отдать за неё полкоролевства. Ну, или то, что у него есть. У него есть полкоролевства? — Алисия уже замужем за герцогом, — сказал Сильвер, подходя к Сонику и забирая свиток. — Их брак был заключён неделю назад. Герцог Винсент из Южных земель — тот самый, который приезжал на отбор и влюбился в неё с первого взгляда. Не путайте. — А здесь написано, что ему плевать. Он предлагает дуэль. — Дуэль? — Сильвер развернул свиток, пробежал глазами. — Это не лорд. Это барон. Барон Винсент из Северных земель. Дальний родственник того герцога. Он... он сумасшедший. — Это заметно, — кивнул Соник. — Он пишет, что готов сражаться с герцогом на мечах, на пистолетах или на кулаках. «Выбирайте оружие, сударь, ибо сердце моё не знает пощады». Пафосный, однако. — Я должен сообщить об этом королю, — сказал Сильвер, возвращаясь за стол. — Барон Винсент — опасный человек. Он трижды вызывал на дуэль своих соседей. Дважды они отказывались, и он сжёг им сараи. В третий раз согласились, и он проиграл. Но сарай всё равно сжёг. Из принципа. — Так себе принцип, — заметил Соник. — Сжигать сараи — это не принцип, это хулиганство. — В Северных землях свои понятия о чести. — Странные у них понятия. У нас в кузнице, если кто-то сжигал сарай, его заставляли новый строить. И ещё плюшки печь для соседей в качестве извинения. — В Северных землях плюшки не пекут. Там едят сырое мясо и пьют кровь убитых врагов. — Это вы сейчас серьёзно? — Нет, — сказал Сильвер, и уголки его губ дрогнули. — Почти. Но кровь они всё-таки пьют. Оленью. На праздниках. — Ладно, — Соник вернулся к своим свиткам. — С бароном разберётесь. А я пока рассортирую остальное. У нас ещё есть жалоба на курицу, которая снесла яйцо не того цвета, и прошение от леди с просьбой разрешить ей держать дома ёжика. Не меня, обычного. Для ловли мышей. — Разреши, — буркнул Сильвер. — Пусть ловит. — Я передам. Мышам сочувствую. Работа дальше шла ещё тише, да так, что стало отчётливо слышны тики старых часов, стоящие ещё со времён прошлого короля и по совместительству, отца действующего короля Шедоу. Секундная стрелка дёргалась с хриплым, надрывным звуком, будто старик кашлял в кулак, а минутная ползла так медленно, что Соник начинал подозревать — часы заколдованы каким-то злым магом, который ненавидит всё быстрое. Пока в какой-то момент из общей кучи не выпал свиток, перевязанный ленточкой и в печать из сургута вставлена жемчужина. Соник замер. Жемчужина была крупной, размером с горошину, цвета лунного света с лёгким розоватым отливом. Она сидела в ещё не застывшем сургуче так аккуратно, будто её туда вырастили специально, а не воткнули после запечатывания. Ленточка была шёлковой, цвета морской волны, с крошечными золотыми нитями, вплетёнными в края. — Ого, — сказал Соник, поднося свиток к глазам. — Это что, настоящая жемчужина? Сильвер поднял голову. Увидел, что держит Соник, и его янтарные глаза расширились. — Дай сюда, — сказал он, протягивая руку. — Быстро. — Осторожнее, — Соник передал свиток, как бомбу с зажжённым фитилём. — Там жемчуг. Дорогой. Я в таких вещах не разбираюсь, но выглядит так, будто за него можно купить нашу кузницу. И соседнюю. И лес заодно. И ещё пару коров в придачу. — Можно купить десять таких кузниц, — сказал Сильвер, вертя свиток в руках. Он не торопился ломать печать — сначала осмотрел её со всех сторон, проверил, не вскрывали ли послание до него, подышал на сургуч, понюхал. — Это послание из соседнего королевства с юго-востока. — С того самого, где пряности и шёлк? И где короли держат гаремы? — Антлантика, — кивнул Сильвер. — Владеет всеми выходами к морям и океанам с той стороны. Без их согласия ни один корабль не пройдёт в южные торговые пути. Они — ключ к богатству половины континента. И они это знают. — А Антлантида с этим никак не связана? — прищурил хитрые глаза Соник. — Да, это было островное герцогство, что потонуло в цунами пару сотен лет назад, — пояснил белоснежный, аккуратно поддевая ножом сургуч. Жемчужина упала на бархатную подушечку, которую Сильвер достал из ящика стола. — Легенды гласят, что Антлантида была богаче всех королевств мира, но боги наказали жителей за гордыню. Или за то, что они ели слишком много устриц. Я уже не помню. — Вы начитанный, господин советник. — Это моя работа. Сильвер развернул свиток, пробежал глазами по строчкам. Его лицо — обычно спокойное, даже невозмутимое — постепенно менялось. Сначала появилась лёгкая озабоченность, потом — удивление, потом — что-то похожее на тревогу. — Плохие новости? — спросил Соник, пододвигаясь ближе. — Не знаю, — честно ответил Сильвер. — Ихний король желает посетить наше королевство и обсудить дипломатические и торговые отношения с Шедоу. Пишет, что «настало время для укрепления связей между нашими державами» и что «только совместными усилиями мы сможем противостоять вызовам нового времени». — Звучит как речь на празднике, — заметил Соник. — Много пафоса, мало смысла. — Дипломатия — это искусство говорить много и не говорить ничего, — вздохнул Сильвер. — Но дальше интереснее. Вместе с ним прибудут пара дам из гарема. И он советует, чтобы с нашей стороны тоже была такая кандидатура. — Пара дам? — Соник поднял бровь. — У нас нет дам из гарема. У нас вообще нет гарема. Это не принято. — Именно. — Сильвер понизил голос, хотя в кабинете никого, кроме них, не было. — Король Антлантики, Эдмунд Четвёртый, известен своей... любвеобильностью. У него двенадцать официальных наложниц и ещё несколько неофициальных, о которых ходят слухи. Он считает, что правитель должен окружать себя красивыми людьми — это, по его мнению, укрепляет авторитет и привлекает удачу. — Странная логика. — У каждого королевства свои странности. У нас, например, есть ты. — Я не странность, — возмутился Соник. — Я — личность. Уникальная. Неповторимая. И вообще, я не дама из гарема. Я — ёж. Быстрый, колючий и с ушами, которые дёргаются, когда я ем. — Зачем, не ясно, — продолжал Сильвер, будто не слышал. — Думаю, объяснять не надо, что твоя явка обязательна, балбес. Соник замер. — Я? — переспросил он, тыча себя пальцем в грудь. — Почему я? У нас что, других ежей нет? Или других кандидатов? Лисица Алисия уже замужем, кошек-сестёр отправили в библиотеку, а я... я что, единственный, кто остался? Единственный экспонат в музее королевских кандидатов? — Ты — кандидат короля, — сказал Сильвер. — Самый заметный. Тот, о ком уже шепчутся в коридорах. Тот, кого король перевёл в покои рядом со своими. Тот, с кем он завтракает. Кого он взял на смотр войск. — Вы что, следили? Откуда вы знаете про смотр? — Король сказал. Он вообще много говорит в последнее время. Для него это странно. Раньше он мог молчать днями. А теперь — говорит. О тебе. Спрашивает, что ты ешь, как спишь, почему твои уши вечно растрёпаны и не пора ли тебя снова постричь. — Мои уши не растрёпаны, — машинально ответил Соник. — Они пушистые. Это разные вещи. Пушистость — это дар природы, а растрёпанность — результат небрежного отношения. У меня пушистые уши. И они останутся пушистыми, даже если вы меня в ромашке выкупаете и лаком покроете. Сильвер вздохнул. Положил свиток на стол, пододвинул жемчужину на подушечке к краю, чтобы Соник мог её рассмотреть. — Эдмунд Четвёртый прибудет через две недели, — сказал он. — С эскортом, с наложницами, с поваром и, вероятно, с целым списком требований. Он захочет увидеть, кто «утешает» нашего короля. Он захочет убедиться, что Шэдоу — не одинокий волк, который не способен на человеческие чувства. — А он способен? — спросил Соник тихо, почти шёпотом. Сильвер посмотрел на него долгим, серьёзным взглядом. — Не знаю, — честно сказал он. — Но ты — его лучший шанс это показать. Соник откинулся на спинку стула, уставился в потолок. Ангелы с голыми телами смотрели на него сверху сонными, пустыми глазами. — Значит, я должен буду встретиться с этим королём, — сказал он медленно, взвешивая каждое слово. — С тем, у кого двенадцать наложниц. И сделать вид, что я — кандидат. Что меня выбрали. Что я тут не просто так, не случайно, не потому что меня заперли и не выпускают. — Ты не заперт. — Дверь моих покоев запирается снаружи. Это называется «заперт», господин советник. Как бы красиво вы это ни называли — «изоляция», «режим особого содержания», «гостевые апартаменты» — это клетка. Золотая, с шёлковыми простынями и запахом ромашки, но клетка. Сильвер промолчал. Потому что спорить было не с чем. — Ладно, — сказал Соник, вставая. — Две недели. У меня есть две недели, чтобы подготовиться. Научиться есть вилкой правильно. Не дрыгать ногой. Не чавкать. И не говорить гостям из Антлантики, что их король — козёл с гаремом. — Это было бы дипломатической катастрофой, — заметил Сильвер. — Поэтому я и не буду этого говорить, — ухмыльнулся Соник. — Я скажу это шёпотом. На ухо. Шедоу. После того, как гости уйдут. Сильвер прикрыл глаза. — Ты меня убьёшь, — сказал он. — Вы слишком ценный для этого, господин советник. Кто будет разбирать жалобы на коров? — Ты. — Я? — Соник прижал ладонь к груди. — Вы предлагаете мне должность? — Я предлагаю тебе не умирать от скуки и не бесить короля до инфаркта. — Это одно и то же, — пожал плечами Соник и направился к выходу. У двери он обернулся. — Господин советник, — сказал он. — А жемчужину вы куда денете? — В шкатулку, — ответил Сильвер. — До лучших времён. — Или пока не понадобится подкупить кого-нибудь. — Или пока не понадобится подкупить кого-нибудь, — согласился Сильвер. Соник кивнул, вышел в коридор и прислонился спиной к закрытой двери. — Две недели, — прошептал он. — Две недели до приезда короля-козла. И два дня до смотра. Два дня до Наклза. Он посмотрел на свои руки — лазурные, с персиковыми пальцами. Руки, которые сжимали меч. Руки, которые кормили голубей крошками. Руки, которыми он обнимал Наклза при встрече. — Я справлюсь, — сказал он. — Я быстрый. Если что — убегу. А если не убегу — придумаю что-нибудь ещё. Я же Соник. Просто Соник. Он пошёл в свои покои — босиком, по холодному камню, напевая под нос дурацкую песенку про быстрых ежей и толстых ехидн. Стражники у дверей проводили его взглядами. — Он что, всегда такой? — спросила молодая рысь у пожилого барсука. — Всегда, — вздохнул барсук. — Но вы к этому привыкнете. — А если не привыкну? — Тогда вы не задержитесь в этом крыле надолго. Привыкают все. Даже король. Рысь не нашлась, что ответить. Вернувшись в покои, Соник рухнул на кровать — не раздеваясь, в той самой выцветшей рубахе и простых штанах, в которых ходил уже который день, несмотря на все уговоры сменить их на что-то «более достойное» — и уставился в потолок. Фрески с ангелами смотрели на него сонными, пустыми глазами. Голые тела переплетались в тех же неестественных позах. Ангелы трубили в трубы, но звука не было — только тишина, нарушаемая треском догорающих поленьев в камине. — И что мне теперь делать? — спросил он у ангелов. — Король из Антлантики едет. Меня хотят скормить ему как десерт. А я даже не знаю, какой я десерт. Яблочный пирог? Медовая коврижка? Засахаренный ёжик на палочке? Ангелы не ответили. — То-то же, — сказал Соник и закрыл глаза. Он думал о Наклзе. О том, как они сидели на лавке в кузнице и смеялись. О том, как дядя Чак ворчал, что они слишком громкие. О том, как пахло углём и горячим железом — запахом дома, которого у него теперь не было. — Я справлюсь, — сказал он себе. — Я быстрый. Если что — убегу. А если не убегу — придумаю что-нибудь ещё. Я же Соник. Я всегда что-нибудь придумываю. Он повернулся на бок, свернулся калачиком — как в детстве, когда боялся грозы и дядя Чак садился рядом и гладил его по иглам, пока гроза не уходила за лес, — и закрыл глаза. Сон пришёл быстро. И в этом сне он бежал по бесконечному полю. Трава была зелёной и мягкой, ветер дул в лицо, солнце светило так ярко, что слепило глаза. А за ним бежал Наклз — красный, огромный, с фиолетовыми глазами, в которых горел знакомый азарт. — Не догонишь! — кричал Соник, оглядываясь. — Ты толстый! — Я не толстый! — кричал в ответ Наклз. — Я мощный! Это называется «атлетическое телосложение»! — Атлетическое телосложение не пыхтит так громко! — Я не пыхчу! Я дышу с выражением! Они смеялись, и эхо разносилось по полю, и птицы взлетали с деревьев, и где-то вдалеке, на холме, стоял Шэдоу в чёрном плаще и смотрел на них рубиновыми глазами. — Не останавливайся, — сказал король. — Беги. — Я всегда бегу, — ответил Соник. — Это всё, что я умею. — Это не всё, — сказал Шэдоу. — Ты умеешь ещё кое-что. — Что? — Оставаться собой. Даже когда мир пытается тебя сломать. Соник хотел спросить, что это значит, но проснулся. За окном уже серело. Где-то в коридорах звякнули ключами — сменилась стража. Камин догорел, оставив после себя горстку пепла и слабый запах дыма. Соник сел на кровати, провёл рукой по иглам. — Оставаться собой, — повторил он. — Да легко. Я всегда собой остаюсь. Даже когда не хочется. Даже когда хочется быть кем-то другим — рыцарем, свободным, тем, кого не заперли в золотой клетке. Он улыбнулся — не широко, не нагло, а как-то по-новому, мягко, почти нежно — и пошёл умываться. Впереди был ещё целый день до смотра войск. Целый день, чтобы думать, планировать, волноваться и надеяться. И где-то там, за стенами замка, в казармах для новобранцев, красный ехидна с фиолетовыми глазами тоже не спал. Он смотрел в потолок — низкий, деревянный, с трещинами от времени — и думал о лазурном друге, которого не видел уже столько дней. — Держись, колючка, — прошептал Наклз в темноту. — Я скоро приду. Он не знал, что они увидятся завтра. И что эта встреча изменит всё. Дни до смотра войск пролетели как одно мгновение. Или как три года. Соник никак не мог определиться, потому что время в этом замке текло странно — то бежало, как он сам, то ползло, как улитка после дождя, оставляя за собой серебристый след сомнений и страхов. Он завтракал с королём ещё дважды. Оба раза Шэдоу был немногословен, но присутствовал. Сидел напротив, пил чай (чёрный, без сахара — ужасная гадость, по мнению Соника), смотрел, как лазурный ёж уплетает омлет или кашу, и изредка задавал вопросы, которые, казалось, не имели смысла, но на самом деле имели глубокий, скрытый подтекст. — Ты сегодня спал? — Да. Снился Наклз. — Что он делал? — Пытался поймать курицу. Не поймал. У него с курицами всегда было плохо. Они быстрее, чем кажутся. — Курицы? — Курицы. И утки. И гуси. Однажды гусь его побил. Я видел. Это было эпично. — Гусь побил ехидну? — Тот гусь был размером с меня. И характером — как вы. Но с клювом. — Мой характер не имеет клюва. — Это метафора, ваше величество. Ну, вы же образованный человек, должны понимать. Метафора — это когда одно вместо другого, но с намёком. — Понимаю, — ответил Шэдоу и снова приподнял бровь. — Просто не привык, чтобы мне в лицо говорили, что у меня характер гуся. — А какой у вас характер? Я ещё не понял. — Вот и я не понял, — ответил король, и Соник не понял — шутка это или нет. С Шэдоу всегда было трудно понять — шутит он или говорит серьёзно. Его лицо оставалось непроницаемым, как каменная маска, и только глаза — рубиновые, глубокие — иногда выдавали намёк на эмоции. Второй завтрак был похож на первый. Та же каша (овсяная, с маслом), тот же чай (чёрный, без сахара), те же немногословные вопросы и такие же короткие ответы. Но атмосфера стала другой. Мягче. Теплее. Как будто лёд между ними начал потихоньку таять — не быстро, не заметно для посторонних глаз, но Соник чувствовал это каждой клеткой своего колючего тела. — Ты сегодня спокойнее, — заметил Шэдоу, когда Соник аккуратно (почти аккуратно) доедал омлет. — Я? Спокойнее? — Соник поднял голову. — Ваше величество, вы меня с кем-то путаете. Я никогда не спокойный. Я — ураган. Я — торнадо. Я — стихийное бедствие в лазурной шерсти. — Сегодня ты — стихийное бедствие, которое не кричит. — Это потому что я думаю, — сказал Соник и сам удивился своей серьёзности. — Думаю о завтрашнем дне. О смотре. О Наклзе. О том, что я скажу, когда увижу его. Если вообще что-то скажу. — А что ты хочешь сказать? — Не знаю, — честно ответил Соник. — В голове сто вариантов. И все — глупые. «Привет, толстый» — глупо. «Я живой, не волнуйся» — слишком пафосно. «Как там дядя Чак?» — банально. «Спасибо, что ждал у ворот» — слишком серьёзно. — Скажи то, что придёт в голову, — посоветовал Шэдоу. — Ты не умеешь врать. И не умеешь притворяться. Скажешь правду. — А если правда будет глупой? — Твоя правда всегда глупая. Но она — твоя. Соник уставился на короля, открыв рот. — Ваше величество, — сказал он. — Вы только что сказали что-то мудрое. И почти тёплое. Вы в порядке? У вас температура? Может, вам воды? Или лекаря? Или... или меня позвать? Хотя я уже здесь. — Я в порядке, — ответил Шэдоу. — Ешь омлет. — Я ем. Он ел. И думал о том, что сказал король. «Твоя правда всегда глупая. Но она — твоя». — Это комплимент? — спросил он, жуя. — Это констатация факта. — Вы никогда не говорите комплиментов? — Не умею. — А я умею, — Соник отложил вилку, посмотрел на короля в упор. — У вас красивые глаза. Как рубины. Я уже говорил. Но повторю. И уши у вас не такие страшные, как кажутся. Шэдоу замер. На секунду его рубиновые глаза расширились — совсем чуть-чуть, почти незаметно. А потом он отвернулся к окну. — Ешь, — сказал он. — Я съел уже всё, — ответил Соник, показывая пустую тарелку. — Видите? Ни крошки. Я сегодня был образцом приличия. — Ты сегодня был... другим. — Наверное, это страх, — сказал Соник. — Когда боишься, становишься серьёзным. А я боюсь. Завтрашнего дня. Встречи с Наклзом. Того, что я не сдержусь и разревусь при всех. — Не реви, — сказал Шэдоу. — Если начнёшь плакать, я прикажу стражникам отвести тебя в покои. — А если я заплачу тихо? — Всё равно. — Вы жестоки, ваше величество. — Я король. Это моя работа. Соник хотел сказать что-то ехидное, но передумал. Вместо этого он просто кивнул. — Ладно. Не буду плакать. Даже если очень захочется. Я буду думать о чём-нибудь смешном. О гусе, который побил Наклза. О том, как дядя Чак потерял очки и искал их полдня, а они были у него на лбу. О том, как я однажды споткнулся на ровном месте и упал в лужу. Наклз потом неделю дразнил меня «мокрым ежом». — Ты споткнулся? Ты, самый быстрый? — Я был маленький. И не смотрел под ноги. Теперь смотрю. Потому что жизнь научила. — Соник вздохнул. — Здесь, во дворце, особенно важно смотреть под ноги. Потому что если наступишь на шлейф какой-нибудь леди, она упадёт, а потом весь день будет писать жалобы. А мне потом эти жалобы разбирать. — Ты помогаешь Сильверу? — Помогаю. Это весело. Лорды пишут такую чушь, что я иногда смеюсь в голос. Сильвер ругается, но я знаю — ему нравится. Он даже улыбается иногда, когда думает, что я не вижу. — Сильвер давно не улыбался, — тихо сказал Шэдоу. — До твоего появления. — Я — антидепрессант в лазурной шерсти, — гордо сказал Соник. — Лечебная доза наглости и позитива. Шэдоу не ответил. Но Соник мог поклясться, что в его рубиновых глазах на секунду мелькнуло что-то, очень похожее на улыбку. В день перед смотром Соник не находил себе места. Он метался по комнате, как зверь в клетке — от окна к двери, от двери к камину, от камина обратно к окну. Босиком по толстому ковру, который заглушал шаги, превращая его беготню в беззвучный, почти призрачный танец отчаяния. Он попробовал читать — книгу, которую принесла Листочка по его просьбе («какую-нибудь, про приключения, с драконами и рыцарями»). Книга оказалась скучной до зевоты — драконы были добрыми и ели только салат, а рыцари обсуждали свои чувства вместо того, чтобы сражаться, — и он закрыл её на пятой странице. Попробовал лежать — но тело не лежало, оно подскакивало, как на пружинах. Каждые пять минут он вставал, подходил к окну, смотрел на плац (там никого не было, уже стемнело), вздыхал и возвращался обратно. Попробовал медитировать — как его учил дядя Чак в детстве, когда он не мог заснуть перед первым в жизни турниром. Сидел на полу, скрестив ноги, закрыл глаза, ровно дышал. Это не помогло. Мысли лезли в голову, как тараканы на кухне — нахальные, многочисленные и совершенно неубиваемые. — Ладно, — сказал он, вскакивая. — Буду делать то, что умею лучше всего. Он открыл дверь и выглянул в коридор. Стражники — молодой волк Ранульф и пожилой барсук Седой — уставились на него с одинаковым выражением: смесь удивления и обречённости. Они уже знали: если Соник выходит в коридор в такое время, значит, что-то случится. Либо пожар, либо потоп, либо очередной пирог. — Господин Соник? — спросил Ранульф настороженно, положив лапу на эфес меча (на всякий случай). — У меня к вам вопрос, — сказал Соник, опираясь плечом о косяк. — Вы когда-нибудь так сильно ждали чего-то, что не могли уснуть? — Конечно, — ответил Ранульф. — В детстве ждал новый год. Или день рождения. Когда дарят подарки. — А у меня завтра — подарок, — сказал Соник. — Я увижу друга. Которого не видел... не помню сколько. Кажется, целую вечность. А может, всего неделю. Но эта неделя была длиннее, чем вся моя предыдущая жизнь. — Это называется «тоска», — философски заметил Седой, почесав седую бровь. — Бывает. Особенно когда скучаешь по близким. — А вы по кому-то скучаете? — спросил Соник. — По жене, — сказал Седой. — Она умерла десять лет назад. Я до сих пор скучаю. Соник замолчал. Ему стало стыдно за свою суету. Он скучал по Наклзу, но Наклз был жив, здоров и тренировался на плацу. А этот старый барсук потерял жену и, наверное, каждую ночь смотрел в потолок и вспоминал её улыбку. — Простите, — тихо сказал Соник. — Я не хотел... я не подумал... — Ничего, господин, — Седой улыбнулся — грустно, но тепло. — Вы молодой. Вам положено суетиться и переживать. А мне положено стоять на посту и охранять вас от неприятностей. — Какие неприятности могут случиться в коридоре? — Вы удивитесь, господин, — сказал Ранульф. — На прошлой неделе один лорд так напился на банкете, что забрёл в женское крыло и проспал всю ночь в корзине для белья. Проснулся — ничего не помнит. А жене сказал, что это была спецоперация. — Он что, шпион? — Нет, просто дурак, — усмехнулся Седой. — Но дураки тоже иногда совершают героические поступки. По случайности. Соник хотел спросить, какие именно героические поступки может совершить пьяный лорд в корзине для белья, но передумал. Некоторые тайны замка должны остаться тайнами. — Ладно, — сказал он, возвращаясь в комнату. — Пойду дальше метаться. Это моё новое хобби. Метание по комнате. Развивает рефлексы. — Спокойной ночи, господин, — сказали стражники хором. — Соник, — поправил он. — И спокойной ночи. Дверь закрылась. Соник снова заходил по комнате. Но теперь — медленнее. И мысли его были не только о завтрашнем дне, но и о старом барсуке, который потерял жену, и о молодом волке, который ждал нового года, и о короле, который, возможно, тоже по кому-то скучал, но никогда в этом не признается. — Мы все по кому-то скучаем, — сказал Соник стене. — Мы все чего-то ждём. И все боимся, что не дождёмся. Или дождёмся не того. Стена промолчала. Соник лёг на кровать — поверх одеяла, в рубахе, не залезая под балдахин — и закрыл глаза. Сон не шёл. В голове крутились мысли — о Наклзе, о короле, о Сильвере, о жемчужине из Антлантики, о завтрашнем дне. — Я справлюсь, — сказал он в темноту. — Я быстрый. Я сильный. Я — Соник. Просто Соник. И в десятый раз за эту ночь он повторил это, как молитву, как заклинание, как обещание самому себе. — Я справлюсь. Звёзды за окном мигнули — то ли соглашаясь, то ли сомневаясь. Но Соник уже спал. И во сне он бежал. Не от кого-то. К кому-то. К Наклзу. К свободе. К себе настоящему — быстрому, дерзкому, живому, которого даже золотая клетка не могла сделать удобной игрушкой. А завтра был смотр. Завтра он увидит друга. Завтра начнётся что-то новое.