66-66

Гонку назначили на ночь. Разумеется. У людей, которые отмывали деньги через подпольные заезды, покупали поражения и подрезали тормозные магистрали, был врождённый вкус к дешёвому символизму. Днём их схемы выглядели бы жалко: грязная промзона, ржавые ограждения, нелегальные ставки, уставшие девушки с флагами, охрана в одинаковых чёрных куртках, богатые ублюдки в дорогих машинах и бедные идиоты, которые ставили последние деньги на чужую смерть. Ночью всё это хотя бы сияло. Ночью бетон казался сценой. Свет прожекторов резал дым. Шины оставляли чёрные подписи на асфальте. А белая Fairlady с номером 66-66 въехала на старт так, будто её привезли не на подставной заезд, а на казнь, где палачу забыли сказать, кто здесь жертва. Сугуру стоял в тени старого фургона, держа в руках планшет и шлем. Он не смотрел на толпу — на толпу смотрели те, кому нужно было впечатление. Те, кто жил аплодисментами, коэффициентами, ставками, короткими видео, визгом и слухами. Сугуру смотрел на цифры. Температура масла — нормальная. Давление топлива — ровное. Передняя тормозная магистраль — новая, держит идеально. Задние шины — прогреты, но не убиты. Карта — шестая, его. Не та, что была в машине раньше. Не та, что видел чужой модуль. Не та, что ждали люди Хаяси. Его карта. С ровным подъёмом наддува, чуть задушенной вершиной, более плотной серединой, мягче на перекладках, злее на выходах. Не для стенда, понтов или того, чтобы Сатору мог потом сказать “семьсот двадцать восемь” и смотреть, как у всех портится настроение. Для победы. Для этой трассы. Для этой ночи. Для человека, который чувствовал машину так, будто у него не было между телом и металлом никаких промежуточных деталей. Сатору подошёл сзади. Сугуру даже не обернулся. — Ты опять смотришь на цифры так, будто они тебя возбуждают. — Они лучше людей. — Но хуже целуются. — Смотря какие люди. — Гето, после прошлой ночи я должен оскорбиться? — После прошлой ночи ты должен молчать и беречь голос. Мне ещё слушать тебя в рации. Сатору тихо рассмеялся. Он был в белой гоночной куртке, без очков, с волосами, которые ветер уже успел растрепать так, будто сам город хотел засунуть пальцы в копну волос этой белой катастрофы. На шее — тонкий микрофон связи. На лице — улыбка Белого Годжо. Слишком яркая. Слишком наглая. Слишком показательная. Но теперь Сугуру видел под ней больше. И это бесило. Сильно мешало воспринимать его как просто дорогого клиента, которого очень удобно было бы однажды выгнать из гаража ногой. — Как машина? — спросил Сатору. — Готова. — А я? Сугуру наконец поднял глаза. — Ты слишком возбуждён. — Гонкой? — Собой. — Это хроническое. — Лечится унижением. — Ты пробовал. Мне понравилось. Сугуру медленно моргнул. — Сейчас не время. — Я знаю. — Ты точно знаешь? Сатору подошёл ближе. Слишком близко, конечно. Но теперь в этой близости была уже привычка. Наглая, быстрая, опасная — как будто меньше чем за двое суток они успели выработать свой собственный технический регламент: Сатору лезет в личное пространство, Сугуру делает вид, что сейчас его оттуда вышвырнет, никто не верит ни одному из них. — Я знаю, — сказал Сатору тише. — Сегодня они поставили всё не на моё поражение. Сугуру посмотрел на него внимательнее. — Знаешь? — У меня тоже есть люди с информацией. — Дорогие шкафы? — Очень дорогие. Один всё-таки с юридическим образованием. — Бедный. — Ставки распределены так, будто я не просто проигрываю. Будто я не финиширую. Сугуру сжал планшет. — Значит, ловушка на трассе. — Или в машине. — В машине я уже выгрыз всё чужое. — Красиво звучит. — Не отвлекайся. — Не могу. Ты сказал “выгрыз”. — Сатору. — Всё, молчу. Он действительно замолчал. На целых три секунды. Сугуру посмотрел на трассу. Сегодняшний маршрут собрали из портовой промзоны и выезда на старую серпантинную дорогу: старт между складами, две широкие дуги, узкая связка у контейнеров, длинная прямая вдоль воды, потом подъём, три сложных поворота, разворот у старой площадки и обратно вниз. Формально это был “парный показательный заезд” с фиксированными секторами и судьями. Фактически — идеальная мясорубка. Слишком много слепых зон. Слишком много мест, где можно сбросить масло, поставить машину прикрытия, дать ложный сигнал, включить глушилку, подрезать траекторию, зажать в отбойник. Слишком много мест, где Сатору должен был умереть красиво. — Я поеду рядом, — сказал Сугуру. Сатору повернул голову. — На байке? — Да. — Как споттер? — Как человек, который не доверяет никому из этого дешёвого цирка. — Ты не успеешь за мной. — Не льсти себе. — Сугуру. — Я не буду ехать твою траекторию. Я пойду внешними проездами и верхней сервисной дорогой. У меня будут камеры, метка, рация и твои логи. Если кто-то полезет в канал — я увижу. Если кто-то попробует перекрыть сектор — скажу. Если кто-то решит, что он умнее меня… Сугуру улыбнулся. — Он ошибётся. Сатору смотрел на него с таким лицом, что Сугуру стало жарко. Опять. Некстати. — Что? — спросил Сугуру. — Ты сейчас снова был очень красивый. — Господи, ты невозможен. — Он не поможет. — Я знаю. Проверял. Сатору наклонился ближе. — Ты правда поедешь за мной на байке? — Не за тобой. Рядом с тобой. — Разница? — За тобой едут те, кто пытается догнать. Рядом едут те, кому ты доверяешь. Сатору перестал улыбаться. Вот так, сразу. Сугуру уже почти пожалел, что сказал это вслух. Почти — потому что Сатору не стал делать из этого драму. Не сказал ничего мягкого. Не полез с благодарностью, которая испортила бы весь воздух между ними. Он просто взял Сугуру за запястье, большим пальцем коснулся ссадины, уже подсохшей у основания пальца. — Вернись целым, — сказал он. Сугуру усмехнулся. — Это моя реплика. — У тебя плохие права на неё. — У тебя плохие тормоза самосохранения. — Ты обещал поставить новые. — После гонки. — Значит, мне надо выиграть. — Тебе надо выжить. — И выиграть. — Да, — сказал Сугуру. — И выиграть. Сатору улыбнулся. Теперь уже Белый Годжо вернулся полностью — сияющий, наглый, богатый, бессмертный на вид. Лживый, конечно. Но красивая ложь тоже могла быть оружием. — Тогда смотри внимательно, механик. — На что? Сатору надел очки, хотя ночь и так была достаточно тёмной. — На то, как твоя настройка унижает их похоронный бюджет.

***

На старте пахло резиной, бензином, морем, перегретым металлом и чужими деньгами. Толпа гудела. Кто-то выкрикивал имя Сатору. Кто-то — наоборот, имя его соперника. Сегодня против Белого Годжо выставили чёрный Toyota Supra A80 с широким кузовом, огромным антикрылом и водителем по прозвищу Куросе. Машина была хорошей. Даже очень. Она не ощущалась как дешёвый понт или картонная угроза для публики. Под капотом, если верить слухам, стоял 2JZ на большом одиночном турбо, собранный грубо, зло, с чудовищной верхушкой и отвратительным характером ниже. Примерно то, что богатые зрители называли “монстром”, а хорошие механики — “если эта хрень не взорвётся до финиша, значит, сегодня милость богов распространяется и на тупых”. Куросе стоял у своей Supra, жевал зубочистку и смотрел на Сатору как на уже оплаченный труп. Сатору смотрел в ответ как на человека, которого скоро придётся разочаровать. Сугуру сидел на Yamaha у бокового выезда, шлем на колене, планшет закреплён перед рулём. В ухе — связь. — Проверка, — сказал он. В рации щёлкнуло. — Слышу тебя так ясно, будто ты опять у меня между ног и ругаешь проводку. Сугуру медленно закрыл глаза. — Сатору. — Что? Технически это было. — Ты на старте. — Я многозадачный. — Я сейчас выключу связь. — Не надо, я буду скучать. — Скучай молча. — Ты жестокий. — Ты пристёгнут? — Да. — Температуры? — Масло девяносто шесть. Охлаждайка восемьдесят девять. Давление нормальное. Тормоза живые. Я красивый. — Последний параметр неважен. — Ложь. Сугуру невольно улыбнулся. Потом увидел на экране первый скачок сигнала, и улыбка исчезла. — Сатору. — Вижу. — Они пингуют старый модуль. — А он? — Врёт, что всё ещё подключён. — Хороший мальчик. — Если это было мне, я приеду и сломаю тебе вторую половину характера. — У меня нет второй половины. Там только ты уже ковырялся. — Не отвлекайся, белая проблема. На старт вышла девушка с флагом, и толпа стала громче. Сугуру опустил визор. Мир стал уже чётче. Синий интерфейс, чёрный асфальт, белая Z впереди, чёрная Supra рядом. Голос ведущего сорвался в микрофон: — Белый Годжо против Куросе! Один заезд! Портовый маршрут! Победитель забирает банк! Ложь. Победитель забирал не банк. Победитель забирал право дожить до утра и испортить очень богатым людям расчёты. Флаг поднялся. Сугуру увидел, как Сатору положил левую руку на руль, правую — на кулису. Как чуть повернул голову. Не к Supra. К нему. Словно знал, где именно Сугуру стоит в темноте. — Смотри, — сказал Сатору по связи. Флаг упал, и белая Fairlady сорвалась с места не нетерпеливо быстро, а именно правильно быстро. Сатору не стал выигрывать старт грубой мощностью. Supra рванула резче, одиночное турбо, большой наддув, задние шины коротко сорвались, чёрный кузов метнулся вперёд на полкорпуса. Толпа взорвалась. Сатору не дёрнулся. Сугуру видел по телеметрии: дроссель не в пол. Сцепление дозировано. Обороты в нужной зоне. Он дал Куросе поверить, что тот взял первый сектор. — Не жадничай, — сказал Сугуру. — Я не жадничаю. Я обижаю. — Потом обидишь. Сейчас держи третий. — Да, механик. Перед первой дугой Supra пошла шире, пытаясь занять линию. Сатору вошёл позже. На экране у Сугуру дроссель открылся до семидесяти процентов, потом короткий сброс, сцепление, перекладка — Fairlady ушла боком в дугу так чисто, что толпа с правой стороны замолчала на полсекунды, будто не сразу поняла, что увидела. Голубые глаза на белом кузове мелькнули в дыму. Шесть глаз, нарисованных на машине, смотрели прямо в бок Supra. Сатору держал угол меньше, чем обычно. Экономил резину. Слушался. Сугуру почти сказал “хорошо”. Не сказал, потому что Сатору бы немедленно стал невыносимым. — Второй сектор чистый? — спросил Сатору. Сугуру вывел камеры. — Пока. — “Пока” звучит сексуально только в постели. — В гонке оно звучит как “не умри”. — Тоже заводит. — Сатору. — Молчу. Supra попыталась закрыть вход в связку у контейнеров. Сатору ушёл глубже, почти в грязную часть трассы. — Не туда, — резко сказал Сугуру. — Вижу. — Там пыль. — Вижу. — Не геройствуй. — Доверяй. Fairlady вошла в грязную внешнюю линию. Сугуру хотел выругаться, но не успел. Сатору не стал бороться с потерей сцепления. Он использовал её. Поставил машину боком раньше, чем колёса сами сорвались бы, дал задней оси уйти, поймал перед, выровнял угол газом — и проскользнул вокруг контейнерной связки с такой наглой лёгкостью, что пыль за машиной поднялась красивым серым хвостом. Supra на чистой линии оказалась быстрее на входе и медленнее на выходе. — Блядь, — сказал Сугуру. — Это было восхищённое? — Это было “я позже тебя убью”. — Но восхищённо. — Не отвлекайся. Длинная прямая. Не пускай его слева. — Он не успеет. — Сатору. — Я сказал — не успеет. Белая Z вышла на прямую. Вот здесь Supra должна была быть сильнее. Большая турбина, грубая верхняя мощность, прямая вдоль воды — идеальное место, чтобы чёрная машина сожрала расстояние и показала зрителям, что красота Сатору стоит меньше, чем цифры на графике. Куросе так и подумал. Сугуру увидел, как Supra пошла на обгон, и в тот же момент на экране мигнул канал. Чужой сигнал. Не из машины — с трассы. — Глушилка справа, — сказал Сугуру. — Перед складом. Могут резать связь и маяки. — Принял. — Я ухожу туда. — Нет. — Не командуй. — Это моя реплика. — Украл. Сугуру сорвался с места. Yamaha рявкнула, заднее колесо коротко скользнуло по пыльному бетону, и байк ушёл по боковому проезду, параллельно основной трассе. Ветер ударил в шлем. Свет прожекторов резал визор. Где-то слева ревели машины, толпа, деньги, смерть и Сатору. Сугуру не смотрел туда. Он смотрел на мигающую точку. Глушилка стояла у склада на крыше старого погрузчика. Дёшево спрятана. Достаточно, чтобы на несколько секунд сбить связь, когда машины войдут на подъём. А там — слепая зона, серпантин, ловушка. — У тебя двадцать секунд до подъёма, — сказал Сугуру. В ответ — треск. Связь начала сыпаться. — Сатору? Шум, потом голос, искажённый помехами: — …слышу… хреново… красиво едешь? — Я сейчас красиво кого-то уебу. — Люблю… когда… планы… Связь оборвалась. Сугуру выругался так, что сам бы оценил, будь у него время. Он выжал газ. Yamaha прыгнула через трещину в бетоне, ударила подвеской, но удержалась. Сугуру вышел к погрузчику справа, увидел рядом двоих людей. Один уже держал телефон, второй смотрел на трассу. Они не ожидали байк. Тем более байк, который летел на них без фар, но с намерением, читаемым без перевода. Первый успел повернуться. Сугуру даже не тормозил до конца. Подножкой ударил его в бедро, сбил с ног, пустил байк боком, поймал, поставил, спрыгнул почти на ходу. Второй полез за чем-то под куртку. Сугуру ударил его шлемом в лицо, и тот сел на асфальт. — Плохая идея, — сказал Сугуру и наступил на глушилку. Хруст платы был прекрасен. Связь ожила сразу. — …ругался или это помехи? — донёсся голос Сатору. Сугуру поднял обломок устройства, посмотрел на него и бросил в сторону. — Это был я. — Горячо. — Подъём через три секунды. Слева чисто. Справа не доверяй. — Принял. Сугуру снова сел на байк. На основной трассе Fairlady и Supra уже входили в подъём. Supra была впереди на полкорпуса. Толпа орала так, будто именно это и было началом конца. Сугуру видел другое — Сатору держался за чёрной машиной не потому, что не мог обойти, а потому что ждал. — Не засыпай за ним, — сказал Сугуру. — Я наслаждаюсь видом. — Там чёрная Supra с уродским антикрылом. — Я говорю о том, как он сейчас уверует в себя, а потом умрёт внутри. — Сатору. — Да-да. Без смерти. Только унижение. Верхний серпантин встретил их холодным асфальтом. Сугуру шёл по сервисной дороге выше, видел трассу кусками между ограждениями и деревьями. Белая Z и чёрная Supra мелькали внизу, как две злые мысли: одна грубая, вторая ослепительно точная. Первый поворот подъёма Supra прошла шире, мощнее. Сатору — уже, чище. Второй — рядом. Третий был тем самым. Слепая правая дуга, где на тестовом заезде байк пытался прижать их к ограждению. Сугуру заранее посмотрел на камеру и увидел блеск. — Масло, — сказал он. — Где? — Вход в третий. Внутренняя линия. Не бери апекс. — А Куросе? Сугуру посмотрел вниз. Supra шла первой, именно по внутренней линии. — Он либо знает, либо его тоже списали. — Как печально. — Сатору, не лезь туда. — Я не лезу. — Ты думаешь лезть. — Я думаю красиво выиграть. — Красиво выиграть можно живым. — Спорное утверждение, но сегодня доверюсь специалисту. Supra вошла в третий поворот. Заднее колесо поймало масляную полосу, машину резко повело. Куросе спас её — надо отдать ему должное, водитель он был не мусор. Руль, газ, грубая коррекция, чёрный кузов мотнуло, но он удержал машину от разворота. Цена — потеря скорости и ширина выхода. Сатору не пошёл внутрь, он ушёл снаружи. Ужасно широко. Так широко, что зрители на верхнем ограждении взвыли, уверенные, что Белый Годжо сейчас просто сорвался в отбойник. Сугуру смотрел на телеметрию и почти не дышал. Скорость — выше безопасной. Угол — слишком большой. Дроссель — ровный. Сцепление — коротко. Тормоз — касание. Блядь. Он знал, что увидит, ещё до того, как белая Fairlady вышла из дыма. Сатору поставил машину по внешней кромке, использовал чистый кусок асфальта у самого ограждения, удержал занос миллиметрами и прошёл Supra снаружи, белым боком, голубыми глазами по ливрее, в дыму, свете и таком наглом издевательском угле, что это было уже не вождение. Это было оскорбление. Личное. Финансовое. Эстетическое. Supra осталась внутри, потеряв скорость. Fairlady вышла первой. Толпа взорвалась. Сугуру услышал это даже через шлем. — Сатору, — сказал он. — Что? — Ты ебанутый. Сатору счастливо рассмеялся. — Но было красиво? Сугуру хотел не отвечать. Очень хотел. — Красиво, — сказал он. — Повтори. — Не наглей. — Поздно. — Вниз не расслабляться. У них ещё есть сектора. — Да, механик. На спуске трасса становилась быстрее и опаснее. Здесь машина, выигравшая подъём, могла всё потерять. Тормоза грелись, шины уставали, вес перелетал вперёд, задняя ось становилась легче, и любая самоуверенность превращалась в белый или чёрный обломок у барьера. Сатору мгновенно изменил стиль. Больше никакой издёвки на грани ради зрителей. Он стал экономнее, точнее. Входил позже, гасил скорость ровно настолько, сколько надо, отпускал машину только там, где асфальт позволял, и не давал Supra ни одного честного шанса. Но нечестные ещё оставались. На экране у Сугуру опять мигнул чужой сигнал. На этот раз не глушилка, а команда. — Впереди движение, — сказал Сугуру. — Где? — Нижний сектор. После контейнерной связки. Кто-то выводит машину на трассу. — Перекрытие? — Похоже. — Сколько? Камера поймала фары. Один старый фургон медленно выкатывался поперёк дороги там, где Fairlady должна была выйти из последней широкой дуги перед финишной прямой. Если Сатору останется на обычной траектории — удар. Если сбросит слишком резко — Supra догонит. Если уйдёт внутрь — там грязная зона и бетонные блоки. — Фургон, — сказал Сугуру. — Нижняя дуга. Он перекрывает выход. — Вижу? — Ты ещё не видишь. У тебя пять секунд. — Решение? Сугуру смотрел на карту, на камеры, на скорость, на угол. На то, как белая точка Fairlady летела вниз, а чёрная Supra висела позади, ждала ошибки, давила, подталкивала к единственному “правильному” выходу — туда, где уже вставал фургон. Сугуру увидел решение. Плохое, но решение. — Не выходи на обычную, — сказал он. — Режь через внутреннюю. Там узко. После блока — сразу перекладка влево. Нужен короткий ручник и сцепа, иначе тебя развернёт. — Сколько места? — Мало. — Насколько мало? — Ламбо-петли пожалеют, что родились. Сатору рассмеялся. — Ты умеешь вдохновлять. — Сатору. — Да? — Доверься мне. Пауза. На этот раз без шутки. Потом: — Уже. Fairlady вошла в нижний сектор. Сугуру видел её сверху: белая вспышка между контейнерами, дым, задние фонари, голубая ливрея, которая в свете прожекторов выглядела почти живой. Supra шла следом и чуть левее, рассчитывая вытолкнуть Сатору на привычный выход. Фургон выкатился окончательно. Толпа впереди сначала не поняла, а потом кто-то закричал. Сатору не тормозил в пол, он сделал то, что Сугуру сказал — ушёл внутрь. Между бетонным блоком и фургоном действительно было мало места. Слишком мало для нормального человека. Слишком мало для Z33 с расширенными арками. Слишком мало для белой машины, которая уже неслась в заносе, дымя задними шинами и удерживая угол так близко к катастрофе, что даже Сугуру на секунду захотел сказать “сбрось”, но не сказал, потому что Сатору уже был внутри движения. Короткий ручник. Сцепление. Газ. Руль. Fairlady скользнула в узкий просвет, почти чиркнула передним бампером по бетонному блоку, заднее крыло прошло в сантиметрах от фургона. Ламбо-петли действительно могли бы молиться, если бы не были безвкусным механизмом с завышенной самооценкой. На выходе машину начало разворачивать. Вот он — момент. Тот самый, ради которого кто-то убил механика, резал тормоза, ставил модуль, гнал байк, лил масло, выкатывал фургон. Момент, когда Белый Годжо должен был стать красивой ошибкой. Сатору поймал машину. Сугуру увидел это в цифрах раньше, чем глазами: ровная подача, отсутствие провала, та самая средняя зона, которую он переписал ночью, мягкий приход тяги вместо грубого удара. Машина не взбесилась, не пыталась сорваться и не провалилась — она послушалась. Сатору держал её телом. Сугуру держал её картой. Fairlady выстрелила из узкого просвета боком, в дыму, белая, злая, с голубыми глазами на ливрее, которые будто смотрели прямо на фургон и говорили: промахнулись, суки. Supra не успела. Куросе ударил по тормозам, чтобы не влететь в фургон, его зад повело, машину поставило поперёк, толпа взревела, кто-то побежал, кто-то засмеялся, кто-то понял, что только что потерял очень много денег. Сатору вышел на финишную прямую один. Сугуру уже мчался параллельно по боковой дороге. — Финиш, — сказал он в связь. — Вижу. — Не расслабляйся. — Я никогда. — Ложь. — После финиша можешь проверить лично. — Сатору. — Да? — Выиграй уже эту чёртову гонку. Белая Fairlady пошла по прямой издевательски быстро. Сатору мог бы сбросить. Мог бы просто пересечь линию. Мог бы выиграть аккуратно и умно, потому что после такого заезда любой нормальный человек выбрал бы сохранность машины, нервов и внутренних органов. Сатору, конечно, не был нормальным. Он перед самой финишной зоной бросил машину в широкий контролируемый занос. Толпа заорала. Белая Z пошла боком, дым ударил из-под задних шин, голубые шесть глаз на кузове прошли через свет прожекторов так ярко, будто машина на секунду стала не машиной, а подписью на чужом провале. Сатору держал её поперёк финишной линии, руль вывернут, газ ровный, мотор рычит, номер 66-66 мелькает в дыму, и всё это выглядело настолько неприлично красиво, что даже те, кто ставил против него, на секунду забыли злиться. Он пересёк финиш боком. Не потому что надо было, а просто потому что мог. Сугуру затормозил у внешнего ограждения и снял шлем. Мир гремел. Люди орали. Кто-то ругался. Кто-то требовал пересчёта. Кто-то уже понял, что банк, схема, коэффициенты и похоронный план только что пошли нахуй в белом дыму и голубой ливрее. Fairlady остановилась в центре площадки, дверь поднялась вверх. Сугуру посмотрел на неё. Даже сейчас. Даже после такого. — Ненавижу, — сказал он себе под нос. Сатору вышел из машины. Белый, растрёпанный, сияющий, совершенно невыносимый. И посмотрел не на толпу, ведущего или людей с их ебучими ставками на смерть. Он посмотрел на Сугуру. Через дым, свет, шум и чужой проигрыш Сатору шёл к нему так, будто только что выиграл не гонку, а право не делать вид, что это всё ещё просто клиент и механик. Сугуру остался у байка, потому что если пойдёт навстречу, это будет слишком очевидно. Сатору всё равно подошёл. — Ну? — спросил он. — Что “ну”? — Скажи. — Что? — Что я охуенно езжу. Сугуру посмотрел на его белые волосы, улыбку и грязь на щеке. На то, как его руки ещё чуть дрожали после заезда, хотя лицо делало вид, что он бессмертен и вообще заехал сюда по пути за десертом. — Ты охуенно ездишь, — сказал Сугуру. Сатору улыбнулся шире. — Ещё. — Не наглей. — Я выиграл гонку, которую нельзя выиграть. — С моей картой. — Нашей картой. Сугуру хотел ответить, но Сатору вдруг сделал шаг ближе и тихо сказал: — Я почувствовал её. Сугуру замолчал. — На выходе после фургона, — продолжил Сатору. — Она должна была сорваться. Раньше сорвалась бы. Я знаю. Я уже приготовился ловить грязно, через силу. А она… Он посмотрел на белую машину, улыбка стала другой. — Она пошла за мной. Сугуру медленно выдохнул. — Потому что я сказал ей, как. Сатору посмотрел обратно. — А мне? — Тебе я орал в рацию. — Нет, — Сатору приблизился ещё на полшага. — Мне ты сказал раньше. Вокруг всё ещё орали люди, но рядом с ними стало тихо. Сугуру понял, что Сатору говорит не про финиш, не про фургон, не про “доверься мне” на нижней дуге. Он говорит про гараж. Про закрытые ворота. Про “как тебе нравится”. Про руки. Про то, что доверие иногда начинается не с красивой клятвы, а с темпа, сцепления, тормозной магистрали и человека, который спрашивает не потому, что боится сломать, а потому что хочет настроить точно. — Не делай из этого романтику, — сказал Сугуру. — Поздно. — Сатору. — Что? — Ты весь в дыму, на тебя смотрит половина подпольного порта, за нами, вероятно, сейчас придут люди, потерявшие очень много денег, и я всё ещё держу в руке шлем, которым могу разбить тебе лицо. Сатору улыбнулся. — А хочешь? — Иногда. — Сейчас? Сугуру посмотрел на него. — Сейчас хочу проверить машину. — Ложь. — В том числе. Сатору рассмеялся, толпа за их спинами резко изменила звук. Сугуру повернул голову, услышал как к финишной площадке подъезжали три машины. Не гоночные тачки, а чёрные внедорожники, не из людей Сатору. Из тех, кто приезжал не поздравлять. Сатору тоже увидел, но улыбка с его лица не исчезла — она стала хуже. — Хаяси? — спросил он. Сугуру посмотрел на номера. — Или Косака. Или те, кто выше. — Отлично. — Нет, не отлично. — Сугуру, я только что выиграл гонку, которую нельзя выиграть. Они не могут сразу уйти. Им нужно сделать вид, что у них всё ещё есть контроль. — А у них есть? Сатору посмотрел на него, потом на белую Fairlady в дыму, потом снова на Сугуру. — Нет. Сугуру опасно улыбнулся. — Тогда сделаем так, чтобы они это поняли. — План? — Ты садишься в машину. — А ты? Сугуру надел шлем. — Я поеду рядом. Сатору смотрел на него несколько секунд, потом улыбнулся так, что у Сугуру внутри что-то дёрнулось раздражающе живое. — Рядом, — повторил он. — Да. — Не за мной. — Не начинай. — Уже начал. — Сатору. — Да, механик? Сугуру сел на Yamaha и завёл двигатель. — Выезд через северные склады. На третьей развилке уйдёшь вправо. Не газуй до моего сигнала. И если ещё раз пересечёшь финиш боком без необходимости… — Что? Сугуру опустил визор. — Я найду, чем заткнуть тебе рот уже не так нежно. Сатору расхохотался и побежал к Fairlady, прыгнул в салон, и белая дверь поднялась вверх, как крыло какой-то совершенно невозможной, безвкусной, прекрасной твари. Через секунду мотор зарычал. Сугуру выехал первым, между толпой и чёрными внедорожниками, белая Fairlady двинулась следом. Голубые глаза на ливрее прошли сквозь дым. Ставки были распределены. Финал был куплен. Белый Годжо должен был проиграть или разбиться. Вместо этого он выиграл. Красиво. Издевательски. И теперь у него был механик, который ехал рядом. А это, как очень скоро должны были понять все, кто ставил на его смерть, было уже не финансовой ошибкой. Это был технический просчёт.