66-66

Тормоза Сугуру перебрал молча. Это было хуже, чем если бы он матерился. Сатору уже успел выучить разницу. Когда Сугуру матерился, это значило, что мир всё ещё держится на резьбе, ключах, нормальной злости и его личном презрении к криворуким уёбкам. Когда Сугуру замолкал, это значило, что где-то внутри он уже отсортировал людей по категориям: тех, кого можно оставить жить, тех, кого можно оставить жить временно, и тех, чьи имена он запоминал так же аккуратно, как характеристики машины. Сейчас он молчал. Белая Fairlady стояла на подъёмнике, переднее правое колесо было снято, старая магистраль лежала на металлическом подносе, как улика. Новая армированная линия уже встала на место, тормозная жидкость была заменена, система прокачана, педаль проверена. Сугуру проверял ещё раз. Потом ещё. Потом в третий раз, потому что он, видимо, верил в Бога примерно так же сильно, как в “да я нормально поставил, братан, чего ты”. Сатору сидел на низком верстаке рядом и, что удивительно, почти не мешал. Почти. — Если ты ещё раз проверишь это соединение, оно начнёт платить тебе алименты, — сказал он наконец. Сугуру не повернул головы. — Если ты ещё раз откроешь рот, я начну прокачку системы с тебя. — Грязно. — Буквально. — Всё равно грязно. — Ты неизлечим. — Зато дорогой. — Цена ремонта растёт. — Мне нравится, когда ты говоришь о деньгах с таким лицом, будто собираешься меня ограбить и назвать это диагностикой. Сугуру затянул крепление, медленно выпрямился и посмотрел на него. На лице у Сатору всё ещё была эта проклятая улыбка. Уставшая, но живая. Белые волосы растрепались, куртка была брошена на соседний стул, рукава футболки слегка задрались на плечах, на переносице сидели очки, которые он надевал и снимал уже, кажется, просто чтобы бесить. После серпантина, поджога, автомойки, сломанного мизинца чужому идиоту, надрезанной тормозной магистрали и двух часов у подъёмника Сатору всё ещё умудрялся выглядеть как самая неприлично дорогая проблема в боксе. Сугуру поставил ключ на поднос. — Встань. — О, наконец-то. — Проверишь педаль. — Разочарование года. — Сатору. — Уже иду, мой жестокий технический надзиратель. Он спрыгнул с верстака и сел за руль. Дверь, конечно, поднялась вверх. Сугуру посмотрел на неё. — Не начинай, — сказал Сатору из салона. — Я даже не открыл рот. — Ты посмотрел на неё так, будто уже пишешь приговор. — Она сама себя написала. — Ламбо-петли — это искусство. — Ламбо-петли на Z33 — это крик о помощи, который кто-то оплатил банковским переводом. Сатору рассмеялся и нажал на педаль тормоза. Сугуру присел у магистрали, проверяя давление и утечки. — Ещё раз. Сатору нажал. — Держи. — Держу. — Сильнее. — Сугуру, ты делаешь это нарочно. — Сейчас — нет. — А обычно? — Обычно ты сам подставляешься. — Я стараюсь. — У тебя получается. Сугуру провёл пальцами по соединению. Сухо. Чисто. Давление ровное. Новая линия держала. Хорошо. Он выдохнул только теперь. И Сатору, разумеется, заметил. — Починил? — спросил он. — Починил. — Машина жива? — Машина жива. — А я? Сугуру поднял глаза. Сатору смотрел на него из салона, ладони на руле, очки чуть ниже, голубые глаза открыты настолько, что становилось почти неприятно спокойно. Словно он действительно ждал ответа не для шутки. Сугуру вытер руки ветошью. — Ты пока под вопросом. — Обидно. — Обнадёживающе. — Для кого? — Для меня. Сатору улыбнулся. Медленно. Не так, как раньше. Не для провокации. Точнее, не только для неё. За воротами гаража стояли люди Сатору. Два чёрных внедорожника. Дорогие шкафы с оружием, юридическим образованием и, возможно, базовым пониманием, что в бокс Сугуру Гето без приглашения лучше не входить. Снаружи был порт, Хаяси, Косака, ставки, чужие деньги, мёртвый механик, байкер с плохой техникой и кто-то, кто всё ещё думал, что Белого Годжо можно убрать аккуратно. Внутри были они. Белая Fairlady. Тёплый мотор. Запах тормозной жидкости, металла, резины, масла, дыма и усталости. Сугуру подошёл к стене и нажал кнопку. Ворота поползли вниз. Сатору повернул голову. — Закрываешься? — Да. — От моих людей? — От всех. Металл опустился с тяжёлым стуком. Сугуру включил внутренний замок. Потом второй. Потом третий, механический, старый, с таким звуком, который говорил: если кто-то теперь попробует войти, сначала он пообщается с дверью, потом с Сугуру, и дверь, возможно, будет милосерднее. Сатору вышел из машины. На этот раз не сказал ничего про первое свидание. Не сказал ничего про романтику. Просто стоял у поднятой двери Fairlady и смотрел. — Что? — спросил Сугуру. — Ты закрыл гараж изнутри. — У тебя хорошее зрение. — Изумительное. — Тогда пользуйся и не задавай тупых вопросов. Сатору снял очки. Положил их на крышу машины. — Я пытаюсь понять, это ради безопасности или потому что ты наконец решил найти, чем закрыть мне рот. Сугуру медленно вытер руки ещё раз. Аккуратно. Палец за пальцем. Сатору наблюдал за этим движением слишком внимательно. Как будто это тоже было частью настройки. Как будто Сугуру не стирал с кожи тормозную жидкость, а тянул время за горло. — Ты очень хочешь выяснить? — спросил Сугуру. — Я с трёх утра веду себя настолько отвратительно, чтобы выяснить. — Да, — Сугуру кивнул. — Это было заметно. — И? — И я терпел. — Благородно. — Профессионально. — А сейчас? Сугуру бросил ветошь на верстак. Тихий шлепок ткани почему-то прозвучал громче, чем двигатель на холостых. — А сейчас тормоза держат, гараж закрыт, твои люди снаружи, мой инструмент цел, и я очень устал от твоего пиздежа. Сатору улыбнулся. Слишком довольно. — Наконец-то. Сугуру подошёл к нему. Не быстро. Сатору не двигался. Только смотрел, и от этого в боксе становилось теснее с каждым шагом. Лампа над подъёмником гудела тихо, белый кузов Fairlady отражал их силуэты криво, синие глаза на ливрее смотрели из полумрака, будто машина тоже ждала, кто первым сорвётся. Сугуру остановился прямо перед ним. — Последний шанс замолчать самому. — Нет. — Ясно. Сатору открыл рот, наверняка чтобы сказать что-нибудь невозможное, мерзко-остроумное, дорогое, пошлое. Сугуру взял его за подбородок и поцеловал. Сатору замолчал. Не как человек, который всю жизнь умел держать последнее слово между зубами. Он просто сбился. На долю секунды — совершенно. И именно это оказалось самым грязным за всю ночь. Первый поцелуй не вышел осторожным. Никакой мягкой разведки, никакого нежного “можно?”, потому что “можно?” уже было во всём: в том, как Сатору не отступил, когда Сугуру подошёл; в том, как он снял очки; в том, как замолчал за мгновение до касания; в том, как его пальцы сразу вцепились в край футболки Сугуру, будто он боялся не потерять равновесие, а упустить момент. Сугуру целовал его зло. Горячо. Так, будто наконец нашёл своим языком правильный инструмент для самой раздражающей неисправности в мире. Сатору ответил почти сразу — резко, голодно, с тем же безумным талантом, с которым вёл машину боком по серпантину: сначала поймал ритм, потом начал спорить, потом попытался перехватить контроль. Сугуру не дал. Он прижал Сатору спиной к боку Fairlady, и тот коротко выдохнул ему в рот от слишком явного удовольствия, от удара лопатками в тёплый белый металл, от чужой ладони на горле, не сжимающей, а удерживающей. — Вот, — сказал Сугуру низко, отрываясь на пару сантиметров. — Нашёл. Сатору открыл глаза. Губы у него были уже слишком красные. — Что? — Чем заткнуть твой вечный пиздёж. Сатору рассмеялся прямо ему в рот. — Слабовато, Гето. Меня надолго не хватит. — Тогда буду повторять. — Угрожаешь? — Работаю. Сугуру поцеловал его снова. На этот раз Сатору встретил жёстче. Обеими руками вцепился в его волосы у затылка, притянул ближе, и поцелуй из злого стал почти неприлично живым: с дыханием, которое сбивалось не вовремя; с зубами, которые цепляли нижнюю губу; с языком, который уже не спрашивал разрешения, а проверял, сколько можно взять, прежде чем второй ударит в ответ. Сугуру ударил бедром вперёд, рукой на талии, второй — ниже, смяв плотную ткань джинсов так, что Сатору наконец перестал смеяться. Сразу. Глухо втянул воздух. Сугуру улыбнулся у его губ. — О. — Не смей. — Что, Сатору? — Делать вид, что ты удивлён. — Я не удивлён. Я уточняю масштаб катастрофы. — Масштаб, — Сатору провёл рукой по его спине, сжал ткань куртки, — можешь оценить руками. — Уже. Сугуру сделал именно это. Не грубо и не сразу до конца, но достаточно уверенно, чтобы Сатору снова упёрся затылком в белый кузов и закрыл глаза на одну секунду дольше, чем хотел. Джинсы под ладонью были плотными, тёплыми, и через них слишком явно чувствовалось, насколько все его слова про “мне нравится, когда командуешь” не были просто словами. — Ты охуел провоцировать меня весь день, — сказал Сугуру. — Да. — В машине. — Да. — Под капотом. — Да. — Когда я чинил тормоза, которые тебе пытались убить. — Сугуру… — И теперь вдруг такой тихий? Сатору открыл глаза. Тёмные уже не от цвета — от того, что внутри расширилось, разогрелось, поплыло. — Я не тихий, — выдохнул он. — Я выбираю, какую мерзость сказать первой. Сугуру сжал под ширинкой сильнее. Сатору не сказал ничего, только резко вдохнул. Сугуру наклонился к его уху. — Выбирай быстрее. Мне нравится, как ты затыкаешься. — Мудак. — Наконец-то коротко. — Самодовольный, страшный, охуенно красивый мудак. — Вот. Уже лучше. Сатору дёрнул его ближе за ремень. — Моя очередь. — Ты уверен? — Нет. Но я богатый. Куплю уверенность по дороге. Сугуру рассмеялся, но смех оборвался, когда пальцы Сатору оказались у застёжки его джинсов. Не торопливые. Наглые — да, но не суетливые. Сатору смотрел ему в глаза, пока расстёгивал ремень, и вся его прежняя болтовня вдруг собралась в одно очень ясное движение: “я провоцировал, потому что хотел именно этого; я смеялся, потому что иначе полез бы раньше; я не слепой, Сугуру, я всё видел”. — Слишком быстро? — спросил Сатору. Сугуру замер. Не потому что вопрос был неожиданным, а потому что он прозвучал без шутки. Сатору Годжо, который мог превратить в грязную реплику даже тормозную магистраль, сейчас держал руку у его пояса и спрашивал нормально. Не осторожно до сладости, не хрустально, не так, будто Сугуру мог рассыпаться от желания. А просто — уважая. Как на тестовом заезде, когда он спросил про серпантин и действительно остановился бы, если бы Сугуру сказал “нет”. Сугуру вдруг захотел поцеловать его уже не чтобы заткнуть. Просто. И это было опасно. — Нет, — сказал он. — Не слишком. Сатору улыбнулся краем рта. — Хорошо. — Но если начнёшь говорить больше, чем делать, я передумаю. — Тогда я буду делать и говорить. Я талантливый. — Ты невыносимый. — Но ты всё ещё здесь. — Потому что ты редкая конфигурация. Сатору на секунду застыл. Вот так. Снова. Сугуру уже понял, куда попадает эта фраза. Не в эго, в привычную зону “я красивый, богатый и все меня хотят”, а глубже — туда, где Сатору не хотели как имя, машину, деньги, победу или проблему. Туда, где его видели. Сугуру наклонился ближе. — И если уж я взялся за настройку, — сказал он почти тихо, — я не люблю работать вслепую. Сатору шумно выдохнул. — Что тебе нужно знать? — Темп. Сатору моргнул. — Что? — Как тебе нравится. Быстрее, медленнее, сильнее, мягче. Когда остановиться, когда не останавливаться. На лице Сатору впервые за всю ночь мелькнуло что-то почти растерянное. Растерянное не значит невинное. Нет, с невинностью у него были отношения примерно как с заводской подвеской на его Fairlady: когда-то, возможно, существовала, но давно снята за ненадобностью. Он удивился не вопросу, а тому, как вопрос был задан. Сугуру не превращал его в стекло, не делал вид, что они в нежной драме под дождём. Он стоял перед ним с тёмным взглядом, разогретым дыханием, одной рукой всё ещё бесстыдно удерживая его через джинсы, и спрашивал так, как спрашивал бы про машину: чтобы сделать хорошо, точно, без дешёвой самоуверенности. Сатору улыбнулся медленно, но уже не насмешливо. — Ты, — сказал он, — очень страшный человек, Гето Сугуру. — Ответ. — Сначала сильнее. Сугуру уверенно нырнул рукой глубже и сделал, как сказали. Сатору закрыл глаза. — Потом медленнее. Не отпускай сразу. И если я начинаю слишком много говорить… — Начинаешь? — Заткни меня. — Уже умею. — Да, блядь, я заметил. Сугуру поцеловал его снова. Теперь уже иначе. Медленнее. Глубже. Дольше. И рука работала в том же ритме — через ткань, но уже достаточно откровенно, чтобы Сатору перестал пытаться держать лицо. Он всё ещё провоцировал, конечно. Шептал что-то в поцелуй, грязно смеялся, кусал Сугуру за губу, то тянул его ближе, то пытался перехватить контроль. Но каждый раз, когда Сугуру менял темп, Сатору сбивался. Каждый раз. И когда рука скользнула под ткань, обхватив и двигаясь еще увереннее, Сатору окончательно повело. Сугуру быстро решил, что это ему очень нравится. — Ненасытный, — сказал он между поцелуями. — Я? — Сатору хрипло рассмеялся. — Ты держишь меня за задницу второй рукой так, будто пытаешься выяснить заводские характеристики. — Уже выяснил. Заводские хороши. Настройки испорчены. — Починишь? — Развратная ты сука. — Это “да”? — Это “молчи”. Сатору не замолчал — он расстегнул джинсы Сугуру. Сугуру вдохнул так резко, что Сатору расплылся в улыбке мгновенно. — О. — Не радуйся. — Поздно. — Сатору. — Ты тоже не такой спокойный, каким притворяешься. — Я хотя бы притворяюсь убедительно. — Уже нет. Рука Сатору скользнула под ткань. Сугуру на секунду закрыл глаза. Слишком хорошо и сразу. Потому что Сатору, конечно же, оказался не только болтливым. Он слушал, смотрел, запоминал. Пробовал так, как вёл машину: сначала нагло, потом точнее, потом вдруг почти идеально, будто внутри него был встроен какой-то проклятый датчик реакции. Сугуру сжал его бедро сильнее. — Быстро? — Нет. — Сильнее? Сугуру открыл глаза. Сатору смотрел прямо на него. И вот теперь настала очередь Сугуру неприятно оценить, насколько сильно его пробивает эта внимательность. Вся грязь, весь пиздёж, все провокации — и поверх этого нормальный вопрос, в котором не было снисходительной нежности. Только желание сделать правильно. — Сильнее, — сказал Сугуру. — Потом отпусти. Потом снова. Не держи один ритм. Сатору улыбнулся. — Командуешь даже так. — Ты жалуешься? — Нет. Запоминаю. — Ещё. — Что? Сугуру наклонился к его уху. Сказал тише, уже совсем неприлично, но всё ещё без лишних слов — движением, давлением, короткой инструкцией, от которой Сатору на секунду перестал улыбаться и посмотрел на него снизу вверх так, будто в гараже стало слишком мало воздуха. — Блядь, — сказал Сатору почти с уважением. — Вот это ты сейчас сказал. — Ты хотел грязно. — Я хотел, но не ожидал, что ты такой талантливый ублюдок. — Учись. — Я быстро учусь. Он правда быстро учился. Через пару минут гараж уже перестал быть местом, где чинили тормоза, снимали логи и обезвреживали ловушки. Он стал тесным, тёплым, шумным от дыхания, от тихих ударов спиной Сатору о белый кузов, от скрипа подошв по бетону, от звона ключа, который кто-то задел локтем и смахнул с подноса. Сугуру не сразу понял, что это был он. Сатору рассмеялся ему в рот. — Инструмент уронил. — Заткнись. — Механик потерял контроль. Сугуру поймал его за подбородок, заставил поднять голову. — Механик решает, где контроль можно отпустить. Сатору перестал смеяться. Вот теперь. Вот теперь его действительно пробило. Не от руки, которая двигалась слишком точно, не от поцелуя, который не хотелось заканчивать, не от давления, которое было чертовски приятным, и не от того, что Сугуру держал его у машины так, будто это было самое естественное место в мире для богатого белого бедствия с номером 66-66. От фразы. От спокойствия. От тёмного взгляда Сугуру, в котором больше не было ни клиента, ни механика, ни опасности, ни денег. Только желание и право, которое Сатору сам ему только что дал. — Сугуру, — сказал он хрипло. — Что? — Если ты сейчас остановишься, я стану проблемой хуже Хаяси. — Ты уже. — Тогда не останавливайся. Сугуру не остановился, продолжил двигать рукой в согласованном ритме, увеличивая давление у основания, обводя большим пальцем в конце. Сатору кончил первым. Он вцепился в Сугуру обеими руками, резко прижался лбом к его плечу и на несколько секунд потерял весь свой роскошный пиздёж. Дыхание у него стало рваным, тело под руками — горячим и тяжёлым, а голос, когда он всё-таки выругался, вышел таким низким и сломанным, что Сугуру почти пожалел, что нельзя записать это в телеметрию. Почти, потому что Сатору поднял голову, посмотрел на него мокрыми от жара глазами и всё испортил как умел только он. — Кстати, — выдохнул он, улыбаясь уже совершенно бесстыдно, — мой рот можно заткнуть кое-чем ещё. Сугуру замер и медленно посмотрел на него. — Ты только что… — Да. — После этого… — Да. — Сразу? — Я же говорил, ненасытный. — Разврат. — Твой любимый проект. Сугуру хотел сказать “нет”. Нет — потому что они знакомы меньше суток. Нет — потому что снаружи их хотят убить. Нет — потому что в гараже только что чинили тормоза после саботажа. Нет — потому что это слишком быстро, слишком жарко, слишком похоже на ещё одну катастрофу, которую он почему-то не хочет предотвращать. Но Сатору уже опустился ниже. Он всё ещё смотрел вверх — с этой своей невозможной, тёмной, возбужденной внимательностью, в которой теперь было не только “хочу”, но и “можно?” без единого лишнего слова. Сугуру запустил руку в его белые волосы, сжал. Сатору улыбнулся. — Так? Сугуру не сразу ответил. Пальцы в светлых волосах, горячее дыхание у пояса, взгляд снизу — слишком открытый и слишком порочный одновременно. В этом было что-то настолько невыносимо подходящее Сатору, что Сугуру на секунду стало почти зло. На него. На себя. На эту белую машину с голубыми глазами. На мир, который решил убить Сатору до того, как Сугуру успел понять, какого чёрта ему уже хочется держать его за волосы и не отпускать. — Смотри на меня, — сказал Сугуру. Сатору посмотрел. И вот теперь уже Сугуру замолчал. Дальше мир сузился до рук, волос, дыхания, до Сатору, который всё-таки умел не только говорить, до его рта — горячего, невозможного, наконец-то занятого чем-то полезнее провокаций. До языка, который двигался в правильном темпе, прочерчивал путь от основания и до конца, кружил очень умело. До белого кузова рядом. До синего глаза на ливрее, отражающего лампу. До того, как Сатору слушал каждое движение пальцев в волосах, каждую короткую команду, каждое резкое дыхание. Сугуру держался дольше. Из принципа, злости и желания не отдать Сатору ещё одну победу просто потому, что тот оказался слишком хорош во всём, к чему прикасался. Но Сатору, конечно, заметил. Поднял взгляд, улыбнулся одними глазами. Сугуру сжал его волосы сильнее. — Не смей самодовольно выглядеть. Сатору что-то ответил, не словами. Сугуру резко выдохнул и ударился ладонью о крышу Fairlady, удерживаясь. Металл под рукой был тёплым. Машина тихо щёлкнула, остывая. Сатору смотрел снизу так, будто это тоже было гонкой, и он только что нашёл идеальную траекторию. — Сатору, — выдохнул Сугуру. Вот теперь беловолосый ублюдок действительно выиграл. И не потому что взял контроль (хотя, и поэтому тоже), а потому что Сугуру сам отдал ему этот момент — в темноте закрытого гаража, возле машины, которую они оба уже почему-то защищали как живую, после выстрелов, поджога, крови, тормозной магистрали и всего, что должно было сделать их разумными. Не сделало. Сугуру кончил тихо, но ярко. С рукой в белых волосах, с закинутой головой, с таким тёмным, почти злым удовольствием на лице, что Сатору, поднявшись потом, смотрел на него несколько секунд молча. Молча. Сугуру заметил. Конечно. — Что? — спросил он, всё ещё пытаясь дышать ровно. Сатору провёл большим пальцем по нижней губе и улыбнулся. — Я просто наслаждаюсь историческим моментом. — Каким? — Ты растрёпанный, злой, довольный. И уже не можешь сказать, что я только мешаю работе. Сугуру посмотрел на него, потом медленно застегнул джинсы. — Ты всё ещё мешаешь работе. — Но качественно. — Увы. — Это почти признание. — Это почти повод выкинуть тебя за ворота. — Гараж закрыт изнутри. — Я могу открыть. Сатору подошёл ближе. Слишком близко, как всегда. Губы у него были красные, волосы растрёпаны пальцами Сугуру, глаза — светлые и совершенно испорченные. Он выглядел так, будто пережил тестовый заезд другого типа и теперь хотел либо повторить, либо немедленно сказать что-нибудь настолько грязное, чтобы Сугуру пожалел, что у него нет второй пары кусачек. — Сугуру, — сказал он сладко. — Нет. — Ты даже не знаешь, что я хотел сказать. — Знаю. — Неправда. — Правда. — Я хотел сказать, что если ты так настраиваешь людей, то я понимаю, почему твоя машина слушается. Сугуру закрыл глаза. — Господи. — Он не поможет. — Я тебя сейчас ударю. — После того, что только что было, звучит как продолжение. — Сатору. — Что? Сугуру открыл глаза. И вдруг, вопреки всему, улыбнулся. — Ты реально не затыкаешься. Сатору улыбнулся в ответ. — Теперь ты знаешь, что помогает ненадолго. — Ненадолго? — Можешь тренироваться. Сугуру взял его за футболку и притянул к себе. Поцеловал уже не чтобы заткнуть, просто потому что хотел. Сатору на этот раз ответил мягче и нежнее будто они оба на секунду вспомнили, что за пределами гаража всё ещё ждёт гонка, смерть, деньги и люди, которым придётся объяснить, почему Белый Годжо не только не сгорел, не разбился и не испугался, но ещё и нашёл себе механика с привычкой ломать чужие планы красивее, чем чужие пальцы. Когда они отстранились, Сугуру прислонился лбом к его лбу. — Слушай сюда, редкая конфигурация. — О, это теперь моё любимое обращение. — Через три часа ты спишь. — Со мной? — Один. — Жестоко. — Через пять — мы проверяем машину. — А между? — Между я разбираю данные с телефона нашего поджигателя, а ты не лезешь. — Вообще? — Если полезешь — пристегну к ковшу. Сатору просиял. — Обещаешь? — Блядь, ты невозможен. — Но тебе нравится. Сугуру посмотрел на него — на белые волосы, красные губы, глаза, машину за его спиной, закрытые ворота. На весь этот невозможный, слишком быстрый, слишком опасный, слишком живой пиздец, который меньше чем за сутки уже успел пахнуть тормозной жидкостью, гарью, адреналином и Сатору Годжо у него на коже. — Да, — сказал он наконец. — К сожалению. Сатору опять замолчал. Так редко, что Сугуру начинал считать это отдельным видом награды. Потом Сатору улыбнулся. На удивление, не пошло. Просто улыбнулся. — Тогда я выиграю эту гонку. — Ты выиграешь, — сказал Сугуру. — Так уверен? — Да. — Почему? Сугуру провёл пальцами по его растрёпанным волосам, поправляя то, что сам испортил. — Потому что теперь твою машину настраиваю я. Сатору выдохнул смешок. — А меня? Сугуру наклонился к его губам. — А тебя, Сатору, я только начал.