66-66

Вернулись они уже при грязном утреннем свете. Порт к этому времени окончательно перестал притворяться ночным и начал притворяться рабочим: грузовики лязгали у дальних складов, краны медленно двигались над контейнерами, где-то ругались охранники, чайки орали так, будто их тоже втянули в финансовые махинации через подпольные ставки и теперь они хотели долю. Белая Fairlady вкатилась в ряд гаражей слишком спокойно для машины, которая час назад шла боком по серпантину с байком на хвосте. Сугуру всё ещё держал ноутбук на коленях. Сатору всё ещё держал руль так легко, будто скорость, смерть, чужие слежки и попытка прижать его к ограждению были не угрозами, а просто погодными условиями. — Я всё ещё считаю, что байкеру было обидно, — сказал Сатору. — Мне плевать на его чувства. — Жестоко. — Он пытался запихнуть нас в отбойник. — Может, он флиртовал. — Тогда у него плохая техника. — У всех плохая техника на твоём фоне? Сугуру поднял глаза от экрана. — Ты сейчас говоришь про машины или уже опять лезешь в неприличное? Сатору улыбнулся. — Я универсален. — Ты утомителен. — Но ты улыбаешься. — Это оскал. — У тебя красивый оскал. Сугуру хотел ответить что-то грубое. Даже успел открыть рот. И замолчал. Перед гаражом что-то было не так. На первый взгляд — ничего. Ворота закрыты. Камера над боковой дверью на месте. Следы шин на мокром бетоне их собственные. Контейнер с ночной пулей стоял дальше, ржавый и молчаливый. Но Сугуру слишком долго жил в подполье, чтобы доверять “ничего”. Он поднял руку. Сатору не заглушил мотор. Но перестал шутить. Вот это Сугуру оценил. Машина прокатилась ещё метр и замерла. Двигатель остался работать на холостых, низко, ровно, с ленивым предупреждением в звуке. Белые крылья, голубые глаза, номер 66-66 — всё это вдруг выглядело не пафосно, а слишком заметно. Как мишень. — Что? — тихо спросил Сатору. Сугуру смотрел на боковую дверь гаража. Ручка была повернута не так. На миллиметр. Смешно. Ничего. Почти незаметно. Если бы это был чужой гараж — Сугуру не обратил бы внимания. Но это был его гараж. Его инструменты. Его замки. Его порядок. Его маленькая, злая, масляная вселенная, где даже бардак лежал так, как он велел. — Не глуши, — сказал он. — Понял. — Если скажу ехать — выезжаешь задом и не геройствуешь. — А если ты останешься внутри? — Тогда особенно не геройствуешь. Сатору повернул голову. — Сугуру. — Не сейчас. Сугуру отстегнулся, взял из бардачка сканер, из бокового кармана — кусачки, затем посмотрел на них и усмехнулся. — Уже традиция, — сказал Сатору. — Молись, чтобы я сегодня резал только провода. — Слишком горячо для молитвы. — У тебя вообще инстинкт самосохранения есть? — Был. Проебался где-то между твоим “держи, блядь” на серпантине и “редкая конфигурация”. Сугуру вышел из машины. Холодный воздух сразу лег на кожу. После салона Fairlady, где пахло горячим металлом, Сатору и адреналином, утро снаружи казалось слишком реальным. Он подошёл к боковой двери не прямо. Сначала к стене. Потом вдоль неё. Потом присел у порога. И увидел. Тонкая прозрачная леска тянулась от нижней петли двери к ящику с промасленной ветошью у внутренней стены. Даже не леска — почти невидимое волокно, натянутое низко, на уровне, куда человек посмотрел бы только если уже ждал дряни. Сугуру медленно выдохнул. — Что там? — спросил Сатору из машины. — Кто-то решил, что я долбоёб. — Это было невежливо. — Это было фатально. В голосе Сугуру не осталось ни флирта, ни утренней усталости. Только очень спокойная злость. Сатору услышал. Конечно услышал. — Поджог? — Похоже. — Гараж? — Мой гараж, — сказал Сугуру. И это “мой” прозвучало так, что Сатору очень тихо втянул воздух. Сугуру аккуратно просунул под дверь маленькую камеру на гибком проводе. Экран сканера дрогнул, поймал изображение. Внутри, у стеллажа, кто-то сдвинул ящик с ветошью ближе к двери. Рядом — пластиковая канистра. Не его. Белая, без маркировки. У основания верстака — маленький блок с дешёвой платой и батарейкой. Простая схема. Тупая схема. Открываешь дверь, леска дёргает контакт, искра, пары, ветошь, огонь. Не чтобы взорвать всё сразу. Чтобы загорелось быстро, грязно, с дымом. Чтобы Сугуру, Сатору, Fairlady, логи, инструменты, найденный модуль, всё сгорело в одной красивой утренней случайности. Сугуру улыбнулся. Очень плохо. — Ну что там? — повторил Сатору. — Подарок. — От кого? — От человека, который не знает, как я отношусь к своему инструменту. — А как ты относишься? Сугуру достал тонкий нож. — Самозабвенно. Он лёг на бок у двери, просунул кусачки в узкую щель снизу и подцепил леску. Движение было аккуратное, почти нежное. Так можно было касаться не ловушки, а чужой кожи, если хотелось сделать медленно и опасно. Сатору наблюдал из машины. Не мешал. Не говорил. И от этого Сугуру хотелось обернуться сильнее, чем если бы тот продолжил нести свой роскошный непристойный бред. Щелчок кусачек прозвучал тихо. Леска ослабла. Сугуру открыл дверь не сразу. Сначала зафиксировал остаток волокна скотчем, чтобы контакт не дёрнулся. Потом обошёл, открыл аварийную щель в воротах, сбросил питание на внутреннюю цепь, подождал две секунды. Только после этого вошёл. Запах ударил сразу. Бензин. Нет, не бензин. Смесь. Дешевая, летучая, с растворителем. Говно для поджога, а не топливо. От такого воняло не скоростью, а трусостью. Сугуру поставил сканер на верстак, снял блок, вытащил батарейку, потом поднял канистру двумя пальцами, как дохлую крысу. Сатору вошёл следом. — Я сказал оставаться в машине. — Ты сказал не геройствовать. Я просто вошёл красиво. — Ты вошёл в гараж, где пять минут назад могла вспыхнуть летучая смесь. — Но не вспыхнула. — Потому что я охуенно работаю. — Да, — сказал Сатору. — И это становится проблемой. Сугуру повернулся. Сатору стоял у двери, белые волосы растрепались после тестового заезда, очки были сдвинуты на голову, глаза смотрели уже не на машину. На него. Совсем не так, как ночью. Ночью Сатору оценивал. Провоцировал. Трогал голосом, проверял границы, наслаждался сопротивлением. Сейчас он смотрел так, будто только что увидел, как Сугуру руками вытащил смерть из проводки, из двери, из гаража — и сделал это не испуганно, не героически, а раздражённо, как человек, которому какой-то криворукий пидорас посмел накидать грязи на идеально разложенный верстак. И, кажется, именно это Сатору возбудило сильнее любой грязной фразы. — Что? — спросил Сугуру. — Ты сейчас был очень красивый. — Я обезвредил поджог. — Я заметил. — А ты звучишь так, будто я разделся. — Для меня это было почти то же самое. Сугуру медленно поднял канистру. — Сатору, если тебя заводит техника пожарной безопасности, тебе нужен не механик, а психиатр с огнетушителем. — Меня заводит, когда красивые мужчины спокойно злятся на людей, которые плохо делают свою работу. — Плохо? — Сугуру тихо рассмеялся. — Это не плохо. Это убого. Это такая рукожопая, дешёвая, вонючая попытка поджога, что мне хочется найти автора и извиниться перед его матерью за то, что она вырастила функционально бесполезный кусок говна с доступом к батарейке. Сатору замер. Потом очень медленно улыбнулся. — Вот это, — сказал он почти благоговейно, — было филигранно. — Я ещё не начал. — Да, я уже боюсь кончить от предвкушения. — Господи. — Не зови его. Он не поможет. Сугуру поставил канистру на пол и открыл камеры. Внутренняя запись. Перемотка. Пустой гараж. Потом боковая дверь чуть шевельнулась. Узкая полоска света. Человек в серой куртке и маске, худой, быстрый, двигается не как профессионал, а как тот, кто считает себя профессионалом после трёх удачных ночных вылазок и одного обучающего видео для идиотов. Сугуру смотрел без выражения. Человек вошёл, поставил канистру, двинул ящик, закрепил леску. И, уходя, задел локтем полку с маленькими подписанными коробками. В одной лежали форсунки. В другой — датчики. В третьей — редкие переходники, которые Сугуру ждал почти месяц. Коробка упала. Человек даже не поднял. Просто наступил на неё. Пластик треснул под ботинком. Сугуру очень медленно поставил сканер на стол. Сатору посмотрел на экран. Потом на Сугуру. — Он наступил на твою коробку? — Да. — С редкими деталями? — Да. — О. — Да. — Кажется, он умер раньше, чем понял. Сугуру повернул к нему голову. — Нет. Пауза. Сугуру улыбнулся. — Он ещё не умер. Сатору шумно выдохнул. — Блядь, Гето. — Что? — Ты не имеешь права говорить это таким голосом. — Каким? — Таким, будто сейчас будешь не мстить, а заниматься любимым делом. Сугуру наклонился к экрану, приблизил кадр, поймал отражение в стекле шкафа. Часть лица под маской. Номер на маленьком брелоке у пояса. Татуировка на шее, кусок линии, похожей на хвост змеи. — Я и буду заниматься любимым делом. — Механикой? — Нет. Он закрыл ноутбук. — Диагностикой долбоёбов. Сатору посмотрел на него так, будто в мире внезапно стало слишком много кислорода. — Возьми меня с собой. — Нет. — Сугуру. — Нет. — Это мои люди. — Это мой гараж. — Они охотятся на меня. — А поджечь попытались мои инструменты. — Ты сейчас серьёзно ревнуешь свои инструменты к моей смерти? — Твоя смерть хотя бы ожидаемая. Мои инструменты ни в чём не виноваты. Сатору закрыл рот. Потом рассмеялся. Настояще, громко, почти безумно. — Ты охуенный, — сказал он. — Просто охуенный. — Я занят. — Я вижу. — И если ты пойдёшь за мной, я привяжу тебя шеститочечными ремнями к твоему идиотскому ковшу. — Ты опять угрожаешь или обещаешь? — Сатору. — Всё, молчу. Почти. Сугуру прошёл к дальнему шкафу, достал чёрную куртку, мотоциклетные перчатки и маленький металлический кейс. Сатору проследил взглядом. — Оружие? — Инструменты. — Для людей? — Для плохо собранных людей. — Я начинаю понимать, почему закрытые каналы говорили о тебе шёпотом. — Закрытые каналы любят драму. — А ты? Сугуру надел перчатки. Пальцы сели плотно. — А я люблю, когда никто не трогает мою работу. Он включил на втором экране метку, пойманную на серпантине. Сигнал был слабый, рваный, но маршрут угадывался: промзона за третьим складом, старая автомойка, которую последние два года использовали как нелегальный пункт для разборки байков. — Наш утренний байкер, — сказал Сугуру. — Или его друзья. — Едем? — Я еду. — Сугуру. Гето остановился у своей Yamaha. Чёрная, собранная почти без пластика, сухая, злая, с матовым баком, кастомным выхлопом и следами жизни, в которой асфальт не всегда оставался снизу. Она не была такой глянцевой, как Fairlady. Не пыталась ослеплять. Не рисовала глаз на боках. Она просто выглядела так, будто умеет догонять. И не спрашивать. — Сатору, — сказал Сугуру, не оборачиваясь, — мне нужно понять, кто послал человека. Мне нужно сделать это быстро. Тихо. Без белой Z, которая видна из космоса, и без тебя, потому что ты, при всём моём растущем профессиональном интересе к твоей редкой конфигурации, ходячая сирена для людей с прицелом. — Профессиональном? — Не цепляйся. — Поздно. Сатору подошёл ближе. Сугуру почувствовал его спиной раньше, чем тот остановился рядом. — Я могу сидеть тихо, — сказал Сатору. — Ты? — Иногда. — Когда? — Когда очень занят ртом. Сугуру закрыл глаза на секунду. — Ты сейчас правда пытаешься выбить себе место в операции минетом? — Я гибкий в переговорах. — Я тебя ударю. — Да, вот этот аргумент мне тоже нравится. Сугуру повернулся резко. Сатору стоял слишком близко. Разумеется. Глаза светлые, лицо открытое, улыбка неприличная, но под ней — напряжение. Не страх. Не совсем. Скорее злость, которую он держал на поводке, потому что иначе она сорвётся и превратит всё вокруг в дорогую руину. — Они убили моего механика, — сказал Сатору тише. Сугуру перестал злиться на секунду. Только на секунду. — Да. — Они пытались убить нас на серпантине. — Да. — Они пришли в твой гараж, потому что я привёл их сюда. — Нет. Сатору замолчал. Сугуру шагнул ближе. Теперь между ними почти не осталось воздуха. — Они пришли в мой гараж, — сказал он, — потому что решили, что могут. Это не твоя вина. Это их ошибка. Сатору смотрел на него. Так внимательно, будто каждое слово было не утешением, а настройкой, которая меняла поведение машины на следующем повороте. — И что ты делаешь с ошибками? — спросил он. Сугуру улыбнулся. — Исправляю. — Аккуратно? — Смотря насколько меня разозлили. — Они наступили на твою коробку. — Значит, неаккуратно. Сатору выдохнул сквозь улыбку. — Блядь, я хочу это увидеть. — Именно поэтому ты не поедешь. — Гето. — Ты останешься в гараже, проверишь записи с камер, позвонишь своим скучающим людям с оружием и скажешь им скучать ближе. Но не входить сюда. Если хоть один твой костюмированный шкаф тронет мой верстак, я начну брать оплату органами. — Они не костюмированные шкафы. — Мне плевать, они все ходят как шкафы. — У одного юридическое образование. — Тогда начну с него. Сатору улыбнулся. Потом вдруг протянул руку и поймал Сугуру за молнию куртки. Не сильно. Не чтобы удержать. Просто остановить. — Вернись, — сказал он. Сугуру посмотрел на его пальцы. Потом на лицо. — Это команда? — Нет. — Просьба? — Предупреждение. — Мне? — Им. Если ты не вернёшься, я перестану быть разумным. Сугуру молчал. Очень хотелось сказать: "Не льсти себе". Или "Мы знакомы меньше суток". Или "Ты опять драматизируешь, Белый Годжо". Но Сатору держал молнию его куртки, смотрел без очков, и в этом взгляде было слишком много всего сразу: похороны, белая машина, палец под дворником, пуля в контейнер, байк на серпантине, канистра у стеллажа и та странная почти-доверительная тишина в салоне, когда Сугуру сказал, что он охуенно ездит. Слишком быстро. Слишком горячо. Слишком опасно. И именно поэтому правдоподобно. — Я вернусь, — сказал Сугуру. — Хорошо. — Убери руку. — А если не уберу? — Тогда я подумаю, что ты хочешь, чтобы я остался. — Я хочу. Сугуру посмотрел на него. Сатору не улыбался. Вот же сукин сын. Сугуру медленно наклонился ближе. Не поцеловал. Остановился у самого лица. — Тогда сиди тихо, Сатору. Потому что если мне придётся возвращаться сюда, чтобы вытаскивать тебя из очередной красивой попытки самоубийства, я разозлюсь уже по-настоящему. — А сейчас? — Сейчас я в рабочем настроении. — И оно чем-то отличается? — Да. — Чем? Сугуру улыбнулся почти у его рта. — Сейчас я ещё думаю. Он отстранился. Сатору отпустил молнию не сразу. Но отпустил. Сугуру сел на Yamaha, завёл двигатель, и гараж наполнился другим звуком — не глубоким рыком Fairlady, а сухим, злым, мотоциклетным лаем, от которого инструменты на стене будто стали висеть ровнее. — Гето! — крикнул Сатору. Сугуру повернул голову. — Что? — Если будешь кого-то пиздить, береги руки. Сугуру посмотрел на него. — Почему? Сатору улыбнулся. Медленно. Грязно. — У меня на них планы. Сугуру рассмеялся. Коротко. Потом опустил визор. — Тогда молись, чтобы они заслужили ноги. И выехал из гаража.

***

Старая автомойка стояла за третьим складом, там, где нормальные люди не мыли машины уже лет пять, зато очень удобно отмывали номера, детали и чужую кровь с пластика после неудачных заездов. Сугуру подъехал без фар. Остановился за бетонной стеной, заглушил мотор, снял шлем. Внутри горел свет. Двое у ворот. Один курил. Второй сидел на перевёрнутом ведре и листал телефон. Никакой дисциплины. Никакого нормального поста. Просто люди, которые слишком долго работали на тех, кто платит, и решили, что сами стали опасными. Сугуру это не любил. Опасность должна была быть честной хотя бы перед собой. Он достал телефон, проверил карту сигнала. Метка внутри. Хорошо. Из открытого бокса донёсся голос: — …да он даже не понял, что там было. Механик какой-то новый, говорят. Сожгли бы и всё. Сугуру поднял глаза. Очень медленно. О, вот теперь работа стала личной не только из-за коробки. Он обошёл стену сбоку. Первого снял тихо: шаг, поворот, удар коленом в живот, локтем по шее, ладонью за рот, человек сложился на землю, даже сигарету не успел уронить красиво. Второй поднял голову слишком поздно. Сугуру ударил его ногой в грудь, ведро укатилось, телефон вылетел на асфальт. — Блядь! — успел сказать тот. — Удивительно точный самоанализ, — сказал Сугуру и наступил ему на запястье. Не ломая. Пока. Из бокса выскочил третий. Тот самый. Серая куртка. Маска снята, болтается на шее. Татуировка-змея уходила под воротник. На ботинке, если приглядеться, ещё могла быть пыль от раздавленной коробки с переходниками. Сугуру посмотрел именно на ботинок. Человек проследил его взгляд и нахмурился. — Ты кто такой? — Механик. Тот даже рассмеялся. — И что, механик? Сугуру ударил его с ноги. Не красиво. Не спортивно. Практично. Пяткой в колено, достаточно точно, чтобы сустав поехал не туда, куда хотел его владелец. Человек вскрикнул и рухнул на бок. Сугуру шагнул ближе, поймал его за ворот, впечатал лицом в мокрый бетон и присел рядом. — Механик, — сказал он спокойно, — это человек, который очень не любит, когда криворукие мудаки лезут в чужую работу. Мужчина застонал. Сугуру перевернул его на спину. — Кто послал? — Пошёл ты… Сугуру вздохнул. Почти устало. Потом взял его правую руку, посмотрел на пальцы и сказал: — Видишь, в чём твоя проблема? Ты, очевидно, работаешь руками. Плохо, но работаешь. Значит, должен понимать: если рука не умеет делать аккуратно, её надо переучивать. — Ты чё несёшь, псих? Сугуру сломал ему мизинец. Коротко. Сухо. Без лишней демонстрации. Человек заорал так, что внутри бокса что-то рухнуло. Сугуру даже не повысил голос: — Кто послал? — Да пошёл ты, я не… Сугуру взял следующий палец. — Смотри, я не тороплюсь. У меня сегодня уже испортили утро, пытались сжечь гараж, наступили на редкие детали, а потом ещё заставили приехать сюда до завтрака. У меня, если честно, настроение не для диалога. Но я стараюсь. — Косака! — выплюнул тот. — Косака через людей Хаяси! Я не знаю выше, клянусь! Сугуру замер. Хаяси. Старое имя. Плохое имя. Из тех, что не исчезают, а просто ждут, пока ты решишь, что прошлое наконец перестало вонять бензином. — Зачем поджог? — Сказали… сказали подчистить гараж. Машину не трогать, если её нет. Документы, компы, всё сжечь. Механика, если будет внутри… — Что? — Тоже. Сугуру улыбнулся. Человек под ним побледнел. — Нет, — прошептал он. — Нет, я просто… — Ты просто плохо сделал работу. — Я не знал, кто ты! — Вот именно. Сугуру поднялся. Второй, тот, которому он наступил на запястье, попытался отползти. Сугуру посмотрел на него. — Лежи. Тот лёг. Умный. Из бокса осторожно выглянул ещё один, увидел картину, очень быстро решил, что у него где-то в жизни есть дела поважнее, и исчез обратно. Сугуру вытащил из кармана серой куртки телефон, брелок передатчика, маленький пульт и пачку налички. Затем снял с шеи мужчины цепочку с ключом от байка. — Это моё, — прохрипел тот. — Уже нет. — Ты не понимаешь, на кого лезешь. Сугуру присел снова. — Нет, это ты не понимаешь. Вы лезете на человека, который не проигрывает гонки, потому что действительно умеет ездить. На машину, в которую вложили годы нормальной работы. И теперь на мой гараж. Он наклонился ниже. — А я, в отличие от тебя, очень качественно довожу проекты до конца. Мужчина замолчал. Сугуру похлопал его по щеке. Не ласково. — Передай Косаке: ещё раз кто-то тронет мой бокс, мои инструменты, мою настройку или белую Z до гонки — я приеду не один. Пауза. — Хотя нет, — передумал Сугуру. — Передай: я приеду один. Так ему будет обиднее. Он поднялся, забрал телефон, вышел наружу, на секунду остановился у валявшегося на асфальте мотоцикла без фары. Тот самый. Сугуру присел, провёл пальцами по креплению, увидел передатчик, аккуратно выдрал его и бросил в карман. Потом посмотрел на байк. Неплохой. Испорченный плохим владельцем. Жаль. Он достал кусачки. И уже почти перерезал топливную магистраль, когда вспомнил Сатору. "Если будешь кого-то пиздить, береги руки". Сугуру усмехнулся. Ладно. Руки он поберёг. Зато ногой по баку ударил с большим удовольствием.

***

Когда Сугуру вернулся, у гаража стояли две чёрные машины. Люди Сатору действительно выглядели как шкафы. Дорогие шкафы. С юридическим образованием, возможно, но Сугуру было плевать. Все трое стояли снаружи. В гараж не вошли. Значит, Сатору всё-таки умел отдавать правильные приказы. Сам Сатору сидел на капоте Fairlady. Сугуру увидел это и чуть не передумал быть относительно спокойным. — Слезь, — сказал он, даже не заглушив Yamaha. Сатору спрыгнул сразу. — Не сработало. — Что? — Я думал, если сяду на капот, ты вернёшься быстрее и злее. — Я вернулся достаточно злой. — Недостаточно. Ты не кинул в меня ключом. — Я ещё могу. Сатору посмотрел на его перчатки. Потом на куртку. Потом на лицо. — Кровь? — Не моя. — Руки? — Целы. — Ноги? — Очень довольны собой. Сатору медленно улыбнулся. — Ты кого-то уебал с ноги. — Технически — нескольких. — Господи, Гето. — Его не зови. Он опять не поможет. Сатору подошёл ближе. Его люди за спиной напряглись. Сугуру бросил на них один взгляд. Они почему-то решили не двигаться. Умные шкафы. — Кто? — спросил Сатору. — Косака через людей Хаяси. Улыбка Сатору исчезла. — Хаяси. — Ты знаешь. — Ставки. Байки. Старые долги. Его люди уже пытались покупать заезды два года назад. — У него теперь есть доступ к тем, кто знает твою машину. — Или к тем, кто знал моего механика. Сугуру кивнул. Сатору опустил взгляд. Всего на секунду. Потом снова поднял. — Что ещё? — Они хотели сжечь гараж. Компьютеры, документы, следы. Если механик внутри — механика тоже. Сатору стал очень тихим. Вот это Сугуру не понравилось. Сатору шумный раздражал. Сатору пошлый сбивал фокус. Сатору смешной лез под кожу. Но тихий Сатору был хуже. Тихий Сатору выглядел как человек, который уже выбирает, насколько дорогой будет месть. — Ты ранен? — спросил он. — Нет. — Точно? — Сатору. — Покажи руки. Сугуру хотел огрызнуться. Не успел. Сатору взял его за запястья. Не грубо. Но так уверенно, будто у него было право. И Сугуру, что было самым раздражающим, не сразу выдернул руки. Сатору снял одну перчатку. Потом вторую. Посмотрел на костяшки, пальцы, ладони. На маленькую ссадину у большого пальца. Провёл по ней взглядом так, будто это было что-то неприлично личное. — Ты сказал, руки целы. — Это царапина. — Ты бережёшь мои детали, Гето. Я берегу твои руки. Сугуру замолчал. Очень плохая фраза. Очень. Потому что в ней не было привычной пошлости. И от этого она ударила сильнее. Сатору поднял глаза. И, конечно, испортил всё сам: — Тем более у меня на них планы. Я был серьёзен. Сугуру выдохнул смешок. — Ты невозможен. — Но ты вернулся. — Я обещал. — Ты быстро начинаешь держать обещания для человека, который знаком со мной меньше суток. — А ты быстро начинаешь трогать мои руки для человека, которого я ещё не целовал. Сатору замер. Люди-шкафы за его спиной очень профессионально сделали вид, что стали частью ландшафта. Сугуру посмотрел на них. — Вон. Сатору даже не обернулся. — Вы слышали. Они ушли. Очень быстро. Сугуру оценил. — Дрессированные. — Дорогие. — Это не одно и то же. — Я покупаю качество. — Не всегда. У тебя ламбо-петли. — Ты никогда не оставишь их в покое? — Никогда. Сатору всё ещё держал его руку. Большим пальцем — у ссадины. Лёгкое касание, почти невесомое. После чужого запястья под подошвой, после сломанного пальца, после дешёвой вони поджога оно ощущалось странно. Неправильно. Слишком чисто. Сугуру стоило отступить. Он не отступил. — Ты посмотрел на меня иначе, — сказал он. Сатору улыбнулся краем рта. — Ты заметил? — Я замечаю, когда дорогие идиоты возбуждаются от насилия. — Не от насилия. — Нет? — От точности. Сугуру прищурился. Сатору продолжил тише: — Ты не психанул. Не сорвался. Не побежал доказывать, какой ты страшный. Ты увидел проблему, разобрал её, нашёл источник, вернулся с данными, целыми руками и чужой кровью на куртке. Это… — Что? Сатору посмотрел ему прямо в глаза. — Очень сильно мешает мне вести себя прилично. Сугуру тихо усмехнулся. — Ты и до этого не справлялся. — Да, но теперь я страдаю осознаннее. — Бедный богатый ублюдок. — Ужасно бедный. Совсем некому пожалеть. — У тебя два чёрных внедорожника жалости за воротами. — Они не умеют так говорить слово “сцепление”, чтобы у меня портился характер. — У тебя характер испорчен с завода. — Значит, нужен хороший механик. Сугуру шагнул ближе. Сатору не отступил. — Хороший механик, — сказал Сугуру, — сначала решит, стоит ли проект вложений. — И? — Проект дорогой. Рискованный. Пафосный. Слишком шумный. С дурной аэродинамикой эго и явно нестабильной системой самосохранения. — Звучит плохо. — Звучит интересно. Сатору улыбнулся. Медленно. Почти мягко. Почти голодно. — А если я скажу, что готов на полную переборку? — Я скажу, что сначала тормоза. — Машины? — Твои тоже. — Мои тормоза давно убиты. — Тогда поставим новые. — Жёсткие? — Надёжные. — А если я люблю, когда жёстко? Сугуру поднял свободную руку и взял Сатору за подбородок. Не сильно. Но достаточно, чтобы тот замолчал. И вот это было ошибкой. Потому что Сатору замолчал красиво. Сразу. Глаза стали шире совсем немного, дыхание сбилось ровно настолько, чтобы Сугуру понял: не показалось. Все их грязные разговоры про сцепление, кусачки, диагностику, команды, руки и ремни не были только игрой Сатору. Он действительно реагировал. На голос. На контроль. На угрозы, которые звучали как обещания. На Сугуру. — Ты слишком много говоришь, — сказал Сугуру. Сатору не отвёл взгляд. — Потому что ты ещё не нашёл, чем закрыть мне рот. Пауза. В гараже тихо щёлкнул остывающий двигатель Fairlady. Сугуру медленно отпустил его подбородок. — Найду. — Когда? — Когда закончу с тормозами. — Машины? Сугуру улыбнулся. — Начнём с неё. Он отступил первым. Сатору остался стоять на месте. И впервые за всё утро выглядел так, будто его действительно, без всяких кусачек, проводов и угроз, на секунду коротнуло. Сугуру прошёл к Fairlady, присел у переднего колеса и снял защитный колпак. Через минуту он нашёл второе предупреждение. Не такое грубое, как поджог. Гораздо хуже. На тормозной магистрали у переднего правого колеса был тонкий, почти невидимый надрез. Не до конца. Не чтобы жидкость ушла сразу. Чтобы на следующей серьёзной нагрузке, после пары жёстких торможений, давление просело именно тогда, когда Сатору нужен будет тормоз перед входом в поворот. Сугуру смотрел на надрез. Потом очень тихо сказал: — Вот суки. Сатору подошёл. — Что? Сугуру указал. Сатору наклонился. И на этот раз не сказал ничего пошлого. Вообще ничего. Он просто смотрел на магистраль. На маленькую линию. На аккуратную смерть, которую кто-то оставил под белым крылом. — Они не просто хотели сжечь следы, — сказал Сугуру. — Они хотели, чтобы ты уехал отсюда на машине, которая прошла тест, и разбился на первом нормальном торможении. Сатору выпрямился. Лицо стало пустым. — Мой механик всегда проверял тормоза перед выездом. — Знаю. — Он бы тоже нашёл. — Да. — Значит, они знали. Сугуру поднялся. — Да. Сатору медленно повернулся к воротам. Туда, где за ними стояли его люди. Где дальше был порт. Где ещё дальше — Хаяси, Косака, ставки, деньги, те, кто решил, что Белый Годжо должен красиво проиграть или красиво умереть. — Сатору, — сказал Сугуру. Тот не ответил. — Сатору. Годжо повернул голову. Глаза были слишком светлые. Слишком холодные. — Не садись за руль в таком состоянии, — сказал Сугуру. — Я в порядке. — Нет. — Гето. — Я сказал нет. Пауза. Сатору смотрел на него. И что-то в этом взгляде медленно возвращалось из холодного белого бешенства обратно в человека. Не полностью. Но достаточно. — Командуешь? — спросил он тише. — Да. — Сейчас не сексуально. — Сейчас нужно. Сатору закрыл глаза. На секунду. Потом открыл. — Ладно. Сугуру кивнул. — Хорошо. — Но потом, — сказал Сатору, и голос у него стал ниже, тише, опаснее, — когда ты починишь тормоза, когда найдёшь мне того, кто это сделал, и когда мы выиграем эту чёртову гонку… — Что? Сатору подошёл ближе. Не улыбаясь. От этого было хуже. — Потом ты найдёшь, чем закрыть мне рот. Сугуру смотрел на него. На злость. На возбуждение. На горе, которое упрямо превращалось в желание жить, ехать, выигрывать, касаться. Редкая конфигурация. Очень редкая. — Сначала, — сказал Сугуру, — я сделаю так, чтобы твоя машина снова тормозила. — А потом? Сугуру наклонился к нему. Близко. Почти к губам. — А потом посмотрю, насколько хорошо ты умеешь не тормозить. Сатору выдохнул. Коротко. Грязно. Почти как после удачного заноса. Сугуру отстранился, взял с верстака ключ, тормозную жидкость, новую армированную магистраль и свою злость. Теперь он был зол по-настоящему. Не из-за угрозы. Не из-за поджога. Не из-за того, что кто-то пытался убить Сатору. Это всё было ожидаемо. Он был зол, потому что какие-то дешёвые, криворукие, самоуверенные мрази полезли в машину так тонко, что почти сделали красиво, но не из уважения к механике, а чтобы сломать её в самый точный момент. Вот этого Сугуру простить не мог. Людей — иногда. Плохую работу — никогда. Белая Fairlady стояла на подъёмнике, голубые глаза на кузове смотрели в полумрак гаража, будто тоже ждали. Сатору стоял рядом, молчал, наконец-то не лез под руку. Но смотрел. Теперь уже совсем иначе. Не как клиент на механика. Не как богатый ублюдок на интересную игрушку. А как человек, который только что понял: Сугуру Гето умеет защищать не словами, не пафосом, не обещаниями. Он защищает руками. Кусачками. Ключами. Ногами. Точностью. И такой спокойной, самозабвенной яростью к тем, кто портит его работу, что рядом с ним даже угроза смерти начинала выглядеть не как приговор. А как техническая проблема. Которую очень скоро кто-то пожалеет, что создал.