66-66

К пяти утра Сугуру успел сделать с машиной три вещи. Первое — вытащить из неё чужую дрянь так, чтобы дрянь продолжала думать, будто её не вытащили. Второе — переписать карту так аккуратно, что если тот, кто следил за телеметрией, не был гением, он увидел бы прежнюю Fairlady: белую, дорогую, слишком мощную, с тем же характером и тем же смертельным провалом в нужном месте. Если был гением — всё равно увидел бы прежнюю Fairlady. Потому что Сугуру не любил оставлять работу наполовину. Третье — нацепить на пассажирское сиденье ноутбук, датчики, второй блок записи и свою собственную злость. — Так, — сказал Сатору, глядя на него поверх крыши. — Ты едешь со мной. — Разумеется. — В машине. — Нет, блядь, на капоте с флагом. В машине, Сатору. Годжо улыбнулся. В предутреннем свете гараж выглядел ещё хуже, чем ночью: серый бетон, грязные следы шин, обрывки изоленты, снятая боковая панель Fairlady, кабель, уходящий под торпеду. Белая Z стояла в центре бокса с поднятой водительской дверью и казалась не отремонтированной, а временно приведённой в чувство перед тем, как снова броситься в драку. — Просто уточняю, — сказал Сатору. — Не каждый механик добровольно садится пассажиром, когда я проверяю настройки. — Каждый механик, который хочет понять машину, должен сидеть в ней, когда водитель делает глупости. — Мои глупости дорого стоят. — Твои глупости уже убили человека. Сатору перестал улыбаться. В лице что-то погасло, как если бы Сугуру пальцем выключил лишнюю подсветку. Потом Сатору кивнул. — Поэтому ты едешь со мной. Сугуру закрыл ноутбук, взял его под мышку и подошёл к пассажирской стороне. Дверь поднялась вверх. Он посмотрел на неё. — Я всё ещё считаю, что за это нужно сажать. — За красоту? — За ламбо-петли на Z33. — Ты просто завидуешь. — Чему? Возможности удариться об неё плечом и сделать вид, что так было задумано? Сатору медленно повернул голову. — Это была тактическая проверка клиренса. — Дверью. — Я многогранен. — Ты многопиздец. Годжо рассмеялся так искренне, что на секунду перестал быть Белым Годжо из подпольных ставок и стал просто Сатору — уставшим, злым, живым, с белыми волосами, сбитыми после ночи, и глазами, которые слишком много замечали. Сугуру сел в пассажирский ковш. Салон оказался теснее, чем выглядел снаружи. Каркас, ремни, приборы, гидроручник, запах кожи, металла, старого дыма, горячего пластика и Сатору — неприлично дорогого парфюма, который каким-то образом не проигрывал бензину, а спорил с ним на равных. — Пристегнись, — сказал Сатору. — Я в курсе. — Шеститочечные ремни любят внимание. — Ты сейчас ревнуешь меня к ремням? — Я просто знаю, как туго их надо затягивать, чтобы было приятно и безопасно. Сугуру посмотрел на него. Сатору невинно улыбнулся. — Филигранная работа, — сказал Сугуру. — Почти незаметно. — Но ты заметил. — Я замечаю, когда дорогие идиоты пытаются флиртовать через технику безопасности. — Ты замечаешь меня. Уже хорошо. Сугуру затянул ремни. Сатору завёл двигатель. Fairlady проснулась не сразу — сначала низко провернулась стартером, будто нехотя открыла один голубой глаз на кузове, потом мотор схватил, глубоко, ровно, с плотным железным рыком. Обороты поднялись и упали. Турбины коротко свистнули на лёгкой перегазовке. Сугуру подключил ноутбук. На экране пошли цифры. Температура масла ещё низкая. Охлаждайка поднимается. Давление топлива ровное. Лямбда в норме. Наддув пока спит. — Не газуй, — сказал Сугуру. Сатору уже держал ногу на педали. — Я не газую. — Ты думаешь о том, чтобы газовать. Машина чувствует твою распущенность. — Машина любит мою распущенность. — Машина любит, когда её не убивают раньше времени. Сатору выехал из гаража мягко. Слишком мягко. И вот это Сугуру заметил сразу. Можно было сколько угодно строить из себя беловолосую катастрофу, разговаривать так, будто каждая фраза должна довести собеседника до греха или убийства, ставить ламбо-петли, рисовать шесть глаз на кузове и носить очки ночью, но руки у Сатору на руле были спокойные. Не ленивые. Не показушные. Спокойные. Он не дёргал машину. Не давил на неё, пока резина не прогрелась. Не изображал перед механиком, какой он охуительный бог асфальта. Он просто вывел Fairlady из бокса, дал ей катиться между контейнерами, послушал мотор, переключился на вторую, потом на третью, плавно, без лишней бравады. — Что? — спросил он. — Ничего. — Ты молчишь так, будто нашёл во мне добродетель и теперь тебе физически больно. — Нашёл, что ты умеешь ездить спокойно. — Я много чего умею спокойно. Сугуру посмотрел на экран. — Не верю. — Могу доказать. — Доказывай сцеплением, а не ртом. — О, Гето, — Сатору улыбнулся, не отрываясь от дороги. — Тебя точно нельзя выпускать к нормальным людям. — Нормальные люди скучные. — Согласен. Они выехали из гаражного ряда к портовой промзоне. Ночь ещё не ушла, но уже начала уступать краям неба серую грязную полоску. Контейнеры стояли по обе стороны, высокие, ржавые, с белыми номерами и облупленной краской. Узкие проезды между ними были мокрыми после ночного тумана. Асфальт блестел, как старая чёрная кожа. Сугуру проверил камеры. Пусто. Слишком пусто для места, где два часа назад кто-то стрелял по контейнеру. — Первый круг спокойно, — сказал он. — Как скажешь. — Я серьёзно. — Я тоже. Пока ты в машине, я буду почти послушным. — Почти? — Не требуй невозможного на первом свидании. — Это тестовый заезд. — Отличное первое свидание для двух испорченных людей. Сугуру не ответил. Сатору прошёл первый поворот чисто, без дрифта. Второй — тоже. На третьем дал машине чуть больше газа, почувствовал заднюю ось, поймал её раньше, чем она успела сказать что-нибудь грубое, и снова выровнял. Сугуру смотрел не на дорогу. На руки. И на ноги. Педаль сцепления у Сатору работала не как кнопка и не как кувалда. Он не бросал её слепо. Он касался, дозировал, ловил момент схватывания так точно, будто у него под подошвой был не металл, а чужой пульс. Рука на руле — быстро, но не суетливо. Вторая — на кулисе, короткое движение, передача вошла сухо и резко. — Сцепа живая? — спросил Сатору. — Живая. — А ты? — Пока решаю. — Нравится? — Сначала покажи, что умеешь без понтов. Сатору повернул к нему голову буквально на полсекунды. — Сугуру, если ты думаешь, что я уже показывал понты, ты очень мало обо мне знаешь. Он щёлкнул переключателем карты. На экране у Сугуру изменились параметры. — Я сказал первый круг спокойно. — Первый круг закончился. — Нет. — В моей системе счёта — да. — У тебя система счёта как у человека, который считает, что семьсот двадцать восемь сил для дрифта — разумная идея. — То есть прекрасная. — То есть клиническая. Сатору засмеялся — и ударил по газу. Fairlady выстрелила вперёд. Не резко, не тупым провалом в колесо, а плотным, сильным, почти звериным рывком. Турбины подняли наддув, мотор зарычал, задняя ось разгрузилась, белый капот чуть повёлся в сторону. Сатору бросил машину влево. Сугуру успел увидеть на экране рост оборотов, угол дросселя, скачок давления, температуру впуска — и потом мир за стеклом стал боковым. Контейнеры пошли не вперёд, а вдоль. Белая Fairlady легла в дрифт так чисто, будто её туда поставили рукой. Задние колёса сорвались, дым потянулся за машиной белым хвостом, голубые глаза на ливрее мелькнули в отражении мокрого контейнера, и Сатору, этот богатый, болтливый, невыносимый пиздец, держал угол так спокойно, будто ехал за кофе. Сугуру вцепился одной рукой в ноутбук, второй — в ремень. — Не дави так рано, — сказал он. — Давлю поздно. — Для этой карты — рано. — Она держит. — Она держит, потому что я два часа назад вытащил из неё чужой нож, а не потому что ты бессмертный. — Я знаю. — Тогда не веди себя как уёбок. Сатору перевёл машину в другую сторону. Быстро. Слишком быстро. Сцепление, короткий сброс, газ, руль, задняя ось перелетела через нейтраль, но не сорвалась в разворот. Сугуру почувствовал, как его прижало ремнями, как в груди на секунду стало пусто, а потом Fairlady снова встала боком — уже в правом заносе, ровно, широко, с таким красивым углом, что злиться было почти физически трудно. — Я не веду себя как уёбок, — сказал Сатору. — Я веду себя как человек, который знает свою машину. — Твою машину знали слишком хорошо, чтобы попытаться убить тебя через датчик сцепления. — А теперь её знаешь ты. — И поэтому я говорю: не насилуй карту, пока я смотрю коррекции. — Какой грязный технический язык. — Сатору. — Молчу. Он не молчал, конечно. Но следующие тридцать секунд говорил только машиной. И Сугуру пришлось признать худшее. Годжо был не просто хорош. Он был неприятно, оскорбительно, почти красиво гениален. Большинство богатых гонщиков ездили так, будто купили скорость вместе с тюнингом. Они давили газ, пока мотор кричал, бросали машину в поворот, молились физике и потом рассказывали, что "чувствуют задницу", хотя на самом деле чувствовали только собственное эго. Сатору действительно чувствовал. Машину. Асфальт. Резину. Турбояму, которой почти не было, но она всё равно имела микроскопический вдох перед ударом. Момент, когда задние колёса ещё держали, уже собирались отпустить, но пока не ушли окончательно. Он ловил это не глазами — телом. Спиной, бедром, ладонями, подошвой на сцеплении. Сугуру видел цифры. Сатору видел между ними. Это бесило. Это восхищало. Это было почти неприлично. — Давление задних шин какое? — спросил Сатору на выходе из дуги. — Левое два и ноль, правое два и один после прогрева. — Правое перегревается. — Потому что ты в правую дугу вошёл как самоубийца с художественным образованием. — Но красиво? — Красиво — это не технический параметр. — В моём мире — основной. — В твоём мире людей убивают за ставки. — В твоём — тоже. Сугуру промолчал. Fairlady вышла на более широкий участок промзоны: длинный проезд между складами, на конце — разворот вокруг бетонной тумбы, дальше узкая связка поворотов и выезд к старой дороге вдоль воды. — Здесь? — спросил Сатору. Сугуру посмотрел на карту, потом на дорогу. — Связка как на третьем секторе гонки? — Похожа. Там покрытие хуже, но геометрия почти та же. — Тогда второй проход. Карта пятьсот восемьдесят. Без геройства. — Ты скучный. — Я живой. — Это временно. — Если ты сейчас угробишь нас, я найду способ избить тебя в аду. Сатору улыбнулся. — Обещаешь? — Мечтаешь? — Уже представляю. — Господи, как тебя вообще терпел твой механик. Улыбка Сатору чуть дрогнула. На этот раз Сугуру заметил сразу — и понял, что попал не туда. Он открыл рот. Сатору сказал раньше: — Матерился. Много. Красиво. Однажды назвал меня белым стихийным бедствием с родословной и доступом к банковской системе. Сугуру выдохнул. — Он был прав. — Очень. Сатору переключил карту на 580. — Готов? — Нет. — Прекрасно. Он пошёл на второй проход. На меньшей мощности Fairlady стала не слабее — умнее. Тяга легла ровнее, задняя ось перестала пытаться уйти в религиозный экстаз при каждом касании газа. Сатору почувствовал это мгновенно. Первый поворот прошёл уже иначе: больше скорости на входе, меньше грубого газа, точнее перенос веса. Гидроручник — коротко, почти вежливо. Не "выдрать машину в бок", а подсказать ей, что сейчас они будут грешить, но профессионально. — Лучше, — сказал Сугуру. — О, похвала. — Не кончи от радости. — Если продолжишь говорить "лучше" таким голосом, я не обещаю. — Сцепление держи ровнее. — Ты сейчас правда хочешь обсуждать мою работу ногой? — Я хочу, чтобы ты не перегревал диск сцепления перед гонкой. — А если мне нравится перегреваться? Сугуру посмотрел на него боковым взглядом. Сатору не отрывался от дороги, но улыбался так, будто чувствовал этот взгляд кожей. — Тогда тебе нужен не механик, а надзиратель. — Ты свободен после смены? — Я только что понял, что смена будет длиться до твоей смерти. — Романтика. — Диагноз. Сатору бросил Fairlady в перекладку. И на этот раз сделал идеально. Передняя ось нырнула туда, куда нужно, задняя пошла широкой дугой, дым ударил в зеркало, машина села на внешний край траектории и, не потеряв скорость, перелетела в следующий поворот. Сатору поймал момент сцеплением — не грубо, не театрально, а коротким точным касанием, как будто ставил подпись. Газ — ровно. Руль — быстро назад. Мотор — в красивом, злом диапазоне, без провала. На ноутбуке цифры выстроились чисто. Блядь. Сугуру даже забыл выругаться. — Что? — спросил Сатору. — Повтори. — Понравилось? — Повтори, я сказал. — Да, Сугуру. Вот это "да" было слишком мягким. И слишком не туда. Сугуру сделал вид, что смотрит только на экран. Fairlady прошла связку ещё раз. Потом ещё. На третьем проходе Сатору сам начал менять манеру: чуть раньше отпускать, чуть мягче ловить сцепление, не душить машину газом там, где раньше пытался заставить её тащить угол только мощностью. Он не спорил. Не спрашивал. Просто слышал, что Сугуру сказал до этого, и применял раньше, чем Сугуру успевал повторить. Это было хуже флирта. Гораздо хуже. Потому что флирт можно было отбить. А талант — нет. — Ты сейчас опять молчишь, — сказал Сатору. — Работаю. — Нет. Ты думаешь. — Это тоже работа. Попробуй иногда. — О чём думаешь? Сугуру посмотрел на дорогу. Складские стены скользили сбоку. Серое утро лежало над портом, мокрое и грязное, но белая машина разрезала его так, будто у неё была личная договорённость со светом. — Думаю, что ты не богатый ублюдок с хорошей машиной, — сказал Сугуру. Сатору чуть повернул голову. — А кто? — Богатый ублюдок, который умеет ездить. Улыбка Сатору была короткой. Настоящей. — Это почти комплимент. — Это уже слишком щедро для пяти утра. — Я запомню. — Лучше запомни, как машина ведёт себя на пятой карте. Она наконец слушается. — Она всегда слушалась. — Нет. Раньше она терпела твой характер. Теперь работает с ним. — Гето, ты сейчас говоришь так, будто собираешься украсть у меня жену. — Машину? — Конечно машину. Других жён у меня нет. — Странно. С твоим лицом и деньгами. — С моим лицом и деньгами люди хотят слишком много не того. — А ты? Сатору промолчал. Дольше обычного. Слишком долго для человека, который обычно превращал любую паузу в непристойность. Потом он резко дал газу на выходе, выпустил машину из заноса и направил её к выезду из порта. — Теперь серпантин, — сказал он. Сугуру посмотрел на карту. — Мы договаривались на промзону. — Мы не договаривались. Ты командовал, я делал вид, что слушаюсь. Это разное. — Сатору. — Мне нужно знать, как она поведёт себя на подъёме и в длинных связках. Финальная гонка не в порту. Сугуру не ответил сразу. Он смотрел на температуру масла. Нормально. На охлаждение. Нормально. Давление топлива. Нормально. Наддув на пятой карте держался красиво. Чужой модуль молчал и продолжал слать наружу фальшивую картинку. — Десять минут до серпантина, — сказал Сатору. — Если скажешь "нет", я остановлюсь. Сугуру поднял на него глаза. И вот это было неожиданно. Не то, что Сатору спросил. А то, что он действительно остановился бы. Белый Годжо, который не проигрывал, мешал схемам, ставил ламбо-петли на Fairlady и флиртовал так, будто у него вместо инстинкта самосохранения стояла отдельная турбина, ждал ответа механика. — Масло не выше ста десяти, — сказал Сугуру. — Если пойдёт выше — сбрасываешь. — Да. — Два прохода. Не больше. — Да. — Без семисот двадцати восьми. — Сугуру, ты ранишь меня. — Я берегу мотор. — А меня? — Пока ты прикручен к мотору — тоже. Сатору улыбнулся. — Сойдёт. Они вышли из порта на пустую дорогу. Город ещё не проснулся. Серые промышленные кварталы тянулись вдоль воды, потом начали редеть, уступая место старой дороге к холмам. Асфальт здесь был хуже: трещины, заплатки, тёмные полосы от грузовиков. Небо на востоке светлело, но фонари ещё горели, и белая Fairlady летела между ними, как чья-то плохая идея, которой дали слишком хороший мотор. Сугуру проверил зеркала. — За нами байк, — сказал он. — Вижу. — Давно? — С выезда из порта. — Один? — Пока один. — Тот же? — Возможно. Сатору не изменился в лице. Но руки на руле стали чуть ниже. Спокойнее. — Не ускоряйся, — сказал Сугуру. — Я не ускоряюсь. — Ты опять думаешь об этом. — Машина стучит? — Нет. Это твоё эго бьётся о ремни. В зеркале действительно мелькал мотоцикл без фары. Держался далеко. Не приближался. Не пытался атаковать. Пока. — Он хочет посмотреть, куда мы едем, — сказал Сатору. — Или убедиться, что тестовый модуль работает. — А он работает? Сугуру посмотрел на экран. — Он врёт им в лицо. — Как сексуально. — Ты неисправим. — Ты доволен собой. Я слышу. — Потому что я охуенно всё сделал. — О, — Сатору улыбнулся. — Вот это мне нравится. Говори чаще. — Что я охуенно всё сделал? — Да. — Не привык, когда рядом кто-то компетентный? — Не привык, когда компетентность выглядит так, что хочется въехать в отбойник от любопытства. — Въедешь — я тебя сам добью. — Опять обещания. Серпантин начался резко. Дорога ушла вверх, сжалась между бетонным ограждением и тёмным склоном. Внизу оставался порт: огни, краны, склады, вода, серое утро, которое медленно расползалось по горизонту. Сатору сбросил скорость. Первый поворот прошёл чисто. Второй — тоже. На третьем дал машину боком. И вот здесь промзона закончилась. В порту можно было быть быстрым, злым, эффектным. Серпантин требовал другого. Здесь отбойник стоял близко, дорога была живая, уклон менял загрузку осей, и ошибка не выглядела как красивый разворот в дыму — она выглядела как белая Z, сложенная пополам о бетон. Сатору это знал. Конечно знал. Он не стал давить. Не полез за углом ради красоты. Он пустил машину широко, поймал её на входе, удержал в середине, отпустил на выходе — ровно настолько, чтобы сохранить скорость, но не продать душу зрелищности. Сугуру смотрел на дорогу. Потом на экран. Потом снова на дорогу. — Ты здесь тренировался, — сказал он. — Да. — Много. — Да. — С ним? Руки Сатору на руле не дрогнули. — Да. Сугуру кивнул. Fairlady вошла в длинную левую дугу. Сатору не говорил. Только ехал. И чем больше он молчал, тем яснее Сугуру видел: эта машина была не просто дорогим проектом. Не просто белой истеричкой на 700 сил, как он назвал её ночью. В ней были годы чужой работы, привычек, споров, настроек, заездов, ошибок, исправлений. Кто-то знал, как Сатору бросает сцепление, где он слишком рано доверяет мощности, где упрямится, где чувствует лучше любого датчика. И теперь этого человека не было. А Сугуру сидел на его месте. Очень хуёвая мысль. Очень тихая. Очень тяжёлая. — Ты не обязан быть им, — сказал Сатору вдруг. Сугуру повернул голову. — Что? — Ты так смотришь, будто думаешь, что сел на чужое место. Сугуру не сразу нашёл ответ. — Я и сел. — Да. Но я не ищу замену. Машина пошла в правую дугу. Сатору коротко коснулся сцепления, вывел зад, удержал газ — чисто, почти нежно. — Я ищу того, кто не даст мне сдохнуть следующим, — сказал он. — Это другая работа. Сугуру смотрел на него. На профиль. На белые волосы. На спокойный рот. На очки, за которыми всё равно угадывались невозможные глаза. — Тогда слушайся, — сказал он. Сатору улыбнулся. — Стараюсь. — Плохо. — Но с энтузиазмом. — Энтузиазм у тебя вечно не в ту сторону. — Зато какой. Сугуру фыркнул. Напряжение чуть отпустило. И именно в этот момент байк за ними ускорился. — Справа, — сказал Сугуру. Сатору уже видел. Мотоцикл вышел из-за поворота ниже по склону и резко пошёл на сближение, режа траекторию через встречку. Чёрный пластик, чёрный шлем, без номера. Водитель не пытался обогнать красиво. Он пытался прижать Fairlady к ограждению перед связкой. — Не бей его, — сказал Сугуру. — Жалко? — Мне нужны его каналы связи. — А мне — целый бок. — Тогда езжай чисто. — Да, механик. Сатору сбросил. На секунду. Мотоцикл решил, что он уступает. Сугуру увидел это по движению байка: тот полез ближе, слишком самоуверенно, с расчётом на то, что большая, широкая Z не сможет переложиться в узкой связке без потери скорости. Очень зря. Сатору вдавил сцепление, поднял обороты, бросил машину влево, потом почти сразу вправо. Задняя ось ушла в занос, нос Fairlady нырнул внутрь поворота, бампер прошёл в считаных сантиметрах от бетонного ограждения. Байкер дёрнулся, поздно понял, что Сатору не уходит от него, а меняет угол так, чтобы перекрыть ему идеальную линию. — Красиво, — вырвалось у Сугуру. — Что, прости? — Не дрочи на похвалу, работай. Сатору рассмеялся, и этот смех смешался с ревом мотора. Байк отстал на полкорпуса. Fairlady вышла из поворота в дыму, турбины свистнули, Сатору переключился, машина прыгнула вперёд. Сугуру одной рукой держал ноутбук, второй уже лез в маленький сканер. — Он передаёт, — сказал Сугуру. — Короткие пакеты. Похоже, тот же канал. — Можешь пометить? — Уже. — Вот за это я начинаю тебя не просто хотеть, а уважать. — Какой ужас. Придётся поднять цену. — Поднимай. Я богатый. — Я помню, сказочный ублюдок. — Твой сказочный ублюдок. — Ещё нет. — Но ты подумал. Сугуру не ответил. Потому что подумал. И потому что байк снова пошёл на сближение. На этот раз ниже, почти в слепой зоне, пытаясь выжать Fairlady к внешнему краю перед длинным правым поворотом. Если Сатору испугается — сбросит слишком рано и потеряет траекторию. Если упрётся — может уйти в ограждение. Сугуру посмотрел на экран. Масло сто семь. Наддув ровный. Задние шины горячие, но живые. — Держи третий, — сказал он. — Уверен? — Держи третий и не бросай газ до моего слова. — Ты сейчас предлагаешь мне очень плохую идею. — Я предлагаю тебе довериться. Сатору на секунду улыбнулся. Почти опасно нежно. — Говори. Fairlady вошла в правую дугу. Байк полез рядом. — Ещё, — сказал Сугуру. Сатору держал. Мотор рычал. Машина шла боком, задняя ось скользила у самой грани, бетон был слишком близко, дорога слишком узкая, байк слишком наглый. — Ещё. — Сугуру. — Держи, блядь. Сатору держал. И в этот момент Сугуру увидел ровно то, что хотел: короткий сброс сигнала с байка, всплеск, привязка к тому же пингу, который ночью отвечал их модулю. Он нажал на сканере захват. — Теперь! Сатору сделал всё сразу. Короткий сброс, сцепление, перекладка, газ. Fairlady резко сменила угол, не ломаясь, не проваливаясь, а будто хищно перелетая с одной линии на другую. Байкер, ожидавший, что Z будет тянуть дугу до конца, оказался не там и не тогда. Ему пришлось резко тормозить, байк повело, заднее колесо вильнуло, и он ушёл шире, почти чиркнув подножкой по асфальту. Сатору вывел машину на прямую. — Взял? — спросил он. Сугуру смотрел на сканер. Метка легла. Грубая, неполная, но живая. — Взял. — Хороший мальчик. Сугуру медленно повернул голову. — Что? Сатору даже не сделал вид, что сожалеет. — Это было адресовано тебе или машине. Сам реши, кому больше идёт. — Ещё раз назовёшь меня хорошим мальчиком, я засуну тебе этот сканер так глубоко в самоуверенность, что твои шесть глаз увидят прошлые жизни. Сатору счастливо выдохнул. — Вот теперь точно тебе. — Ты больной. — Ты лечишь? — Я усугубляю. — Идеально. Байк отстал. Не исчез, но держался дальше. Сатору сбросил скорость. Сугуру проверил температуру. — Всё. Хватит. — Ещё один проход. — Нет. — Машина держит. — Машина держит. Ты заводишься. — Это плохо? — За рулём — да. — А не за рулём? Сугуру посмотрел на него. Сатору тоже посмотрел — быстро, через плечо, на долю секунды, но этого хватило, чтобы между ними снова стало слишком тесно. Даже шеститочечные ремни не помогали. Даже ноутбук на коленях. Даже мёртвый механик, чужой байк, выстрел в контейнер и четыре дня до гонки. — Не за рулём, — сказал Сугуру, — посмотрим, насколько ты умеешь слушать команды без педали сцепления под ногой. Сатору медленно улыбнулся. — Сугуру, ты всё-таки очень грязно работаешь. — А ты слишком легко читаешь инструкции как приглашения. — Потому что ты их так пишешь. — Я их так произношу. — Ещё хуже. Они развернулись на верхней площадке. Внизу порт выглядел игрушечным: линии складов, серые контейнеры, тонкие дороги, вода, свет фар редких грузовиков. Небо стало светлее, но солнце ещё не поднялось. Мир застрял между ночью и утром, в том коротком грязном промежутке, где легче всего поверить, что последствия можно отложить. Сатору остановил машину у ограждения. Мотор работал на холостых, низко и ровно. Турбины остывали. По капоту поднимался лёгкий жар. Голубые глаза на белом кузове смотрели в сторону города так, будто уже выбирали следующую жертву. Сугуру отстегнул ремни не сразу. Сначала сохранил логи. Потом скопировал метку. Потом ещё раз проверил температуры. Потом понял, что Сатору всё это время молчит. Это было подозрительно. — Что? — спросил Сугуру. Сатору снял очки. На сером предутреннем свету его глаза были почти невыносимыми. — Он бы тебе понравился, — сказал Сатору. Сугуру понял не сразу. Потом понял. Старый механик. — Возможно. — Он бы назвал тебя пафосным мрачным засранцем, который слишком красиво держит кусачки. Сатору улыбнулся, но в этот раз слабо. — Он говорил, что машина меня переживёт, если я перестану быть идиотом. — И? — Пока не получилось. Сугуру закрыл ноутбук. — Машина тебя не переживёт. Сатору посмотрел на него. — Уверен? — Если будешь слушаться — да. — А если нет? — Тогда я лично разберу её на запчасти, продам всё, что не успел угробить, и на эти деньги поставлю твоему эго памятник. Очень маленький. Чтобы хоть где-то было чувство меры. Сатору рассмеялся. Он откинул голову на спинку ковша, и на секунду Сугуру увидел его без витрины. Без Белого Годжо. Без "я не проигрываю". Без дешёвого бессмертия, которое не было дешёвым, потому что за него уже заплатили чужой кровью. Просто человек в машине, которую он любил. И которая была последним, что у него осталось от мёртвого друга. Сугуру не стал говорить мягко. Мягкость здесь была бы лишней. Он сказал: — Ты охуенно ездишь. Сатору замер. Повернул голову. — Что? — Не заставляй меня повторять. — Нет, нет, я хочу услышать второй раз. Можно медленнее. С чувством. Может, чуть ниже голосом. — Ты охуенно ездишь, — повторил Сугуру ровно. — И если бы ты не был таким показушным богатым пиздецом, я бы сказал, что у тебя редкий талант. Сатору смотрел на него так, будто Сугуру только что положил ему руку не на плечо, а куда-то гораздо глубже. — А так? — А так у тебя редкий талант и отвратительный характер. — Звучит как совместимость. — Звучит как счёт будет вдвое выше. — Я заплачу. — Я знаю. Пауза снова стала тесной. Сатору провёл языком по нижней губе — коротко, почти незаметно, но Сугуру заметил, потому что, видимо, решил окончательно испортить себе жизнь. — Ты тоже охуенно работаешь, — сказал Сатору. — Не только красиво. Именно охуенно. Я чувствую разницу в машине. Она перестала злиться там, где раньше я думал, что это её характер. — Это был не характер. Это был плохой момент наддува и твоя привычка компенсировать всё газом. — Не всё. — Почти всё. — Есть вещи, которые я компенсирую ртом. Сугуру медленно вдохнул. — Сатору. — Да? — Ещё одна такая фраза, и я перестану быть профессионалом. Годжо улыбнулся. Тихо. Очень довольно. — Наконец-то хорошая новость. Сугуру отстегнул ремень до конца, открыл дверь и выбрался наружу. Холодный воздух ударил в лицо. Это помогло примерно никак. Сатору вышел следом, его дверь поднялась вверх — белая, дурацкая, красивая, и Сугуру почти ненавидел себя за то, что уже начал привыкать к этому идиотскому жесту машины, будто она расправляла крыло. Он обошёл Fairlady, присел у заднего колеса, провёл пальцами по горячей резине. — Живые? — спросил Сатору. — На одну сессию. Потом менять. — Дорогие? — Для нормальных людей — да. — Для меня? — Тоже да. Просто ты сделаешь вид, что не заметил. Сатору встал рядом. Слишком близко. Разумеется. — Ты всегда щупаешь резину так внимательно? — Ревнуешь уже и к шинам? — Я начинаю понимать, что у тебя очень много нежности уходит не туда. Сугуру поднял голову. Сатору стоял над ним, белый на фоне серого неба, с растрёпанными волосами, в дорогой куртке, с лицом человека, который только что едва не был прижат байком к ограждению и решил, что это повод продолжить флирт. Сугуру выпрямился. Теперь они оказались близко. Очень близко. Сатору не отступил. — Ты знаешь, что тебя пасут, — сказал Сугуру. — Да. — Ты знаешь, что они уже знают про гараж. — Да. — Ты знаешь, что финальная гонка будет ловушкой. — Да. — И всё равно улыбаешься. Сатору посмотрел на него без очков. — А ты всё равно сел ко мне в машину. — Мне платят. — Нет. Сугуру прищурился. — Нет? — Тебе платят за работу. В машину ты сел не из-за денег. Вот тут Сугуру стоило отойти. Сказать что-нибудь грубое. Взять ноутбук, сесть обратно, велеть Сатору не строить из себя психолога, пока у него под капотом стоит твин-турбо VQ, который нуждается в нормальном охлаждении и уважении к физике. Вместо этого он сказал: — А ты много знаешь для человека, который всю ночь изображал красивую проблему. — Я и есть красивая проблема. — Нет, — Сугуру шагнул ближе. — Проблема у тебя под капотом, в канале связи и где-то среди тех, кто решил, что твою смерть можно вписать в коэффициенты ставок. Сатору не моргал. — А я? Сугуру посмотрел ему в глаза. Слишком долго. — А ты, Сатору, — сказал он тихо, — редкая конфигурация. Годжо замолчал. И это, пожалуй, стало лучшим результатом утра. Сугуру усмехнулся, забрал ноутбук с пассажирского сиденья и направился обратно к своей двери. — Поехали. Нам нужно вернуться в гараж до того, как твой байкер решит, что его член недостаточно велик без второго захода. Сатору стоял ещё секунду. Потом рассмеялся — низко, хрипло, почти счастливо. — Гето. — Что? — Когда всё это закончится, я хочу услышать, как ты называешь редкой конфигурацией не машину. Сугуру остановился у двери. Посмотрел на него через крышу белой Fairlady. — Когда всё это закончится, — сказал он, — я решу, заслужил ли ты диагностику без ноутбука. Сатору улыбнулся так, что серое утро стало неприлично ярче. — Тогда я выиграю гонку. — Сначала доживи. — Командуешь? — Да. — Мне нравится. Сугуру сел в машину. И впервые за ночь не стал отвечать "я уже понял". Потому что понял он другое. Сатору Годжо не был богатым ублюдком, который случайно купил себе скорость. Сатору Годжо был человеком, который чувствовал машину так, будто рождён был не с серебряной ложкой во рту, а с рулём в руках, сцеплением под ногой и какой-то абсолютно идиотской уверенностью, что если мир входит в поворот слишком быстро, его можно поставить боком и удержать газом. Это было опасно. Это было глупо. Это было красиво. И Сугуру, к своему раздражению, уже хотел посмотреть, что будет, если такую редкую конфигурацию не просто чинить. А настроить под себя.