66-66

Снаружи хлопнуло ещё раз. На этот раз уже не было никакого милосердного "может быть, контейнер". Металл взвизгнул. Коротко, зло, с таким мерзким полым звоном, будто кто-то ударил по ночи молотком и проверил, насколько хорошо она держит пулю. Сатору улыбнулся первым. — О, — сказал он почти ласково. — Кажется, скучать нам всё-таки не дадут. Сугуру не улыбнулся. Он выключил свет. Не весь — только верхние лампы. Гараж провалился в полумрак, остались боковые синие диоды у стеллажа, тусклый экран ноутбука и холодный отсвет от белой Fairlady, которая даже в темноте умудрялась выглядеть как самая дорогая причина для убийства в этом районе. Сатору потянулся к очкам. Сугуру — к тяжёлому гаечному ключу. — Не выходи, — сказал Сугуру. — Это мой гараж уже? — Это мой гараж. — А машина моя. — А если тебе прострелят твою богатую белую башку, я не смогу выставить счёт. Годжо повернулся к нему. В полумраке его глаза были почти невозможными. Светлыми настолько, что казалось, они не отражали остатки света, а сами портили темноту изнутри. — Ты обо мне беспокоишься, Гето? — Я о своих деньгах беспокоюсь. — Фу, как романтично. — Заткнись и отойди от ворот. — Мне нравится, когда ты командуешь. — Сатору. Годжо замолчал. Вот это Сугуру уже начинало бесить сильнее, чем если бы он не слушался. Потому что Сатору слушался не как клиент. Не как избалованный богатый уёбок, которому впервые сказали "нет". Он слушался так, будто ему было интересно, что будет дальше. Сугуру медленно подошёл к боковой панели и вывел на маленький монитор камеры. Портовая дорога. Контейнеры. Сетка. Мокрый асфальт. Серый мусор у стены. Пусто. Почти. На записи что-то мелькнуло между рядами контейнеров: тень, мотоцикл без фар, чёрный шлем. Секунда — и исчез. Сугуру перемотал назад. Сатору подошёл ближе, конечно. Слишком близко, конечно. Он встал у Сугуру за плечом, наклонился, и от него пахнуло холодом улицы, дорогим парфюмом и тем раздражающим типом уверенности, который хотелось либо выбить, либо проверить языком на вкус. — Один, — сказал Сатору. — Без машины сопровождения. — Один видимый. — Не считал тебя параноиком. — А я не считал тебя человеком, который доживёт до утра, если продолжит дышать мне в затылок. — Ты так говоришь, будто это не мой лучший способ умереть. Сугуру медленно повернул голову. — Ты правда думаешь, что если будешь флиртовать со мной во время стрельбы, я впечатлюсь? — Нет, — сказал Сатору. — Я думаю, если ты будешь флиртовать со мной во время стрельбы, впечатлюсь я. Я люблю устойчивых людей. — Устойчивых? — Тех, кто не орёт, не падает, не хватается за меня и не говорит: "Годжо-сан, пожалуйста, спасите". Очень освежает. Обычно со мной все либо хотят переспать, либо заработать, либо убить. — Могу совместить. Сатору замер на полсекунды. Потом медленно, очень медленно улыбнулся. — Вот теперь, — сказал он тихо, — мне действительно интересно. Сугуру отвернулся к экрану, потому что иначе они сейчас займутся не камерой, не пулей и не машиной, а этим идиотским беловолосым бедствием, которое приехало к нему в гараж с мёртвым механиком, семисотсильной Fairlady и лицом человека, который умеет превращать угрозы в прелюдию. На записи тень снова мелькнула. Сугуру остановил кадр. — Не целился в ворота, — сказал он. — Мимо? — Нет. В контейнер слева. Специально. — Предупреждение. — Проверка. — Чего? — Как быстро ты дёрнешь охрану. Как быстро я выключу свет. Кто выйдет. Откуда посмотрят камеры. Нас прощупывают. Сатору стал серьёзным так быстро, что это почти неприятно щёлкнуло в воздухе. — Значит, они знают, что я здесь. — Или отслеживали машину. — На ней нет маяков. Сугуру посмотрел на него. — Очень уверенно для человека, у которого в ЭБУ уже кто-то насрал так аккуратно, что почти можно было оставить чаевые. Годжо хмыкнул. — Господи, Гето. У тебя даже мат технический. — У тебя даже угроза смерти пафосная. Мы оба работаем с материалом, который дали. Сугуру взял фонарь, короткий нож, кусачки и маленький сканер радиометок. — Идём. — Ты же сказал не выходить. — Я сказал тебе не выходить. Я выйду. — О, нет, — Сатору мягко рассмеялся. — Ты не выйдешь один после того, как кто-то стрельнул в контейнер рядом с моей машиной и моим новым любимым грубияном. — Я не твой. — Пока. — Сатору. — Су-гу-ру. Сугуру посмотрел на него так, что у большинства людей включался хотя бы базовый инстинкт самосохранения. У Годжо, судя по выражению лица, включилось что-то совсем другое. — Ладно, — сказал Сугуру. — Два метра позади. Не геройствуешь. Не открываешь рот, если не увидел стрелка. Не трогаешь ничего руками. — А если очень хочется потрогать? — Тогда трогаешь свою совесть. — У меня её нет. — Тогда карманы, богатый пиздец. Сатору засиял. — Ты сейчас был особенно прекрасен. — Заткнись. — Ещё прекраснее. Они вышли через боковую дверь. Ночь встретила их запахом ржавчины, морской соли, мокрой пыли и дешёвого дизеля. Порт в три утра не спал, он просто делал вид, что не видит, как в его тёмных углах люди становятся причиной чужой смерти. Сугуру держался ближе к стене. Сатору — на два метра позади, как было велено, но Сугуру чувствовал его присутствие кожей. Слишком тихий шаг для человека, который выглядел как белый неоновый рекламный щит. Слишком собранное дыхание. Слишком мало страха. Контейнер стоял в десяти метрах от гаража. На его боку была свежая вмятина. Пуля вошла в металл под углом, оставив рваную серебристую рану в облупленной красной краске. Ниже, приколотая ножом к щели между створками, болталась маленькая белая карточка. Сугуру сорвал её. На карточке было всего две строки. 66-66 следующий поворот — последний Сатору заглянул через его плечо. — Как мило. Они знают мой номер. Почти свидание. — Свидание — это когда тебя хотят раздеть, а не размазать по отбойнику. — Не обязательно выбирать. Сугуру медленно повернулся. — Ты всегда так реагируешь на угрозы? — Нет. Иногда я покупаю людям дома, иногда ломаю им жизнь, иногда выигрываю гонку, которую мне велели слить. — А иногда? Годжо наклонился чуть ближе. — А иногда нахожу механика, который говорит "заткнись" так, что у меня мысли становятся совсем неприличными. Сугуру смотрел на него секунду. Потом поднял карточку между двумя пальцами. — Вот из-за таких мыслей тебя и пытаются убить. — Зависть — страшная вещь. — Твоя самоуверенность страшнее. — Зато красивая. — Красивые вещи тоже горят. Сатору не ответил сразу. И это было хуже любой его пошлости. Потому что на секунду в его лице снова мелькнул тот человек, который оплатил похороны, оставил деньги семье и всё равно приехал ночью не прятаться, а искать того, кто сможет удержать машину живой. Мелькнул — и исчез под привычной ослепительной наглостью. — Поэтому я и приехал к тебе, — сказал он. — Мне сказали, ты не даёшь красивым вещам гореть зря. Сугуру сжал карточку. — В гараж. — Командуешь. — Да. — Мне нравится. — Я уже понял, что у тебя с этим беда. — Не беда, а вкус. — У тебя вкус как у человека, который поставил ламбо-петли на Z33. Сатору резко приложил руку к груди. — Вот это было низко. — Нет. Низко — это твой передний бампер. Я завтра буду его проклинать, когда полезу под машину. — Хочешь, я посмотрю сверху и морально поддержу? — Хочу, чтобы ты сел в кресло, молчал и выглядел дорого. С этим ты, кажется, справляешься без подготовки. — А если я не умею молчать? — Тогда я найду изоленту. — Гето, ты либо угрожаешь, либо соблазняешь. Очень трудно отличить. — Это потому что ты испорченный. — Это потому что ты талантливый. В гараже Сугуру снова включил нижний свет. Верхний оставил выключенным. Белая Fairlady стояла в полумраке, и голубые глаза на её кузове казались живыми — смотрели со всех сторон, как будто машина уже знала, что эта ночь только начинается. Сугуру бросил карточку на верстак. — Садись в машину. Сатору приподнял бровь. — Прости? — В водительское. — Я всё-таки дождался? — Не радуйся. Мне нужен доступ к педальному узлу и жгуту под рулевой колонкой. — Какая грубая версия мечты. — Сатору. — Уже сажусь. Он забрался в салон, легко, привычно, будто Fairlady была не машиной, а продолжением его позвоночника. Ламбо-дверь поднялась вверх, белая, нелепая, эффектная, и Сугуру в который раз подумал, что ненавидит её. И что сделана она, сука, безупречно. — Ногу с педали сцепления убери, — сказал он, наклоняясь в салон. — Ты только что велел мне сесть за руль. — Я велел сесть, а не устраивать эротическую фотосессию для педального узла. — Ревнуешь машину к моей ноге? — Я ревную свою работу к твоему пиздежу. Сатору засмеялся. Сугуру залез глубже под рулевую колонку, подсвечивая себе фонарём. Пластик уже снимали недавно. Слишком недавно. Один крепёж был закручен не до конца, проводка уложена почти правильно, но "почти" у хороших механиков означало "кто-то левый тут ковырялся и надеялся, что все вокруг тупые". Сугуру провёл пальцами по жгуту. — Нашёл? — спросил Сатору. — Если ты сейчас начнёшь дышать мне в волосы, я найду ещё и повод ударить тебя локтем. — Трудно не дышать. Ты почти у меня между ног. Сугуру замер. Очень медленно вылез ровно настолько, чтобы посмотреть на него снизу вверх. Плохая была позиция. Слишком плохая. Сатору сидел в ковше, расслабленно разведя колени ровно настолько, насколько позволял салон, одна рука на руле, вторая на краю сиденья. Белые волосы падали на лоб. Очки снова сползли ниже. Улыбка была такой довольной, будто он всю жизнь ждал момента, когда сможет сказать эту фразу механику под приборной панелью. Сугуру поднял кусачки. — Видишь это? — Да. — Ещё одна реплика — и я откушу что-нибудь дорогое. Годжо посмотрел на кусачки. Потом на Сугуру. — У машины? — Начну с неё. Дальше по настроению. Сатору выдохнул, почти простонал от смеха: — Боже, ты охуенный. — А ты невыносимый. — Это совместимо. — Это диагностируется. — Лечится? — Иногда. Жёстко. Сатору перестал смеяться. Всего на секунду. Но Сугуру увидел, как у него изменилось лицо. Как улыбка осталась, а взгляд стал темнее, внимательнее, будто фраза попала не в воздух, а прямо под кожу. — Осторожнее, Гето, — сказал Сатору тише. — Я могу захотеть курс целиком. Сугуру наклонился обратно к проводке, потому что иначе он сейчас сделает глупость. Не катастрофическую. Просто очень приятную, очень несвоевременную и очень осложняющую работу глупость. — Свет держи, — сказал он. Сатору взял фонарь. — Так? — Ниже. — Так? — Левее. — Ты придирчивый. — Ты богатый. Терпи качество. — Если качество всегда выглядит так, я готов страдать. — Сатору. — Молчу. — Нет, ты физически не способен. — Я могу попробовать, если ты попросишь красиво. Сугуру нашёл в жгуте тонкий чёрный провод, которого там быть не должно. Не заводской. Не их сборки. Очень аккуратно врезанный в линию датчика положения педали сцепления и уходящий дальше, к маленькому блоку, спрятанному за боковой панелью. Сугуру подцепил его пальцем, потянул, увидел микромодуль, залитый чёрным компаундом. — Вот ты где, дрянь, — сказал он. Сатору наклонился. — Что это? — Не маяк. Хуже. Врезка в датчик сцепления и, судя по хвосту, в CAN. Кто-то мог видеть, когда ты работаешь сцепой, и, возможно, подсовывать корректировки при определённых условиях. Не напрямую рулить машиной, но гадить в момент перекладки — вполне. Годжо молчал. Теперь уже по-настоящему. Сугуру продолжил, потому что злость была лучше тишины: — Особенно если заранее знать твою манеру езды. Где ты держишь обороты, как бросаешь сцепление, как ставишь машину боком. Это не просто "давайте сломаем ему тачку". Это кто-то смотрел логи. Долго. — Мой механик не пустил бы их. — Значит, его убили, когда он начал понимать, откуда лезет грязь. Сатору не сказал ничего. Сугуру взял кусачки. — Не режь сразу, — произнёс Годжо. — Почему? — Если оно передаёт сигнал, они поймут. — Они уже стреляют по контейнерам у моего гаража. Тонкость момента несколько проебана. — Гето. Сугуру замер. На этот раз имя прозвучало не как флирт. Он вылез из-под панели. Сатору смотрел прямо на него. Без улыбки. В белом салоне, среди ремней, каркаса, приборов и голубых отсветов от ливреи за дверью, он вдруг казался не роскошным уёбком, а водителем, которого слишком хорошо знали враги. Его машину изучали. Его привычки считали. Его человека убили. И теперь кто-то пытался превратить каждое движение его ноги на сцеплении в чужую удавку. — Хочу понять, кто на другом конце, — сказал Сатору. Сугуру посмотрел на модуль. Потом на него. — Тогда не режем. Перехватываем. — Можешь? — Я не просто красивый, когда работаю. Сатору медленно улыбнулся. Уже иначе. Опаснее. Похабнее. — А когда не работаешь? Сугуру придвинулся ближе, опираясь рукой о край сиденья. — Доживёшь до утра — может, узнаешь. — Какой грубый стимул к выживанию. — Для тебя нужен грубый. Нежный ты бы не заметил за собственным эго. — Неправда. Нежное я тоже люблю. — Да? — Особенно если потом грубо. Сугуру посмотрел на него. Очень внимательно. Сатору не отвёл взгляд. В гараже было тихо. Снаружи порт продолжал жить, будто ничего не произошло. Где-то далеко лязгнул металл, прошла машина, коротко пискнула рация. Белая Fairlady остывала после дороги, потрескивая под капотом, и запах горячего мотора смешивался с озоном, маслом, пластиком и чем-то совершенно лишним — напряжением между ними, плотным и почти физическим. Сугуру первым отступил. Не потому что проиграл. Потому что работа. — Вылезай, — сказал он. — Уже? — Не радуйся. Мне нужен доступ к блоку со стороны пассажира. — А я надеялся, ты просто решил, что в водительском кресле слишком мало места для нас двоих. — Места действительно мало. — Но? — Но ты слишком много говоришь для человека, которого я ещё не целовал. Сатору встал. И ударился плечом о поднятую дверь. Не сильно, но достаточно, чтобы на секунду тишина стала великолепной. Сугуру медленно поднял брови. Годжо выпрямился с самым царственным видом человека, которого только что победила собственная ламбо-петля. — Ни слова, — сказал он. Сугуру посмотрел на дверь. Потом на него. — Красивая модификация. — Пошёл ты. — Дорогая. — Гето. — Практичная. — Я тебя уволю до найма. — Поздно. Я уже нашёл твою проблему, твою прослушку и твою слабость к командам. Сатору подошёл ближе. Совсем близко. — И что ты с этим сделаешь? Сугуру мог бы отступить. Не отступил. — С машиной — разберусь. — А со слабостью? — Посмотрю, насколько она серьёзная. — Диагностика? — Полная. — С руками? — Обязательно. Сатору вдохнул чуть глубже. Совсем чуть-чуть. Но Сугуру услышал. И это было гораздо приятнее, чем следовало бы в ночи, когда по контейнерам у гаража стреляли люди, пытавшиеся убить клиента, машину и, возможно, теперь уже его самого. Он поднял кусачки между ними и легко щёлкнул ими в воздухе. — А пока, Белый Годжо, ты будешь сидеть тихо и держать фонарь. Если хорошо справишься, я позволю тебе дальше делать вид, что ты главный. Сатору улыбнулся так, что у Сугуру на секунду стало жарко под кожей. — А если плохо? — Тогда я заставлю тебя держать сцепление ровно столько, сколько скажу. — Гето, — почти нежно сказал Сатору, — ты вообще понимаешь, насколько грязно это прозвучало? — Да. — И? Сугуру наклонился к нему ближе, почти к самому уху. — Я не обязан случайно говорить грязно, Сатору. Он отстранился первым. Годжо остался стоять на месте. Молчал. Сугуру дошёл до верстака, взял сканер, переходник, тонкий набор щупов и только потом позволил себе улыбнуться. — Что? — спросил Сатору. — Ничего. — Ты улыбаешься. — Просто проверяю одну гипотезу. — Какую? Сугуру посмотрел на него через плечо. — Что тебя всё-таки можно заткнуть. Сатору рассмеялся. Низко. Тише, чем раньше. И в этом смехе было уже меньше витрины, меньше глянца, меньше белого шума вокруг имени Годжо. Было больше Сатору. Живого. Злого. Возбуждённого опасностью. Слишком умного, чтобы не понимать, во что они оба только что влезли. Сугуру подключил сканер к найденному модулю, не разрывая цепь. На экране медленно пошли пакеты данных. Один из них ушёл наружу. Почти сразу пришёл ответ. Сугуру замер. — Что там? — спросил Сатору. — Они пингуют устройство. — Значит, ждут, что машина ещё у меня. — Нет. Сугуру поднял глаза. — Они знают, что она в гараже. И проверяют, жив ли модуль после выстрела. Сатору подошёл ближе. Уже без шутки. — Можешь отправить ответ? — Могу. — Какой? Сугуру посмотрел на белую Fairlady, на голубые глаза по её кузову, на карточку с угрозой, на Сатору — красивого, наглого, слишком живого для людей, которые уже начали считать его будущую смерть. Потом набрал короткую команду. Модуль отправил наружу штатный сигнал: всё подключено, машина на месте, вмешательство не обнаружено. А следом Сугуру добавил к служебному пакету крошечный хвост. Не угрозу. Не подпись. Просто метку, которая, если повезёт, в следующий раз покажет обратный маршрут. — Что ты сделал? — спросил Сатору. Сугуру отложил сканер. — Сказал им, что мы тупые. — А на самом деле? — А на самом деле, — Сугуру взял кусачки, щёлкнул ими снова и улыбнулся уже совсем нехорошо, — теперь я знаю, куда потом резать. Сатору посмотрел на него. Долго. Слишком долго для клиента. И слишком горячо для человека, у которого четыре дня до гонки, мёртвый механик за спиной и чужой прицел где-то в темноте порта. — Гето Сугуру, — сказал он наконец, почти восхищённо. — Ты очень опасный сукин сын. — Да. — И ты всё ещё берёшь мою машину? — Да. — И меня? Сугуру медленно провёл взглядом по нему. От белых волос до дорогих ботинок. Не торопясь. Не скрывая. — Тебя, — сказал он, — я пока беру в работу. Улыбка Сатору стала совершенно неприличной. — Тогда постарайся, механик. Я сложная конфигурация. Сугуру снова наклонился к найденному блоку. — Ничего. Люблю, когда есть с чем повозиться. Снаружи, далеко за контейнерами, взревел мотоцикл. Тот самый или другой — пока неважно. Сатору посмотрел на ворота. Сугуру — на экран. Белая Fairlady стояла между ними, как обещание катастрофы, которую кто-то очень зря решил настроить без разрешения. И впервые за эту ночь Сугуру подумал, что четыре дня до гонки — это мало. Катастрофически мало. Но, возможно, достаточно, чтобы починить машину. Найти стрелка. И понять, какого чёрта Сатору Годжо уже звучит в его голове так, будто его имя тоже кто-то врезал в проводку и теперь хрен вырежешь без последствий.