Found by chance

День выдался из тех, когда хочется просто лечь и не вставать. Чонгук вернулся со студии около семи, волоча за собой рюкзак и усталость, которая въелась в кости. Подростки на вечерней группе сегодня были невыносимы - трое парней решили, что могут спорить с ним о технике исполнения, а одна девочка расплакалась прямо посреди зала, потому что у неё не получалось вращение. Чимин, как назло, забыл ключи от подсобки, пришлось вызывать мастера, и это съело ещё полчаса. Дома Чонгук скинул куртку, ботинки, прошлёпал на кухню. Разогрел вчерашний суп, поел стоя, глядя в окно. За стеклом темнело, - шёл дождь, уже не первый день. Чонгук помыл тарелку, заварил чай, но пить не стал - поставил на столик в гостиной, укутался в плед и устроился на диване. Телевизор работал на нулевой громкости, мелькали лица ведущих, кадры из новостей. Чонгук не смотрел. Он ждал. Юнги должен был вернуться к восьми - написал утром: "Освобожусь не поздно, будем ужинать вместе". Чонгук даже купил продукты - рыбу, которую Юнги любил, и японские приправы, в которых тот разбирался лучше любого повара. Рыба лежала в холодильнике, нетронутая. Без десяти восемь щёлкнул замок. Чонгук выпрямился, поправил плед, провёл рукой по волосам - зачем-то, как будто это было свидание, а не очередной вечер дома. Юнги появился в проходе, и первое, что подумал Чонгук: он выглядит как человек, который только что вышел из боя. Не из драки - из боя. С кем-то или с собой. Лицо Юнги было бледным, под глазами залегли глубокие тени - не просто от усталости, а от чего-то более тяжёлого, что тянуло его вниз. Волосы растрепаны, одежда в порядке, но какая-то… потускневшая. И запах. Чонгук давно научился читать его феромоны, как открытую книгу. Сейчас они пахли не просто хвоей и можжевельником, а хвоей после пожара - горько, выжженно. - Привет, - сказал Чонгук, стараясь, чтобы голос звучал ровно. - Привет, - ответил Юнги. Голос сел, как будто он долго молчал или долго кричал. Юнги снял пальто, повесил на вешалку. Прошёл в гостиную и, не говоря ни слова, опустился на диван - не рядом с Чонгуком, а прямо на него, положив голову на колени. Вытянулся вдоль дивана, закрыл глаза. - Можно я полежу так немного? - спросил он. Вопрос был формальным - он уже лёг. - Лежи сколько хочешь, - Чонгук осторожно, словно боясь спугнуть, запустил пальцы в его волосы. Они были мягкими, чуть влажными - то ли от дождя, то ли от того, что Юнги нервно проводил по ним рукой. Чонгук начал медленно перебирать пряди, массируя кожу головы. Под пальцами он чувствовал напряжение - каждая мышца Юнги была зажата, как струна перед тем, как лопнуть. И вдруг Юнги выдохнул. Долго, со свистом, как будто выпускал воздух из проколотой шины. И обмяк. Чонгук физически ощутил, как уходит напряжение - из плеч, из шеи, из челюсти, которую Юнги всегда сжимал, когда был на грани. - Тяжёлый день? - спросил Чонгук. - Угу. - Не хочешь рассказать? - Позже... Чонгук не стал настаивать. Он просто продолжал гладить Юнги по голове, иногда касаясь кончиками пальцев лба, чтобы убрать упавшие пряди. Юнги дышал ровно, его глаза были закрыты, ресницы казались длинными и почти детскими в свете лампы. Чонгук смотрел на него и думал. Думал о том, как мало он знает о том, что происходит за пределами их квартиры. Юнги никогда не жаловался, никогда не рассказывал. "Всё хорошо" - вот его стандартный ответ. Но сейчас, когда Юнги лежал на его коленях, беззащитный, уставший до такой степени, что не мог дойти до кровати, Чонгук остро, почти болезненно почувствовал: что-то не так. И это "что-то" было больше, чем обычные рабочие трудности, как будто он боролся со всем миром. Через минуту дыхание Юнги стало ровным и глубоким. Он заснул. Чонгук не переставал гладить его. Телевизор всё так же молчал, показывая рекламу страховых услуг. За окном кто-то сигналил - далеко, приглушённо. Чонгук смотрел на лицо Юнги - спокойное, почти безмятежное во сне. И думал: Кто ты на самом деле, человек, которого я люблю? Он уже знал, что Юнги не только продюсер. Слишком много было намёков: ночные звонки, от которых Юнги выходил из комнаты, странные люди у подъезда, отъезды "на встречу" в невообразимо позднее время. Чонгук не спрашивал - не потому, что боялся ответа, а потому что уважал его право на тайну. Но сейчас, когда тени под глазами Юнги стали глубже, чем когда-либо, он понял: тайна становится слишком тяжёлой. Телефон Юнги завибрировал - резко, громко, как удар. Чонгук вздрогнул. Юнги дёрнулся во сне, но не проснулся - только сдвинул брови и повернул голову в другую сторону. Экран на журнальном столике светился голубоватым светом, высвечивая имя: "Намджун". Чонгук знал Намджуна. Высокий, с ямочками на щеках и вечно взъерошенными волосами. Юнги называл его "коллегой" или "старым другом", но Чонгук чувствовал, что это не совсем так. Намджун смотрел на Юнги иначе - не как коллега, а как человек, который знает секрет. И готов умереть за него. Вибрация стихла. Чонгук выдохнул - и через три секунды телефон завибрировал снова. Намджун звонил повторно. Значит, что-то срочное. Чонгук посмотрел на Юнги. Тот спал. Крепко. Не слышал. Может, взять трубку? Сказать, что он перезвонит? Это было бы правильно. Вежливо. И не нарушало бы границ. Он протянул руку, взял телефон. Нажал "ответить", прежде чем успел передумать. - Алло? - Хён, наконец-то, - голос Намджуна был напряжённым, быстрым, как автоматная очередь. - У нас проблемы. В порту началась возня. Чхве и его люди пытаются зайти на нашу территорию. Сейчас там уже человек тридцать с той стороны, наши держат периметр, но это может перерасти во что-то серьёзное. Тебе нужно срочно быть здесь. Я бы не стал беспокоить, но дело реально плохо. Твоё присутствие решит всё. Чонгук застыл. Слова врезались в него одно за другим: порт, возня, наша территория, человек тридцать с той стороны. Язык был незнакомым, но смысл - страшным. Это был язык войны. Язык людей, для которых закон не писан. Юнги? Его Юнги? - Хён? - Намджун встревожился. - Ты слушаешь? - Юнги спит, - сказал Чонгук. Голос прозвучал как чужой - ровный, сухой, до противного спокойный. На том конце повисла тишина. Такая плотная, что Чонгук почти услышал, как Намджун переваривает информацию. - Чонгук? - переспросил он, и в голосе появилось что-то новое - не просто удивление, а страх. За то, что сказал? За то, что тот, кто не должен был знать, узнал? - Да, это я, - сказал Чонгук. - Намджун-ши. - Чонгук, слушай, - Намджун собрался, голос стал жёстче, серьёзнее. - Дело очень серьёзное. Разбуди его, пожалуйста. Скажи, что это я звонил и что нужно срочно выезжать. И ещё... - он замялся. - Пожалуйста, не задавай ему вопросов, ладно? Потом. Не сейчас... Тут правда срочно... - Хорошо, - сказал Чонгук. - Я передам. Он положил телефон на стол, положил рядом - экраном вниз. Его руки дрожали. Он убрал их под плед, сжал в кулаки, чтобы унять дрожь. Порт. Возня. Наши люди. Чхве и его люди. Это не был бизнес. Это не была музыкальная продюсерская компания. Это было что-то другое - тёмное, опасное, то, о чём говорят шёпотом и никогда не упоминают при свидетелях. Чонгук смотрел на Юнги - на его спокойное лицо, на расслабленные губы, на изгиб ресниц. В груди поднималась волна - не злости, не страха, а странного, щемящего понимания. Вот почему ты всегда такой уставший. Вот почему ты прячешь руки, когда на них ссадины. Вот почему иногда ты пахнешь металлом и кровью. - Юнги-хён, - позвал он тихо. Юнги не пошевелился. - Юнги, проснись. Чонгук потряс его за плечо - осторожно, но настойчиво. Юнги поморщился, не открывая глаз. - М-м? - Намджун звонил. Сказал, что ты должен срочно приехать. Что-то случилось. - Чонгук сделал паузу. - В порту. Юнги открыл глаза. Это была не та сонная, уютная полуявь, когда просыпаешься и не понимаешь, где ты. Он открыл глаза - и в них мгновенно включилось осознание. Острое, холодное, опасное. Юнги сел, резко, как пружина. Посмотрел на телефон, потом на Чонгука. Его зрачки расширились - не от страха, от того, что он понял: звонок услышан. - Ты взял трубку? - спросил он тихо. - Да. Он не понял, что это я. Думал, что ты. Юнги побледнел. Не так, когда бледнеют от испуга - а так, когда кровь отливает от лица вместе со всеми надеждами. Его пальцы, сжимавшие край дивана, побелели. - Что ты слышал? - спросил он, и в голосе его было что-то, чего Чонгук не слышал ни разу. Уязвимость. Почти детская растерянность. - Достаточно, - ответил Чонгук. Юнги закрыл глаза. На секунду - на одну короткую секунду - его лицо стало таким беззащитным, что Чонгуку захотелось обнять его и сказать: "Ничего страшного, что бы ни было". Но он не сказал. Потому что это было бы неправдой. Юнги открыл глаза. В них была решимость - та, которая появляется, когда человек принимает неизбежное. - Чонгук, - сказал он. - Я объясню. Всё объясню. Только не сейчас. Пожалуйста, дай мне уладить это. А потом я приеду и расскажу. Всё. Без утайки. Я обещаю. Он говорил быстро, сбивчиво, и каждое слово было как удар - потому что Чонгук видел, как трудно ему просить. Юнги редко просил. Он брал, требовал, убеждал - но не просил. А сейчас просил. Почти умолял. И это было страшнее всех телефонных разговоров. Чонгук смотрел на него - на этого сильного, опасного человека, который сейчас дрожал от страха потерять его. И внутри, где-то глубоко, лёд начал таять. - Хорошо, - сказал Чонгук. - Езжай. Я буду ждать. Юнги выдохнул - с облегчением, но не до конца. Он встал, прошёл к двери, на ходу надевая пальто. У порога обернулся. - Ты ждёшь меня? - спросил он. В его голосе была неуверенность - та, которую Чонгук слышал крайне редко. - Я сказал - буду ждать, - ответил Чонгук. - Возвращайся. Юнги кивнул и вышел. *** Дверь закрылась. Тишина стала другой - тяжёлой, давящей, как одеяло из свинца. Чонгук остался один. Он сидел на диване, уставившись в стену, и в голове его было пусто и шумно одновременно. Слова Намджуна крутились на повторе: возня в порту, наши люди, Чхве и его люди. Чонгук не знал, кто такой, этот Чхве. Но звучало это имя так, будто за ним стояла смерть. Мой парень - мафиози. Мысль пришла не как удар - как осознание, которое зрело годами и наконец прорвалось на поверхность. Чонгук не был глупым. Он замечал странности: машины с тонированными стёклами у подъезда, людей в чёрном, которые иногда ждали Юнги на выходе, короткие звонки, после которых Юнги собирался за пять минут. Он замечал - и не спрашивал. Потому что боялся ответа. А теперь ответ пришёл сам. И что мне теперь делать? Чонгук встал, прошёл на кухню. Налил стакан воды - не пил, держал в руках, смотрел на пузырьки газа. Поставил на стол. Подошёл к окну. Внизу, у подъезда, стояла чёрная машина - та самая, которую он иногда видел. Из неё вышел человек, закурил, огляделся. Чонгук почему-то не удивился. Охрана. Конечно, у Юнги есть охрана. Он отошёл от окна, сел на пол, прислонился спиной к стене. Обхватил колени руками. Внутри всё дрожало - не от страха, а от напряжения, которое некуда было деть. Час. Два. Он не включал свет. Не ел. Не пил. Просто сидел в темноте и думал. Думал о том, каким Юнги бывает дома. Как он просыпается - не сразу, сначала хмурится, потом тянется к Чонгуку, чтобы обнять. Как он пьёт кофе - маленькими глотками, глядя в окно, и молчит. Как он смеётся - ярко, беззаботно, так, что у Чонгука в груди разрывается что-то тёплое. Как он смотрит - прямо, спокойно, и в этом взгляде Чонгук всегда чувствовал себя в безопасности. А теперь оказывается, что этот же человек - мафия. Чонгук не знал, что это значит. Может, Юнги приказывал убивать? Может, сам убивал? Может, его руки, которые так нежно гладили его по спине, были в крови? Или нет? Чонгук не знал. И это "не знал" было самым страшным. Но внутри, где-то очень глубоко, жила другая мысль, которая не давала сорваться в панику: Это всё тот же Юнги. Который вылечил меня, когда я болел. Который оберегал. Который плакал, когда узнал, что я принял его метку. Он не мог измениться за один вечер. Он просто... другой. Там, снаружи. Не такой как с Чонгуком. Чонгук поднял голову. В окно светил фонарь, и дождь всё моросил. Мысли продолжали разбегаться. Почему ты не сказал? - спросил он мысленно того Юнги, который сейчас был неизвестно где и, возможно, рисковал жизнью. - Почему ты не доверял мне? И сам ответил: А что бы я сделал? Ушёл бы? Испугался? Рассказал бы кому-то? Нет. Ничего из этого. Я бы остался. Я бы понял. Но ты не мог знать этого. Ты боялся. Так же, как я боялся сказать тебе о своём гоне, когда мы только встретились. Они оба были хороши - прятать страхи за молчанием. Четвёртый час ожидания подходил к концу, когда Чонгук услышал шаги на лестнице. Не те, обычные, соседские - тяжёлые, быстрые. Он вскочил, подбежал к двери, замер, не открывая. Дождался, пока ключ повернётся в замке. Дверь открылась. На пороге стоял Юнги. Чонгук включил свет в прихожей - и то, что он увидел, заставило его сердце остановиться. Белая рубашка Юнги, которая утром была безупречной, сейчас была в тёмных пятнах. Кровь. На рукавах, на груди, на вороте. Лицо бледное, губы в трещинах, глаза - пустые, уставшие до такой степени, что кажется, человек ничего не видит. Волосы спутаны, на щеке - ссадина. А на плече, сквозь разорванную ткань, виднелась глубокая царапина - не рана, так, порез, но кровь сочилась, капала на пол, на ботинки. - Я обещал вернуться, - сказал Юнги. Голос его был хриплым, как будто он надышался холодным воздухом. Чонгук не ответил. Он смотрел на пятна крови, на порез, на то, как Юнги стоит, слегка ссутулившись - и держится из последних сил. Внутри всё оборвалось. Не страх. Не злость. Какая-то бесконечная, пугающая пустота, которая заполнялась только одним желанием: сделать так, чтобы это больше не повторилось. Чтобы он больше не видел Юнги таким. Он молча взял Юнги за здоровую руку - пальцы были холодными, чуть дрожали - и повёл в ванную. *** В ванной горел яркий свет. Чонгук усадил Юнги на край ванны, достал аптечку. Руки его дрожали, когда он открывал крышку - от злости? от страха? от того, что внутри всё кипело и не могло выплеснуться наружу? Он начал снимать с Юнги рубашку, но ткань прилипла к ране на плече. Пришлось разрезать ножницами. Юнги шипел, когда Чонгук отдирал присохшие куски, но не жаловался. Только сжимал край ванны, и его костяшки белели. Чонгук молча обрабатывал раны. Перекись шипела, смешиваясь с кровью. Потом мазь, потом бинт. Порез на плече оказался неглубоким, но длинным - сантиметров семь, ровный, как от удара ножом. Чонгук перевязал его аккуратно, стараясь не смотреть в лицо Юнги. Потом переключился на руки. Костяшки были сбиты - кожа сорвана, кровь запеклась. Чонгук промывал, мазал, перевязывал, и каждое движение давалось ему с трудом - не потому, что он не умел, а потому, что внутри него бушевала буря, которой он не давал выхода. Он должен был кричать. Должен был спрашивать. Должен был рвать и метать. Но вместо этого он молчал. Потому что если бы он открыл рот, оттуда вырвалось бы что-то, что нельзя было бы взять обратно. Юнги тоже молчал. Он сидел, опустив голову, и не смотрел на Чонгука. Только иногда вздрагивал, когда Чонгук касался особенно чувствительного места. Когда последний бинт был закреплён, Чонгук вымыл руки - долго, с мылом, смывая чужую кровь. Выключил воду. И сел на пол перед Юнги. Снизу вверх. Как тогда, после гона. Как тогда, когда они узнали, что истинные. - Рассказывай, - сказал он. - Всё. Юнги поднял голову. Глаза его были красными - не от слёз, от усталости и, возможно, от того, что он сдерживал их всю дорогу домой. Он посмотрел на свои перевязанные руки, на бинты, на следы крови под ногтями. Потом на Чонгука. - Мне было восемнадцать, когда я переехал в Сеул, - начал он. Голос его был тихим, ровным, как будто он читал чужую биографию. - Я был один, без денег, без связей. Ночевал на вокзалах, ел что придётся. Думал, что не выживу. Чонгук слушал, не перебивая. Грудная клетка сжималась от каждой фразы. - Однажды меня избили. Прямо на улице, ни за что. - Юнги усмехнулся - горько, безжизненно. : Сломали два ребра, разбили лицо. Я лежал в переулке и думал, что умру. И тут появился он. - В голосе Юнги появилась странная нотка - почти нежность. - Мужчина лет пятидесяти. В дорогом пальто, с сединой в волосах. Он посмотрел на меня и сказал: "Ты дерёшься как зверь. Хочешь научиться по-настоящему?"... Я согласился, - продолжил Юнги. - Он вылечил меня, дал кров, научил всему, что умел сам. Оружие, рукопашный бой, стратегия. И ещё - молчать. Молчать и слушать. Чонгук сглотнул. В горле пересохло. - Через два года он предложил мне то, что я не мог отказать, - Юнги посмотрел на Чонгука, прямо в глаза, и Чонгук увидел в них тень того мальчишки - голодного, злого, отчаянного. - Всё, что у него было. Дела. Людей. Власть. Он умирал, Чонгук. Рак. У него не было детей, не было наследников. А я был единственным, кому он доверял. Я стал главой... этой организации в двадцать лет. Он замолчал. Ждал. Чонгук сидел на полу, обхватив колени, и смотрел на него. В голове крутилось много всего - страх, обида, удивление, и ещё что-то тёплое, что отказывалось уходить, несмотря ни на что. - Я не хотел этого, - тихо сказал Юнги. - Понимаешь? Я не хотел. Но когда ты получаешь такую власть, ты не можешь просто взять и отказаться. Потому что если не ты, то кто-то другой. А тот, другой, может быть хуже. Намного хуже. И тогда умрут не виноватые, а невинные. Так он мне говорил. И я поверил. Или заставил себя поверить... Юнги замолчал, наблюдая за реакцией Чонгука. -Ты боишься? - спросил Юнги, и голос его дрогнул. - Ты думаешь, что я монстр? Что я убиваю людей каждый день? Что я... - Я думаю, - перебил Чонгук, чувствуя, как слова рвутся наружу, - что ты дурак. Юнги замер. - Ты дурак, потому что не сказал мне раньше, - продолжил Чонгук, и голос его задрожал - не от страха, от того, что внутри наконец-то прорвалась плотина. - Не потому, что я бы ушёл. Потому что я мог бы... я не знаю... быть готовым? Понимать, почему ты пропадаешь по ночам? Почему иногда от тебя пахнет страхом и железом? Почему просыпаешься в холодном поту и не можешь уснуть? Юнги молчал. Его лицо было непроницаемым, но Чонгук видел, как подрагивают его ресницы. - Я не говорю, что мне нравится то, что ты делаешь, - сказал Чонгук. - Я даже не знаю, что именно ты делаешь. Но я знаю тебя. Того, кто по утрам ворчит, если я утащил его футболку. Кто ставит мне чай, когда я болею. Кто пришёл домой в гоне и просил меня уйти, потому что боялся навредить. - Чонгук поднялся, сел рядом с Юнги на край ванны. Взял его за руку - осторожно, чтобы не задеть бинты. - Ты не монстр, хён. Ты просто человек, который делал то, что должен был, чтобы выжить. И я не уйду из-за этого. Юнги смотрел на него. Его глаза были влажными, но он не плакал - сдерживался, как умел. Весь его вид говорил: я не заслуживаю этого. Я не заслуживаю тебя. - Прости, - сказал он. - Что не сказал. Я боялся. - Знаю, - Чонгук сжал его пальцы. - Но больше не бойся. Хорошо? Я с тобой. Что бы ни случилось. Юнги кивнул. Наклонился, уткнулся лбом в плечо Чонгука. Чонгук почувствовал, как дрожит его тело - то ли от холода, то ли от напряжения, которое наконец-то получило выход. Он обнял Юнги, прижал к себе, погладил по спине - там, где не было ран. - Ты очень дорог мне, - прошептал Юнги в его ключицу. Голос был глухим, сдавленным. - Ты мне тоже, - ответил Чонгук. - Поэтому больше не рискуй так. И звони, если что-то идёт не так. Не пропадай на ночь неизвестно где. Хорошо? - Хорошо, - тихо сказал Юнги. Они сидели на краю ванны, обнявшись, пока за окном не стихли все звуки. Потом Чонгук помог Юнги переодеться в чистое - осторожно, чтобы не потревожить раны. Нашёл его любимую мягкую футболку, ту, которую он носил дома. Натянул через голову, стараясь не задеть плечо. - Иди на кровать, - сказал Чонгук. - Я сейчас. Он убрал аптечку, вымыл испачканные кровью полотенца, выключил свет в ванной. Вернулся в комнату - Юнги сидел на кровати, ссутулившись, глядя в одну точку. Чонгук лёг рядом, притянул его к себе, укрыл одеялом. - Гуки, - сказал Юнги в темноту. - М-м? - Ты правда не боишься? Чонгук повернулся к нему, посмотрел в глаза - блестящие в свете фонарей из окна. - Боюсь, - честно ответил он. - Не тебя. А за тебя. Боюсь, что однажды ты не вернёшься. Поэтому возвращайся. Всегда. Договорились? Юнги долго молчал. Потом сжал его руку - так сильно, что Чонгук почувствовал, как бьётся пульс на его запястье. - Договорились, - сказал Юнги. Чонгук лежал, прижавшись к плечу Юнги, и слушал его дыхание - ровное, спокойное. И думал: Он вернулся. Он здесь. Всё остальное неважно. - Хён, - сказал он через минуту. - М-м? - Та рыба, которую я купил? Она до сих пор в холодильнике. Завтра приготовим. Вместе. Юнги усмехнулся - тихо, тепло, и от этой усмешки у Чонгука внутри разжался последний тугой узел. - Договорились, - повторил Юнги. Они уснули под звуки дождя - обнявшись, укрытые одним пледом, в квартире, пахнущей мандаринами и можжевельником. Им было страшно. Им было тяжело. Но они были вместе. А это значило больше, чем все в этом мире.