Хомяк в законе

Идея пришла к Гермионе в три часа ночи, когда она лежала без сна и смотрела в потолок. Сон не шёл уже третью ночь подряд — с тех пор как Драко создал своего хомяка-Патронуса, а она стояла у стены и чувствовала, как сердце колотится где-то в горле. Она пыталась анализировать это чувство, разложить на составляющие, вписать в график, но оно не поддавалось. Оно было тёплым, иррациональным и совершенно не научным. И вот в три часа ночи, вместо того чтобы считать гиппогрифов, она вдруг подумала: «Я хочу сделать для него что-то хорошее. Что-то, что не связано с экспериментом, отчётами и параграфами. Просто... для него». Она вспомнила, как однажды Драко обмолвился о тирамису. Это было вскользь, между делом, когда они смотрели какое-то маггловское кулинарное шоу. «Моя бабушка делала тирамису, — сказал он тогда, не отрываясь от экрана. — Это единственное, что мне нравилось на семейных ужинах. Она не использовала магию — говорила, что настоящий десерт требует рук, а не палочки». Он сказал это так просто, без обычного сарказма, и Гермиона тогда запомнила: тирамису. Бабушка. Без магии.       — Я приготовлю ему тирамису, — прошептала она в темноту. — Сама. Без магии. Как его бабушка. Живоглот, спавший в ногах кровати, дёрнул ухом. Если бы коты умели скептически хмыкать, он бы это сделал. Утром Гермиона объявила:       — Сегодня я ухожу в магазин одна. Это сюрприз.       — Сюрприз? — Драко оторвался от ноутбука, где он как раз дописывал очередной пост. — Грейнджер, если вы планируете купить ещё один вибрирующий артефакт, предупредите заранее.       — Я планирую купить продукты, — ответила она с достоинством. — И я не обязана отчитываться.       — Продукты, — повторил он. — Вы идёте за продуктами и называете это сюрпризом. Либо маггловские супермаркеты снова изменились за ту неделю, что я там не был, либо вы что-то задумали.       — Я ничего не задумала. — Она надела пальто. — Вернусь через час.       — Грейнджер, — его голос настиг её уже у двери, — если вы планируете готовить, помните: пожарная бригада всё ещё помнит наш адрес. Гермиона не ответила. Она вышла, чувствуя, как внутри разгорается решимость. Она покажет ему. Она приготовит идеальное тирамису. Это не сложнее, чем сдать Ж.А.Б.А. по зельеварению. Теоретически. Теория, как выяснилось, имела мало общего с практикой. Рецепт она нашла в интернете — самый подробный, с пошаговыми фотографиями и комментариями опытных хозяек. Ингредиенты были куплены в лучшем итальянском отделе супермаркета: маскарпоне, савоярди, свежие яйца, кофе, какао. Она даже купила специальную форму — красивую, стеклянную, чтобы десерт выглядел как в ресторане.       — Я справлюсь, — сказала она себе, закатывая рукава. — Это просто смешивание ингредиентов. Смешивать я умею. Первая проблема возникла с кофе. Нужно было сварить крепкий эспрессо, но маггловская кофеварка, которую Гермиона купила два года назад и ни разу не использовала, отказалась сотрудничать. Она шипела, плевалась водой и в итоге выдала жидкость, больше похожую на болотную жижу, чем на кофе.       — Ничего, — пробормотала Гермиона. — Кофе должен быть просто жидким. Это жидкое. Значит, подходит. Вторая проблема возникла с яйцами. Нужно было отделить белки от желтков. Гермиона знала теорию: разбить яйцо, переливать из скорлупки в скорлупку, пока белок не стечёт. На практике первое яйцо разбилось так, что скорлупа попала внутрь. Второе — желток растёкся и смешался с белком. К третьему она приноровилась, но часть скорлупы всё равно хрустела на зубах, когда она проверяла результат пальцем.       — Это ерунда, — сказала она, вылавливая осколки. — В ресторанах тоже иногда попадается скорлупа. Это придаёт текстуру. Третья проблема возникла с маскарпоне. Сыр оказался слишком холодным и твёрдым, и когда она попыталась взбить его с желтками, смесь превратилась в комковатую массу, отдалённо напоминающую творог.       — Комочки — это нормально, — уговаривала она себя, яростно орудуя венчиком. — В некоторых кухнях комочки считаются деликатесом. Четвёртая проблема возникла с савоярди. Печенье нужно было быстро окунуть в кофе и выложить слоем. Но кофе был слишком горячим, и первые три печенья размокли до состояния каши. Следующие пять она окунала слишком быстро, и они остались сухими. Остальные она выложила как попало, чередуя мокрые и сухие, отчего конструкция напоминала Пизанскую башню после землетрясения. Пятая, финальная проблема возникла, когда она попыталась посыпать верх какао. Крышка от банки отвалилась, и весь порошок высыпался в одну точку, образовав на поверхности тирамису чёрную гору, похожую на миниатюрный вулкан. Гермиона посмотрела на результат. Тирамису выглядело так, будто его уронили, а потом потоптались.       — Я приготовила тирамису, — сказала она вслух, пробуя слова на вкус. — Я, Гермиона Джин Грейнджер, приготовила тирамису. Живоглот, наблюдавший за процессом с безопасного расстояния, издал звук, который можно было интерпретировать как «технически — да». В этот момент в замке повернулся ключ. Драко вернулся с прогулки. Гермиона застыла посреди кухни — перепачканная мукой (откуда взялась мука? она не использовала муку!), с какао на носу и венчиком в руке. Тирамису сиротливо стояло на столе. Бежать было некуда.       — Грейнджер? — Драко вошёл в кухню, стягивая маггловскую куртку. — Что здесь... Он замер. Его взгляд медленно обвёл кухню: кофеварку в потёках, раковину, полную скорлупы, стол, засыпанный какао, и, наконец, само тирамису — творение, которое даже самый преданный друг назвал бы «интересным».       — Что это? — спросил он.       — Тирамису, — ответила Гермиона с достоинством висельника. — Я приготовила тирамису.       — Вы, — медленно повторил Драко, — приготовили тирамису.       — Да.       — Сами.       — Да.       — Без магии.       — Да. Он подошёл ближе. Наклонился над формой. Долго смотрел на содержимое. Потом выпрямился и посмотрел на неё.       — Грейнджер, — произнёс он. — Ваше тирамису выглядит так, будто оно участвовало в битве за Хогвартс и проиграло.       — Я знаю, — её голос дрогнул, но она не отвела взгляд. — Я хотела сделать сюрприз. Узнала, что вы любите тирамису. Ваша бабушка его готовила. Я думала... я думала, что справлюсь. Но у меня не получилось. Она замолчала. В кухне повисла тишина — та самая, которая бывает перед тем, как что-то разбивается или, наоборот, собирается заново. Драко смотрел на неё. На её перепачканное лицо. На её руки, сжимающие венчик. На её глаза — те самые, с золотыми искрами, которые он заметил тогда и не мог забыть.       — Вы узнали, что моя бабушка готовила тирамису, — сказал он тихо. — Я упомянул это один раз. Вскользь. А вы запомнили.       — Я запоминаю всё, — ответила она. — Это проклятие.       — Нет, — он покачал головой. — Это не проклятие. Он снял куртку, повесил на спинку стула и закатал рукава рубашки.       — Что вы делаете? — спросила Гермиона.       — Мы будем готовить тирамису. Заново. Вместе.       — Но я испортила ингредиенты...       — Я купил запасные. — Он открыл холодильник и достал упаковку маскарпоне, яйца, свежие савоярди. — Когда вы сказали, что идёте за продуктами для сюрприза, я подумал: либо вы задумали что-то кулинарное, либо снова покупаете защитный артефакт. В любом случае, стоило подготовиться. Гермиона уставилась на него.       — Вы купили запасные ингредиенты? Заранее?       — Я Малфой, Грейнджер. Мы всегда планируем на шаг вперёд. — Он взял венчик из её рук. — А теперь отойдите. Сначала мы сварим нормальный кофе. И, ради Мерлина, дайте мне фартук.

***

Они готовили вместе. Драко встал у плиты, объясняя каждое движение — не потому, что она нуждалась в объяснениях (хотя, честно говоря, нуждалась), а потому, что ему нравилось объяснять. Ему нравилось, как она слушает, наклонив голову и хмуря брови. Ему нравилось, как она задаёт вопросы: «Почему яйца должны быть комнатной температуры?», «Зачем окунать савоярди на две секунды, а не на пять?», «Что будет, если взбивать маскарпоне слишком долго?» Она не могла просто делать — ей нужно было понимать. И это было чертовски, невыносимо, бесконечно очаровательно.       — Яйца комнатной температуры, — объяснял он, — потому что холодные яйца сворачиваются при смешивании с тёплым сыром. Это химия, Грейнджер. Магглы называют это эмульгированием.       — Я знаю, что такое эмульгирование, — буркнула она, но в её голосе не было обиды. — Я изучала химию.       — Вы изучали всё, — улыбнулся он. — И всё равно умудрились превратить маскарпоне в творог. Это почти талант.       — Это не талант. Это отсутствие практики.       — Значит, будем практиковаться. Они взбивали крем по очереди. Её движения были неуверенными, его — точными, но он не отбирал у неё венчик. Вместо этого он встал сзади и положил свою ладонь поверх её, направляя движение.       — Медленнее, — сказал он. — Не надо месить. Надо взбивать. Чувствуете разницу?       — Чувствую, — ответила она, и её голос прозвучал как-то странно, чуть выше обычного. Он понял, что стоит слишком близко. Что её спина почти касается его груди. Что её волосы пахнут тем самым маггловским шампунем, запах которого он теперь узнавал из тысячи. Что её рука под его ладонью — тёплая, и пульс бьётся часто-часто. Он должен был отойти. Но не отошёл.       — Теперь макайте савоярди, — сказал он, и его голос прозвучал хрипло. — Быстро. Раз-два — и выкладывайте.       — Раз-два, — повторила она. — Как в танце.       — Как в танце. Они выкладывали печенье слоями, передавая друг другу форму, и их пальцы то и дело соприкасались. Каждое прикосновение было коротким — доля секунды, — но от каждого по коже пробегал электрический разряд, как от того маггловского прибора, который она называла «массажёром». Драко думал, что, возможно, это и есть настоящая магия — не палочки и заклинания, а вот это. Тепло. Близость. Её смех, когда очередное печенье сломалось в его руках.       — Вы сломали савоярди, — сказала она.       — Оно было хрупким.       — Савоярди всегда хрупкие. В этом их суть.       — В таком случае, это печенье было недостаточно мотивировано. Она рассмеялась — тем самым смехом, саркастичным колокольчиком, — и Драко почувствовал, как внутри что-то тает. Что-то, что он держал замороженным долгие годы. Через час тирамису было готово. Они поставили его в холодильник — «настаиваться», как сказал Драко, — и остались на кухне. За окном темнело. Живоглот дремал на подоконнике. На столе стояли две чашки с остатками кофе, и воздух пах какао, ванилью и чем-то ещё — тем самым, чему Гермиона ещё не придумала названия.       — Я хотела вас отблагодарить, — сказала она вдруг. — За бульон. За то, что заботились, когда я болела. За... всё.       — Благодарность в форме кулинарной катастрофы, — ответил он, но без яда. — Это очень в вашем стиле, Грейнджер.       — Я не умею готовить.       — Я заметил.       — Я умею только работать. Исследовать. Анализировать. А всё остальное... — она развела руками, — всё остальное у меня получается ужасно. Драко посмотрел на неё. На её перепачканные какао щёки. На её руки, всё ещё сжимающие чашку. На её глаза — уставшие, но счастливые.       — У вас получается не ужасно, — сказал он. — У вас получается... по-другому. Не так, как у всех. Но это не значит «ужасно».       — А что это значит? Он шагнул ближе.       — Это значит, что вы — Грейнджер. Вы не умеете готовить, но вы умеете запоминать случайные фразы про бабушкино тирамису. Вы не умеете петь, но поёте в душе так, что я не могу оторваться. Вы не умеете отдыхать, но когда вы засыпаете на моём плече, я сижу неподвижно, чтобы не разбудить. Вы не умеете быть слабой — но когда вы болеете, я готов варить бульон до конца жизни, лишь бы вы поправились. Она смотрела на него, и её губы приоткрылись, но слова не шли.       — Грейнджер, — сказал он, и его голос упал до шёпота. — Гермиона. Я больше не могу называть это «экспериментом». Я больше не могу притворяться, что ты — просто куратор, а я — просто подопытный. Это неправда. Это было неправдой с самого начала, с того дурацкого тостера, с того дурацкого супермаркета, с того дурацкого...       — Массажёра? — подсказала она, и в её глазах блеснули слёзы — не горя, а чего-то совсем другого.       — Массажёра, — подтвердил он. — Особенно массажёра. Она рассмеялась. И заплакала. И сделала шаг ему навстречу. Он наклонился и поцеловал её — осторожно, будто спрашивая разрешения. Она ответила — не отстранилась, а подалась вперёд, и её свободная рука легла на его плечо, а его рука скользнула по её спине. Поцелуй был долгим и неуклюжим — они оба не знали, куда деть руки, они оба пахли кофе и какао, и где-то на заднем плане Живоглот издал требовательный мяв, напоминая, что его ужин ещё не подан. Они отстранились. Посмотрели друг на друга. Драко заметил, что у неё на носу всё ещё какао-порошок. Он стёр его большим пальцем.       — Это ни в коем случае не значит, что мне нравится твой характер, — сказал он.       — Разумеется, — ответила она, улыбаясь. — Просто тирамису удалось.       — Тирамису ещё в холодильнике. Мы не пробовали.       — Значит, — она взяла его за руку, — у нас есть повод остаться здесь и подождать. Они остались. Живоглот, получив свой ужин, благосклонно мурлыкнул и устроился на коленях у Драко. За окном Лондон зажигал огни. А в маленькой маггловской квартире два человека, которые когда-то были врагами, сидели на кухне и ждали, когда настоится тирамису. Позже, когда десерт был наконец съеден (и оказался действительно вкусным), Драко сделал запись:

«День 48.

Грейнджер пыталась приготовить тирамису. Это была катастрофа. Мы приготовили его заново. Это было... волшебно. (Прости, Мерлин, за каламбур.) Я поцеловал её. Она поцеловала меня в ответ. Тирамису удалось. Всё удалось. Я не знаю, что будет дальше. Я не знаю, что скажет Министерство, моя мать, Поттер, Уизли и весь магический мир. Но я знаю одно: я хочу просыпаться в этой квартире. Я хочу заваривать ей чай. Я хочу, чтобы Живоглот спал на моём свитере. Я хочу быть здесь. Возможно, это и есть любовь. Я не уверен. Я никогда раньше не... (зачеркнуто). Я уверен. Кот подтверждает. Два мява». Он закрыл ежедневник и посмотрел на Гермиону, которая мыла посуду, напевая что-то себе под нос — на этот раз не Уитни Хьюстон, а какую-то маггловскую песенку про луну и реку. Она обернулась, поймала его взгляд и улыбнулась. И Драко Малфой, бывший Пожиратель Смерти, бывший пленник, бывший наследник мрачного рода, улыбнулся в ответ.