Я тебе не принц

Восточный Лондон. Индустриальная, безликая временная студия с неоновыми лампами в цветах Red Bull, развешанными на заднем плане. И очень уставшая съёмочная группа, хотя на часах едва ли десять утра. Потому что, даже несмотря на то, что они здесь с рассвета, график уже отстаёт. Шарль всегда проверяет съёмочный лист, чтобы знать, чего ожидать. Два часа непосредственно съёмок — и ни одного удачного дубля. Похоже, Макс проснулся сегодня и решил осчастливить их полномасштабным бойкотом. Шарль провёл всю неделю в раздумьях, как Макс сыграет в этот раз — с показной небрежностью или отыгрываясь флиртом. Оказывается, он выбрал кое-что похуже. Это ясно с первого взгляда, которым Макс его удостаивает. Если Шарль надеялся на капризность, он получил озлобленность. Если на лёгкую провокацию — он получил наказание. Сегмент со шлемом был первым в списке. Что-то вроде замедленного момента, где Макс протягивает Шарлю шлем Red Bull с приглашающей усмешкой — намёк на будущие битвы на трассе. Анна закрыла это немедленно. — Слишком много символизма, — сказала она, поджав губы. — Это не было предварительно утверждено. Затем они попытались сделать «первые впечатления» в режиме разделённого экрана — каждого из них снимали отдельно, пока они рассказывали о своих первых мыслях друг о друге. Этот формат отменили после долгих споров о тоне и отказа Макса говорить что-либо, кроме: — Он выглядел опрятным. Тёплую, очаровательную историю Шарля о том, как он увидел в глазах Макса те же «безумные глаза гонщика», что и в зеркале, придётся использовать где-то ещё. Он попытался заговорить с Максом между сетапами — получил полный игнор. Молчаливый саботаж, да ещё и на глазах у всех, был уже перебором. Неделю назад они сплелись в клубок в туалете, высасывая воздух из глоток друг друга. А теперь Макс ведёт себя так, будто даже не знаком с ним. Это только подтверждает то, чего Шарль и ожидал. Макс может и сломаться в пылу момента, но он слишком опытен, чтобы двигаться дальше и отпускать людей. Как выразился Пьер — Макс ещё та шлюха. Обычно Шарлю плевать, один он из многих или нет, главное — быть самым запоминающимся. Но в этот раз он по глупости решил, что станет для Макса исключением. Или не захотел соглашаться на меньшее. Он слишком горд, чтобы признать это, даже себе. Не говоря уже о ком-то ещё. Итак, теперь два гонщика сидят друг напротив друга, отвечая на вопросы, параллельно «дегустируя алкогольную продукцию Padron» в рамках спонсорской интеграции. В отличие от предыдущих концептов, этот так просто не бросишь. Утверждённый и «подтверждённый по электронной почте» бриф говорит о непринуждённом контенте для новой, свежей команды напарников, ориентированном в основном на взрослую аудиторию, которой нужно безопасное эскапистское удовольствие за ужином в середине недели. Выражение лица, которое Макс сейчас носит, кричит о многом, но ничто из этого нельзя было бы назвать «непринуждённым». Шарль гадает, как далеко Макс готов зайти. Такое отношение играет против той симпатии, над которой Шарль отчаянно работает. «Лёгкая маркетинговость» — это то, что он считает своим достижением. Но когда у Макса такое лицо, можно поставить рядом с ним шоколадный кекс, и тот будет выглядеть как ловушка. Он благодарен, что кто-то в команде додумался заменить настоящие напитки на яблочный сок и воду. Учитывая темпы, с которыми он всё сильнее раздражается от своего дражайшего напарника, настоящий алкоголь был бы катастрофой. Их задача — сделать глоток из одного из нескольких стаканов на столе, описать вкус продукта, основываясь на подсказках, которые они получают от представителей бренда, а затем зачитать вопрос, написанный на карточке под стаканом. Просто. Можно сказать, безотказно. Именно в этот момент Шарль окончательно убеждается, что Макс полон решимости найти способ сделать жизнь продюсера кошмаром наяву. Как только камеры настроены и слово «мотор» проносится по складу, Шарль представляет видео, как по сценарию. Энергично. Приветливо. Попадает в яблочко с первого дубля. Он берёт стакан с прозрачной жидкостью и бросает на Макса оценивающий взгляд. Взбалтывает его. Подносит к носу, будто выискивая неуловимый аромат, которого нет в стакане с водой. Делает сдержанный глоток. Когда он уверен, что материала, где он «думает», достаточно, он поворачивается к карточке с конкретными формулировками, которые клиенту нужно, чтобы они сказали. «Смелый, но сбалансированный профиль. Цитрусовая кислинка при первом контакте, за которой следует медленное, дымное послевкусие. Вдохновлено моментами высокого давления и безмолвным взаимопониманием». Шарль моргает. Сценарий уже выскальзывает из его мозга, пока он поднимает взгляд. Через стол Макс сидит сгорбившись, будто его сейчас будет допрашивать иммиграционный офицер. — Эм, — тянет Шарль, пытаясь переложить вычурное предложение на свои слова. — Оно цитрусовое, лимонное — то есть кисленькое — сначала, — он поправляется и борется с желанием снова посмотреть на карточку. — Приятное дымное послевкусие. Одно из его наиболее слабых выступлений, надо сказать. Он смотрит на Макса, отчаянно нуждаясь в чём угодно, чтобы отскочить назад. Его напарник просто сидит и кивает. Любой намёк, который Шарль посылает в его сторону, поглощается чёрной дырой. Шарль ставит стакан, пытаясь притвориться, что дубль был годным, затем берёт карточку. — Так! Теперь ты, Макс, — он встречается с ним взглядом, насильно вкладывая энергию в едва живой труп напротив. — Ха, отличный вопрос! Макс — каким качеством твоего напарника ты хотел бы обладать больше всего? Он не может удержаться от хихиканья. Делает ещё один глоток воды — для монтажёров и чтобы занять руки, пока Макс мечет в него стрелы глазами. Ответ приходит с той же нейтральностью, которую позволяет его лицо. — Уверенностью. Или самоуверенностью — иногда трудно отличить. Конечно. Зачем Максу сейчас облегчить им ситуацию? Шарль улыбается, будто это игра, но его пальцы сжимают ножку бокала слишком сильно. Он отвечает мгновенно: — Ну, я хотел бы обладать дисциплиной и трудолюбием Макса. Всегда на фабрике. Он знает, что должен остановиться. Просто не может удержаться. — Первым приходит. Они едва перебросились парой слов сегодня без камер. Вообще-то, после инцидента в туалете количество слов, которыми они обменялись за неделю, поместилось бы в твит. Макс всё это время был лишь источником боли в заднице, так что Шарль не чувствует себя особенно виноватым за то, что нажимает на пару кнопок. Ему нужно найти какое-то оправдание, потому что его запасы сдержанности на исходе. Макс не вздрагивает. Чёрт, он едва открывает рот. И всё же... — Да, я люблю быть первым. Сердце Шарля начинает биться чуточку быстрее. Его гиперактивный социально-конспирологический мозг снова работает сверхурочно. Пытаясь расшифровать, что именно Макс отчаянно пытается ему не сказать. Он жалеет, что не пытал его более целенаправленно в туалете. — Это довольно очевидно. Шарль не может поверить, что с нетерпением ждал встречи с Максом. Чтобы пошутить с ним, может быть, перекинуться саркастическим замечанием там и тут. Он ожидал, что Макс будет сложным после того коктейля событий, которые Шарль намеренно и случайно собрал в качестве «подарка для себя» на новоселье в команде. Но это выражение лица, которое Макс сейчас демонстрирует, серьёзно бесит его. — Мне также доводить до конца то, что я начинаю. Уйти в середине незаконченного дела — не способ побеждать, — добавляет Макс, будто чувствуя, что Шарль близок к грани взрыва, но ещё не совсем дошёл. Вместо этого он улыбается, вдыхает, чтобы подпитать свой огненный ответ, но его быстро останавливает один из продюсеров. — Стоп! Ладно, эм... Молодой продюсер возвышается из-за монитора и обращается скорее к команде, чем к гонщикам. — Думаю, мы просто вырежем это после первого ответа. Он поворачивается, ожидая каких-либо возражений. Когда никто не высказывается, он поворачивается к неохотным актёрам. — Джентльмены, я хочу попросить вас удерживать ответы в рамках одного предложения. Нам нужен короткий и чёткий контент для социальных сетей. И подоброжелательнее... Продюсер смотрит в сторону PR-команды Red Bull Racing в поисках какого-то подтверждения. Лиам даёт ему маленький, не очень уверенный кивок. Продюсер вздыхает. Макс не реагирует и просто берёт случайный стакан с тёмной жидкостью. Играет свою роль, затем смотрит на карточку. Шарль не видит текст, но ожидает, что Макс сделает свою работу не менее плохо, запоминая и произнося реплику. Читает несколько мгновений, затем кивает продюсеру и делает ещё один глоток. — Хм, — глотает он, притворяясь впечатлённым так хорошо, что на секунду Шарль задаётся вопросом, настоящий ли у него напиток. — Мне очень нравится этот. Сильный удар вначале. Дымные ноты проявляются слоями, — он подкрепляет свои слова убедительными жестами. Возможно, слишком убедительными. — Но он оставляет приятный, приятный хвост из... — он закатывает язык и притворяется, что глубоко задумался, — как там слово... Да, ореховости. Вероятно, фундук. Очень хорошо. Шарль смотрит на него и не может сохранить невозмутимое выражение лица. Этот парень, что, серьёзно? Теперь он решает, что умеет играть? Макс, кажется, ужасно доволен собой и делает ещё один маленький глоток, прежде чем зачитать вопрос. — Шарль, что тобой движет, когда ты гоняешься? Желание увидеть твоё злое лицо, когда я обойду тебя. Потребность наблюдать, как ты пытаешься сохранять смирение, пока я знаю, что ты, блять, кипишь от ярости внутри. — Голод. Желание победить всех на трассе, — спокойно говорит Шарль, будто обсуждает погоду. — А ты? Макс не раздумывает. — Паранойя. Не улыбается. Просто говорит это как нечто само собой разумеющееся. Шарль щурится, пытаясь понять, это очередная шутка или что-то настоящее. — Pardon? — Ну да. Лучше потом объяснять, почему ты выиграл, чем оправдываться за проигрыш. — Макс пожимает плечами. — Держит в тонусе. Шарль не находит это забавным или умным. Макс, вероятно, считает, что и то, и другое. — Ну, я... — Шарль, — перебивает его Макс. — Одно предложение, помнишь?  Он даже не смотрит на него. Просто говорит так, будто делает Шарлю одолжение. Скоро кого-то придушат, и у Шарля глубинное чувство, что этим кем-то будет голландец. Шарль проглатывает слова, ярость и всё остальное. Он выдавливает улыбку с закрытым ртом, которая ощущается как жевание гравия. — Понял. Спасибо, Макс. Шарль тянется к напитку медового цвета и позволяет половине яблочного сока, разбавленного водой, промочить горло. Тянется к вопросу. — Если бы твой напарник был трас... — Шарль, нам нужно описание, — напоминает ему продюсер и указывает на комично большую карточку, которую держат где-то за головой Макса. — Да, конечно, — искренне отвечает Шарль и напоминает себе, что камеры действительно работают, и он не может позволить Максу так себя раскачивать. — Вот я глупый, — добавляет он, вставляя извиняющуюся улыбку, которую, как он знает, многие назовут «милой», просто чтобы заработать очки симпатии. Кажется, его комментарий срабатывает на всех, кроме Макса. «Дымный вначале, но травяные ноты проявляются медленно — розмарин, шалфей, оттенок алоэ. Завершается цедрой и минеральным послевкусием. Создан для моментов, которые начинаются с напряжения и заканчиваются удовлетворением, если повезёт». Шарль гадает, что творится в голове сумасшедшего, который пишет эти нелепые описания. И у всех этих людей, ожидающих, что он действительно прочитает это вслух. Он берёт страницу из книги «Как убедить людей, что я умею сотрудничать» от Ферстаппена и делает вдох. — Я чувствую приятный дым вначале. Затем почти... — он наклоняет нос к стакану и вдыхает пары, исходящие от дешёвого яблочного сока, — розмарин... может быть, шалфей. Макс приподнимает брови. — Правда? А какая разница между розмарином и шалфеем? — спрашивает он, склонив голову. — Я бы никогда не смог различить. Шалфей — это очень, очень конкретно. Шарль не клюёт на наживку Макса, к большому удовольствию всей съёмочной группы, стоящей в темноте за яркими софитами. — Макс — если бы твой напарник был трассой, какой бы он был? — Легко. Монако. То, как Макс даже не останавливается, чтобы подумать над ответом, заставляет Шарля покраснеть. Может быть, шаг за шагом у них получится наладить это. — О, правда? Это так мило с твоей стороны, — бормочет Шарль, хватая крохи, даже осознавая, что это довольно очевидный ответ. — Ага. Иногда слишком много шоу, но приятно по ней проехаться. И вот так — мимолётное тепло сворачивается. Оно исчезает, прежде чем Шарль успевает решить, что с ним делать. — Мы это вырежем, — вклинивается Анна с той же прямотой, что и в голосе Макса. Макс, будто только сейчас осознав, на что он намекнул — а Шарль знает, что это не так, — встречается с ней взглядом и дарит ей одобрительную улыбку и большой палец вверх. Лиам вздыхает слишком громко, и Шарль переводит взгляд на него, надеясь, что они не сдадут позиции. Не то чтобы ему нравится этот комментарий, но просто из чистого принципа — быть в оппозиции к Максу. Ход его мыслей, кажется, находит отклик. — Мы поговорим об этом позже, — возражает Лиам Анне, и, откровенно передразнивая своего напарника, Шарль тоже показывает Лиаму большой палец. Макс бросает на Шарля недоумённый, вопросительный взгляд. Который Шарль громко игнорирует. Вопрос возвращается к нему, как бумеранг. — Какую трассу я тебе напоминаю? — спрашивает Макс, самодовольный. Ну что ж. Шарлю действительно не следовало бы. Но он это делает. — Шпильберг. Переоценён. Наступает пауза. Не та, что возникает от пустого эфира — нет, эта потрескивает от паники пятерых медиаспециалистов, пытающихся телепатически переписать реальность. Шарль осознаёт на мгновение позже, что он только что сказал, но слова уже слетели с языка. Годы инстинктов «Ferrari» не исчезают за одну ночь. Он только что опорочил «Red Bull Ring» на камеру. Лиам вдыхает резко через нос — звук такой деликатный, что это почти элегантно. — Конечно, ты хотел сказать «недооценён», — произносит он с той спокойной точностью, с которой кто-то пытается спасти друга от глупости. — Да, да, конечно, — Шарль пытается ухватиться за спасательный круг, который протягивает Лиам. Он пытается игнорировать свет, который питает Макса Ферстаппена. Который сейчас сияет так ярко, что мог бы осветить всю студию. — То есть ты считаешь меня недооценённым? — спрашивает Макс с самой хитрой улыбкой, известной человечеству. Шарль никогда раньше так не хотел утонуть в банке с энергетиком. Это может быть первый раз. Нет никакой возможности, чтобы он ответил на это, поэтому он просто сидит с закрытым ртом. Макс продолжает сиять. Лиам, как всегда профессионал, прочищает горло, будто нажимая кнопку сброса. Следующий вопрос подоспел как раз вовремя, чтобы избавить Шарля от дальнейшего унижения, и он цепляется за него, как за спасательный круг. Им удаётся взять себя в руки. Макс всё ещё сохраняет этот самодовольный блеск в глазах, но по крайней мере перестал ухмыляться как маленький дьяволёнок. Они переходят к следующим вопросам с нейтральными ответами, и на лице продюсера появляется что-то похожее на улыбку. Мир длится недолго. Ещё один раунд игры в «понарошку» с напитками, ещё одна безупречно убедительная подача прописанного отзыва, слова «цедра грейпфрута» и «свежемолотый перец» звучат слишком естественно из уст Макса. — Шарль, какой твой главный недостаток? Желание закатить глаза сильное. Людям нужно быть более креативными с этим дерьмом. — Я злюсь за рулём, — просто говорит он. Это не признание — это предупреждение. — А у тебя? Макс всё ещё крутит свой напиток, как скучающий подросток. — Меня уже ничего не цепляет. Настроение мгновенно меняется. Полу-раздражённое перебрасывание ответами больше не кажется уместным. Шарль не знает, как на это реагировать, поэтому он просто наблюдает, как Макс пропускает свой раунд и берёт другой стакан с водой, будто ничего не случилось. Благодаря Максу он теперь добавляет слова «бергамот» и «шафран» в свой словарный запас. — Шарль, какой главный недостаток твоего напарника? — Ему наплевать. Тишина после этого висит ещё тяжелее. Даже продюсер не вмешивается сразу. Кто-то кашляет возле осветительной установки. Это всё вина Макса. Он превратил легкомысленный контент в экзистенциальный ужас. Шарль смотрит на другую сторону стола, наполовину ожидая укуса. — А ты? Вероятно, это слово никогда не покидало его рот с таким количеством сарказма внутри. Пауза. — Да ничего. Шарль идеален. Спроси кого угодно. Макс топит свои слова в дешёвом сарказме, затем переключает внимание на стакан, будто он интереснее всего, что Шарль когда-либо мог бы сказать. И, чтобы придать весомости, осушает напиток так, будто он настоящий. Шарль просто на пределе. — Им следовало бы вручать трофеи за участие в интервью. Может быть, это убедило бы тебя делать свою работу. Шарль перегибает палку: он это знает, все в комнате это знают. Макс повторяет свой манёвр с привлечением Анны, чтобы прекратить это, и Шарлю даже не нужно смотреть, чтобы увидеть её невозмутимое лицо, дёргающееся, когда она громко объявляет, чтобы все слышали: — Думаю, у нас есть всё для двухминутного видео. Предлагаю двигаться дальше. Это запускает цепную реакцию. Молодой продюсер встаёт со стула, явно пытаясь бороться с желанием, чтобы его профессионализм не треснул под тяжестью раздражения. Он направляется к Анне, его жесты достаточно красноречивы, даже несмотря на то, что он пытается говорить сдержанно. Через несколько секунд к ним присоединяется Лиам. Это не первый раз, когда этот круг людей заперт в приватном разговоре сегодня, и далеко не последний, судя по тому, как всё идёт. Шарль поворачивается обратно к Максу, всё ещё переваривая странное русло съёмки. Теперь, когда внимание переключилось на других людей, он наконец спрашивает. — Макс, какого хрена? — шепчет Шарль, совершенно сбитый с толку. Подумать только, он действительно с нетерпением ждал съёмки, пока не наткнулся на стену молчания, которой стал Макс, — теперь это кажется сюрреалистичным. — Что значит «какого хрена»? Я должен спросить тебя! Ты вообще знаешь, за какую команду ты гоняешь? — спрашивает он риторически, и очевидно, что его всё ещё забавляет оплошность Шарля. Шарль пытается сохранить хоть какое-то подобие профессионализма. — Хорошо, может это и было ошибкой, но ты делаешь это намеренно. Зачем? Макс не отвечает. Вместо этого он просто указывает на микрофон, прикреплённый к его рубашке, и театрально качает головой. Шарль закатывает глаза так сильно, что чудо, как они ещё не вывалились из черепа. И как он вообще оказался в этом кошмаре? Перед глазами проносятся моменты, проведённые с Карлосом. Они всегда так легко находили ритм. Работали вместе, как друзья, отчего долгие дни проходили с лёгкостью. Ясно, что здесь этого не случится. — Всё не обязательно должно быть скучно и раздражающе, знаешь? — говорит он, как терпеливый родитель, пытающийся убедить ребёнка есть овощи. — О, я знаю, — Макс откидывается на свой табурет. — Раньше мне было так весело во время PR. Старые добрые времена. Главный недостаток Шарля — его мелочная конкурентноспособность. Он полностью это осознаёт. Не то чтобы это влияет на исход. — То есть скучно только тогда, когда я твой напарник? — Я этого не говорил, — бесстрастно отвечает Макс. — Тогда объясни, какого хрена с тобой сегодня происходит! Макс снова указывает на микрофон вместо ответа. Губы сжаты в тонкую линию, плечи пожимают в характерном саркастическом жесте. Шарль просто смотрит на него. Он занимался PR с Льюисом, и это было весело в своём роде — контролируемо, осторожно. Его дни с Себом кажутся другой жизнью, но всё же, ни разу, ни одного раза напарник не пытался настолько явно саботировать совместные съёмки. Макс даже не делает это агрессивно. Он просто... делает так, чтобы ничего не сработало. Единственное, чего они достигают сегодня, — это пустая трата времени всех собравшихся. Шарль гадает, как Red Bull продолжает это терпеть. Думает, что несколько чемпионатов подряд дают тебе особое отношение. Он жаждет этой власти. Отчаянно. А Макс носит её так, будто корона совсем не жмёт голову. Будто тот факт, что они заставляют его соблюдать свою часть сделки, делая минимум, — всё равно слишком большая обуза. Через несколько минут неловкого молчания между ними, которое прерывает только энергичная визажистка, решившая, что это идеальный момент для подкрашивания, незапланированный перерыв прерывается тихим объявлением Анны. — Мы договорились, что эта версия будет смонтирована в вирусном «поколении Z» стиле. Мы вернёмся к этому на следующей съёмке Padron. Двигаемся дальше. Она не выглядит так, будто это решение её радует. Как человек, которому только что пришлось защищать существование ананаса, имея сильнейшую аллергию на него. Шарль резко выдыхает. Команда начинает двигаться вокруг них, чтобы подготовить последний сет перед тем, как водители покинут спонсорский обед. Когда прожекторы гаснут под звуки двигающихся штативов и болтовни команды, Шарль останавливает Макса, прежде чем тот успевает уйти на другую сторону комнаты. — Ты злишься на меня? — спрашивает он, не утруждая себя смягчением тона. В последний раз он видел Макса в таком агрессивном состоянии несколько лет назад. Ну, ладно — в таком агрессивном состоянии по отношению к Шарлю. — Нет, с чего ты взял? Не всё в мире вращается вокруг тебя, — даёт холодный, как камень, ответ Макс, эффективно подтверждая Шарлю, что он действительно злится. Чёрт возьми. Это будет долгий PR-ад. Шарль поворачивается к Лиаму, который тоже выглядит не особенно счастливым. После полу-успешной съёмки ещё одного контента, не требующего их присутствия в одном кадре, они уезжают. Никакого обсуждения, никакой разрядки, просто прямой переход в очередной раунд игры в шарады. Машина молчит. Каждый из них повёрнут к своему окну, двое в наушниках. Водитель блаженно не осознаёт холодной войны, тлеющей на заднем сиденье. Шарль медленно выдыхает через нос. Макс не смотрел на него ни разу с тех пор, как они сели. Шарль хотел реакции — но не такой. Он думал, что раззадоривая Макса, заставит его нервничать, заставит отказаться от своей практичной незаинтересованности и ответить. Раззадоривая Макса, он заставил бы того ответить тем же, и вместе они могли бы выйти победителями. Но капризное неповиновение, острые выпады перед камерой, полный отказ играть по правилам — это был не тот огонь, на который надеялся Шарль. Не тот жар, который они открыли между собой той ночью. Это? Это был публичный саботаж. И худшая часть была в том, насколько точным это ощущалось. Макс точно знал, куда ударить — туда, где Шарль будет выглядеть слабым, глупым, слишком нетерпеливым и наигранным. Ему даже не пришлось и пальцем пошевелить. Просто позволил Шарлю упасть лицом в грязь, пока он наблюдает. И, возможно, в этом и был ответ, не так ли? Макс не собирался с ним бороться. Он наказывает его за попытку. Они приезжают в шикарный ресторан в центре Лондона последними. Когда они входят в приватную комнату, все уже сидят на неудобных дизайнерских стульях. Шарль знает этот тип обедов. Улыбаться, кивать, продавать видение. Это перформативная дипломатия, замаскированная под гастрономический опыт. Кто-то приложил огромные усилия, чтобы это выглядело безупречно. Идеально сложенные вышитые салфетки. Логотипы во всех правильных местах: Ford, Red Bull, обозначающие невидимый вес 2026 года. За столом пятнадцать человек. Четверо — водители или руководство команды. Остальные — в важных костюмах, консультанты или специалисты с расплывчатыми должностями, достаточно расплывчатыми, чтобы означать, что они важны. Макс сидит по диагонали напротив него, что было либо блестящей стратегией рассадки, либо актом саботажа. Шарль не может сказать, что именно. После раунда приветствий и «приятно-познакомиться», Шарль наблюдает, как Кристиан берёт инициативу в свои руки. Он хорош в этом — вкладывает ровно столько обаяния в каждое предложение, превращая расплывчатые обещания в техническую уверенность. — Мы уверены, что это партнёрство позволит нам опередить конкурентов на мили, — говорит он, поднимая свой бокал. — Работа, которую мы уже проделали, честно говоря, одна из самых амбициозных, что мы когда-либо пробовали. Представители Ford кивают, Шарль улыбается вместе с ними. Макс — нет. Шарль думает, что он единственный, кто слышит его шёпотом повторённое слово «пробовали». Макс рисует круги куском деревенского хлеба в лужице переоценённого оливкового масла, глубоко сосредоточенный на своём занятии, будто это его жизненная миссия. Каждые несколько минут он бросает взгляд на дверь, будто хочет сбежать. Он не сказал ни слова уже двадцать минут. Что для Макса зловеще. Шарль никогда не видел его в приватной спонсорской обстановке, но знает Макса достаточно хорошо, чтобы понимать, как сильно он любит болтать о чём угодно, связанном с гонками, когда ему дают такую возможность. Неважно, носит ли человек рабочую одежду соперника или костюм за пять тысяч евро. Шарль снова начинает это чувствовать — это жужжащее чувство, которое ползает под его кожей всё утро. Проваленная фотосессия. Фальшивая дегустация. Монако — это весело для поездок. Всё это. А теперь ещё и это. Макс, сидящий как заключённый. — Итак, Шарль, — говорит один из парней Ford. Тодд, кажется. У них у всех имена вроде Тодда. — Эта новая кампания уже набрала много шума. Вся эта... «Не твой принц»... Цепляет. Дерзко. Несколько человек усмехаются в ответ на инсайт Тодда. Шарль выдаёт стандартную смиренную улыбку. — Спасибо. Идея была в том, чтобы сделать громкий переход. Дать всем знать, что Red Bull — это моё будущее. Сделать это личным. Ему не нужно смотреть, чтобы почувствовать на себе взгляд Макса. Прожигающий дыры. — Это немного отличается от того, что мы видели раньше, — вступает кто-то ещё. — Чувствуется... опасным. В хорошем смысле. Мы, честно говоря, не ожидали этого, если честно, это стало для нас всех сюрпризом, когда кампания вышла. Шарль кивает, потому что так надо делать. Он занимается этим достаточно долго, чтобы знать, какие слова — наживка, а какие отзываются потом. — Макс, — другой руководитель поворачивается, жизнерадостный и совершенно не подозревающий, что только что открыл улей. — Что ты думаешь о запуске? Макс глотает. Улыбается. Это ужасно. Сердце Шарля уходит куда-то под стол, пока он ждёт. — Я думаю, это здорово, — говорит Макс небрежно. Все, кто знает Макса хотя бы половину того времени, что Шарль, могли бы заметить тщательно скрываемый сарказм. Шарль не знает, что делать со своими руками, поэтому тянется к стакану с водой, пока Макс продолжает. — В смысле, иногда нам всем нужен небольшой ребрендинг. Новая цветовая гамма. Новое повествование. Позволяет почувствовать себя кем-то другим. Короткая пауза.  Как раз достаточно долгая, чтобы Кристиан задержал дыхание. — Не твой принц, — повторяет Макс, голос сухой как кость. — Но чей-то, наверное. Шарль почти попёрхивается водой. Весь стол смеётся — нервно, слишком вежливо и фальшиво. Кристиан говорит что-то о талантливых гонщиках, постоянно расширяющих границы, и момент соскальзывает под стол, как упавшая вилка. Шарль выдавливает улыбку. Он чувствует, как у него скручивает живот. Он не знает, какого чёрта происходит с Максом сегодня, но это уже не смешно. Это не Макс, который просто «человек со сложным характером». Это Макс, разваливающийся на части в реальном времени. Шарль пытается подать ему знак взглядом — пожалуйста, прекрати. Но Макс смотрит сквозь него, мимо него, за него, будто его здесь вообще нет. И, конечно, кто-то решает, что это идеальный момент для продолжения. — И как, осваиваетесь в роли напарников после стольких лет соперничества? — бодро спрашивает один из костюмов Ford. — Вы же давно знакомы, да? Должно быть, приятно наконец оказаться на одной стороне. Шарль улыбается, прежде чем успевает себя остановить. Такой улыбкой улыбаешься, когда теряешь контроль над историей. — То, что мы напарники, не значит, что мы перестали быть соперниками, — констатирует он очевидное, но это хорошо заходит в толпе. — Но да, — говорит он ровным голосом. — Уже несколько недель, но пока всё хорошо. Привычно. Неожиданно даже. Он бросает взгляд на Макса, ожидая. Надеясь, что он хотя бы встретит его на полпути. Макс подаётся вперёд, и Шарль безмолвно умоляет его сказать что-нибудь. Что-нибудь нормальное, желательно. Соври, если придётся. Макс выдаёт: — Чувствуется как... когда расстаёшься с кем-то и думаешь: «мы можем остаться друзьями, в этот раз всё будет по-другому», а потом понимаешь... нет. На самом деле не можешь. Тишина, которая следует за этим, не острая — она абсолютная. Будто кто-то нажал на паузу в комнате. Макс медленно отпивает глоток воды. Пожимает плечами. — В общем, ещё рано судить. Может быть, в этот раз всё будет по-другому. Шарль продолжает улыбаться застывшей улыбкой. Он знает, что лучше не реагировать. Кристиан нервно усмехается и перенаправляет разговор на вопрос о сроках интеграции двигателя. Шарль не слышит ответа. Не замечает прибытия десерта. Всё, что он слышит, — это ровный гул своей крови и неоспоримый факт, что Макс только что объявил эмоциональную войну перед половиной их спонсоров. Долина враждебности, формирующаяся между ними. Тихая. Глубокая. А Макс просто сидит. Будто хочет, чтобы вся комната в неё провалилась. Что-то должно измениться... Быстро. Шарль чувствует, как настроение выходит из-под контроля, соскальзывая в небытие. Он лихорадочно ищет точку опоры. — Кстати, о ранних днях, — говорит он, голос всё ещё спокойный, всё ещё профессиональный, — я слышал, новый силовой агрегат прогрессирует? Он пытается быть полезным. Попытаться перевести энергию в безопасное русло. Это детонирует мгновенно. Через стол один из парней из отдела разработки Red Bull замирает с вилкой на полпути ко рту. Женщина в подогнанном пиджаке прочищает горло. Макс выдыхает. Это не вздох. Слишком контролируемый. Это звук зажигающегося фитиля. Кристиан вклинивается так плавно, что это кажется почти отрепетированным. — Это сложный проект, естественно. Много инноваций происходит за кулисами. Один из других руководителей кивает слишком энергично. — Это волнующие событие. Ещё рано что-либо говорить. «Ещё рано» должно означать что-то другое в британском корпоративном сленге, потому что для Шарля, буквально за несколько дней до первых предсезонных тестов, это не считается рано. Шарль делает вывод, что держать рот на замке — возможно, единственный способ пережить это и всё ещё иметь работу к тому времени, когда официанты спросят, не хочет ли кто заказать кофе. Они обмениваются понимающим взглядом между ним и его новым руководителем команды. Не то чтобы Шарль особенно понимает текущий холод в его глазах. Он ненавидит подводить Кристиана. Шарль преуспевает на спонсорских мероприятиях. Его всегда привлекают в кризисные времена. Он гордится тем, что является секретным оружием, которое отвлекает в плохие дни. Ну, по крайней мере в Ferrari. Это служит болезненным напоминанием о том, как много вещей он принимал как должное. Волна неожиданной печали накрывает Шарля. Из ниоткуда ему отчаянно хочется снова услышать итальянский язык. Всё было чертовски по-британски. В этом акценте есть что-то глубоко холодное. Его накрывает осознание того, насколько этот обед заставляет его тосковать по дому. В такой обстановке он ничего не может сделать, кроме как попытаться похоронить это глубоко, глубоко внутри. Может быть, тогда это пройдёт. Шарль не выдыхает полностью, пока не остаётся один в своём номере в отеле. До того, как какие-то стилисты придут одевать его и Макса на вечернее главное событие, остаётся ещё несколько часов. Он использует это драгоценное время, чтобы перегруппироваться внутренне, прежде чем решает позвонить Мие, своему личному PR-менеджеру. За советом — определённо, за импровизированным сеансом терапии — возможно. Он благодарен, что она избавляет его от ненужных церемоний и переходит к делу. Даже несмотря на то, что она уже на площадке, где сегодня вечером будет проходить псевдо-гала-ужин, она в курсе всего, что происходит с её доверенным клиентом. — Шарль, я только что поговорила с Лиамом. Он довольно обеспокоен сегодняшними съёмками. Если есть что-то, на что у Шарля аллергия, так это чувство, что он подводит других. Он расхаживает по комнате, готовясь к более неприятным словам, которые он заслуживает услышать. — Нам повезло, что у нас полный контроль над монтажом. Но за пределами нашего командного пузыря мы не можем позволить себе такую откровенно враждебную атмосферу... Лиам говорит, что им придётся перенести сегмент с дегустацией, но, судя по всему, он придумает что-то насчёт того, что им не хватило времени на площадке. Я не очень хорошо знаю Лиама, но ты сказал мне, что я должна им доверять, поэтому я доверяю. Шарль зажимает переносицу и мысленно благодарит Лиама за спасение дня. — Я знаю, думаю, это безопасно... — Ферстаппен не будет сотрудничать. Но мы это знали, и это не то, с чем ты не можешь справиться. Направляй корабль в нужное русло. Шарль ценит, насколько Мия прямолинейна. Но прямо сейчас он ведёт внутреннюю битву со своей уверенностью. Проиграть на трассе — это одно, провалить такую простую задачу, как брендированное видео, — просто унизительно. Он должен восстановить своё наследие. А не позволять Максу топтать его своим нытьём. Он выплёскивает всё. В конце концов, для этого Мия отчасти и нужна. — Я просто... — он проводит рукой по волосам. — Я не ожидал, что он будет таким капризным. Он был так мил со мной в последние годы. Он садится на кровать, уставившись в потолок. Затем тише: — И ты даже не хочешь знать, насколько катастрофичным был обед. Я ожидаю, что Кристиан вот-вот тебе позвонит. И, возможно, это самое болезненное. Не просто настроение Макса, а это знакомое чувство, что он снова отпугивает людей, будучи слишком самим собой. Он знает, что он не тот чистый, милый парень, которым любит себя выставлять. Много раз люди отстранялись, когда постепенно понимали правду. Вот почему он настаивает на том, чтобы Мия оставалась рядом. Она точно знает, кто он такой, и всё равно он ей нравится. — Времена меняются, Шарль. Ты напрямую покушаешься на его место. В медиа сейчас, на трассе через несколько недель. Он это чувствует. Тебе нужно решить, ты в Red Bull, чтобы быть его второй скрипкой или быть на его уровне. — Мия, это даже не вопрос... — Тогда перестань спрашивать, почему он не дружелюбен к тебе. Макс безжалостен. Тебе нужно забраться к нему в голову. Сосредоточься на миссии. На секунду Шарль задаётся вопросом, не оспорить ли её утверждение — Макс делает всё, чтобы люди думали, что ему плевать на PR. Настолько, что это даже подозрительно. Слишком много стен между ними, чтобы Шарль мог добраться до сути. Шарль принёс многое в жертву своей карьере. Это будет просто ещё один пункт в списке. Он выдыхает, принимая это. — Ты права. Мия меняет тон на менее безапелляционный. — Используй всё, что у тебя есть. Ты проделал хорошую работу на данный момент. Она позволяет этому повиснуть в воздухе, он не реагирует. Потому что хорошая работа — это не тот стандарт, которого они оба ждут. — Я повешу трубку, звонит Хорнер, — заключает она, и телефон замолкает. В отличие от мыслей Шарля.

***

Шарлю не по себе. Одно дело — играть в PR-игры, совсем другое — рушить дружбу. Если бы ему всё ещё было девятнадцать, Макс уже давно был бы под автобусом. Туда его засунул бы Шарль, даже в выходной день. Но ему больше не девятнадцать. Он больше не тот холодный, безрассудный парниша без головы на плечах, которым, как надеялись люди, он перестанет быть. Он потерял много друзей, которые ему доверяли, из-за своего прошлого поведения. Доставал слишком многих — давил слишком сильно, истирал связь до нитки, пока ничего не оставалось. Жизнь научила его: когда кто-то уходит, нет никакого правила, что на его месте кто-то появится. Вот почему он держит Мию рядом. Она видит всего его — и остаётся. Вот почему потерять Макса — по-настоящему потерять — будет означать больше, чем просто профессиональную потерю. Может быть, он недооценил, как быстро Макс сломается. Или, может быть, он просто не думал, что Макс сломается вообще. Лестаппен никогда не рождался из ненависти. Он рос из близости. Такой близости, которую никто другой не поймёт — по крайней мере, не до конца. И с того самого объявления о переходе каждый шаг Шарля в команде стоит ему чего-то в отношениях с Максом. С того самого объявления Макс сам не свой. И теперь уже почти неважно, что происходит. Что бы Шарль ни делал в последнее время — стратегически это или случайно, — если это приближает его к внутреннему кругу Red Bull, это отбрасывает его на семь шагов от Макса. Возможно, Шарль может остановить это падение в яму обиды. Как бы громко ни протестовала бы его юная версия, на этой планете очень мало людей, которые когда-либо смогут понять контекст жизни Шарля. И наоборот. Прежде чем он пожертвует какой-либо будущей связью с Максом, он должен сделать всё, чтобы это предотвратить. Он должен хотя бы попытаться. Он всегда пытается. Такова сделка, правда? Он всё чинит. Он держит оборону. Даже если это означает отказаться от маленькой победы ради большой картины. Конечно, он может это исправить. Он, блять, Шарль Леклер.

***

Макс не виноват, что слова срываются с его языка и складываются в предложения, которые заставляют его звучать либо раздражённым, либо флиртующим, либо какой-то странной смесью того и другого. Макс даже не чувствует себя особенно уставшим и уж точно не возбуждённым, так что нет никакой причины, по которой его голос должен звучать именно так. Как только он увидел Шарля, стоящего на площадке — свежевыбритого, с уложенными волосами и вообще во всей красе, — его мозг замкнуло. Он так привык видеть его лицо в 2D на крошечном экране телефона за последнюю неделю, что 3D-версия, неотредактированная, просто разнесла его в щепки. В его мозгу есть переключатель. Когда он щёлкает, Макс теряет контроль над своей речью. Обычный эффект, когда он перевозбуждён после слишком долгого пребывания в радостном и безопасном одиночестве. Когда он сталкивается с реальной жизнью, снова окружённый другими людьми. Людьми, которых нельзя замьютить в Дискорде или игнорировать по электронной почте. И внезапно слова просто... случаются. Когда этот загадочный переключатель щёлкает, нужно чудо, чтобы Макс мог себя контролировать. Лучшее в этом опыте то, что он понятия не имеет, почему он такой. Это не значит, что он не видит, что делает со своим окружением, практически с каждым, кто имеет несчастье оказаться с ним в одной комнате. Он знает, что звукооператор, должно быть, его ненавидит после того, как Макс пробормотал что-то о том, что в микрофоне на длинной палке больше харизмы, чем у половины людей в комнате. Конечно, PR-команда должна быть в бешенстве, потому что Макс достаточно медиаграмотен после многих лет принудительного пребывания в качестве публичной личности, чтобы понимать, когда материал — трагедия. Он не чувствует вины за спонсорский обед. Хорнеру следовало бы знать, что не стоит приглашать его, когда они оба знают, что двигатель был полной, блять, катастрофой до сих пор. Это не его вина. Не заставляйте его начинать о том коктейле из плохо заглушённых реакций, который он случайно вызвал на лице Шарля. Макс физически видел, как Шарль пытался создать настроение, связь, которая позволила бы им снять какой-нибудь хороший контент или произвести впечатление на псевдо-важных людей. Но нет, мозг Макса забастовал, и когда это происходит, его за это нельзя винить. Его наказанием будут часы, которые он проведёт, стеная в одиночестве, переигрывая каждое кринжовое предложение, которое слетело с его губ и услало слух других. Пока они могут в тот момент спрашивать: «Почему Макс ведёт себя как мудак?» — а затем переключаться на другие вещи, Макс будет сидеть с этим вопросом днями напролёт. Так что в некотором смысле, он в худшем положении в этой сделке. И теперь он может добавить ещё один момент: почему он сидит здесь, делая агрессивные двусмысленные намёки, разговаривая с... Шарлем? (он хочет назвать его своим напарником — они ещё не гонялись в одной машине, так что Макс не привязан к этой идее; называть его своей симпатией кажется преувеличением, а слова «случайный клубный инчидент» обычно не применяются к кому-то, за кем ты наблюдал, как он проходит через половое созревание, и видишь каждые выходные) Он всегда ненавидел, как медиа имеют привычку сексуализировать Шарля, и вот он здесь, говорит такие вещи, как «Мне нравится заканчивать то, что я начинаю», уставившись ему в лицо. Когда мозг Макса в таком состоянии, трудно вспомнить хронологический порядок событий и предложений, поэтому он не уверен, кто из них это начал, но он чертовски уверен в том, что именно он перешёл черту. Честно говоря, это слегка неловко. Ничего нового в мире Макса. Он почти с нетерпением ждёт возможности зарыться в кровать и валяться до скончания веков. По крайней мере, под одеялом ему не нужно быть понятным для кого-либо. Он всё ещё наполовину в официальной одежде, растянувшись на матрасе, как человек, который только что совершил аварийную посадку. Один носок надет. Волосы торчат в разные стороны. Он не двигался уже двадцать минут. Его иллюзия нескольких часов покоя, прежде чем он должен будет парадировать перед миром, как та овца, в которую его заставляют наряжаться, по-видимому, не входит в сегодняшнюю повестку дня Шарля. Потому что он звонит. Макс сбрасывает. Телефон звонит снова, Макс ставит его на беззвучный. Через две минуты всё повторяется, и Макс мысленно отмечает отключить вибрацию. Он отшвыривает одеяло. Хватает телефон так, будто тот оскорбил его мать. Он поднимает трубку с громким стоном и не даёт Шарлю секунды на реакцию. — Что? Нельзя оставить меня в покое? Ты увидишь меня через два часа. Бро, что бы это ни было, оно может подождать. Шарль молчит, а Макс перекатывается на спину, ожидая королевского ответа. — Нам нужно поговорить до этого, бро. Если мы продолжим в том же духе, что и сегодня, я уверен, единственное, чего мы добьёмся, — это необходимость сидеть на «встречах по химии между нами»... Бро. Ладно, Шарлю не нравится, что Макс назвал его «бро». Отметим. Макс позаботится о том, чтобы использовать это слово как можно чаще. — Что, блять, такое «встречи по химии»? — А, логично, что в Red Bull их нет. Если ты продолжишь вести себя как мудак, я уверен, они познакомят тебя с этим понятием, и поверь мне, ничто не заставит тебя ненавидеть жизнь больше. Макс сомневается, что Шарль понимает, насколько сильно это уже происходит. — Не о чем говорить, Шарль. Он проводит рукой по лицу, трёт глаза, будто намеревается стереть весь сегодняшний день. Это последнее, чего он хочет: глубоких разговоров. Особенно при свете дня. — Макс, я не какой-то случайный напарник, который позволит тебе вести себя как мудак и спускать тебе это с рук. Так что либо мы говорим, либо я сделаю так, что ты выйдешь из этого опыта с такой репутацией, что тебе придётся переехать на необитаемый остров. На долю секунды Макс играет с мыслью позволить ему это сделать. Но затем понимает, что на островах обычно адски жарко, и он не хочет провести остаток жизни, выглядя как подгорелая курочка. К тому же он всё ещё любит гонки. Возможно, прояснить обстановку с Шарлем может привести к тому, что они оба наконец сосредоточатся на гонках, а не на цирке вокруг. Как бы сильно его тело ни сопротивлялось идее сложных предложений. — Ладно. Давай. — Хороший мальчик, Макс. Я рад, что ты хочешь это проработать. Шарль может идти на хер. — Ну? — Скажи мне номер своей комнаты, это не телефонный разговор. — Нет. — Макс. — Шарль, я не хочу тебя сейчас видеть. — Макс. Мне всё равно, — говорит он так, будто каждый слог приземляется с весом. Макс смотрит в окно на унылый, туманный лондонский пейзаж. Мечтает раствориться в нём. — Ладно, Господи. О, как же он хочет оказаться в безопасности своей квартиры в Монако, где его коты обеспечивают эмоциональную поддержку. — 1006. — Отлично. На одном со мной этаже. Конечно, на одном. На одном, блять, ебучем этаже. Как же его это всё заебало. Макс молится впервые за многие годы о любой форме божественного вмешательства, которая помешала бы Шарлю найти его дверь. Ничего подобного не происходит. В отличие от стука, который беспокоит комнату, как утренний будильник. Он случайно наступает себе на палец ноги в поисках второго носка. Открыть дверь — плохая идея. Впустить — катастрофа. А то, что он всё равно не смог не столкнуться с Шарлем лицом к лицу, — просто вишенка на этом трагическом торте. И вот он уже здесь. С этим своим фирменным ароматом. Дорогой парфюм и высокомерие. Как и ожидалось, он входит без приглашения и не ждёт разрешения. Весь этот шарм Монако и полное отсутствие границ. Он оглядывается, будто оценивая гостиничный номер Макса. Когда он удовлетворён, то наконец говорит. — Ты собираешься предложить мне стакан воды или что-то в этом роде? Я собираюсь предложить тебе выйти в окно. Но можешь и через дверь. Шарль приглашает себя сам, а затем принимается судить Макса о его гостеприимстве. Этот человек, серьёзно сейчас? Макс скорее застрелится, чем признает, что его присутствие каким-либо образом влияет на него. Вот почему он, вероятно, не может заткнуться. — Конечно. Хочешь с цитрусовым послевкусием или с дымным? Макс не двигается. Ему действительно нужно найти источник своей язвительности, потому что даже по его меркам это новый уровни. Но когда машину заносит, не так много можно сделать, когда это уже происходит. Раз Макс стоит на месте, Шарль просто снисходительно кивает и идёт к раковине. Наливает один стакан, затем другой. Не торопится, любуясь видом, пока идёт обратно к Максу, который всё ещё не покинул коридор. Тишина невыносима. — Я не хочу пить. Шарль, очевидно, не в восторге от его отказа от мирного предложения. — Тогда будь милашкой и подержи для меня. Макс берёт стакан. Затем ставит его на ближайшую возможную поверхность, прилагая ровно столько усилий, чтобы тот издал звук, но не треснул. Шарль наблюдает за этим движением, как за плохим скетчем из ситкома. Макс не встречается с ним взглядом. Просто скрещивает руки и желает, чтобы за его спиной была стена, к которой можно прислониться. — Типично. Ты провёл весь день, ведя себя как избалованный маленький мудак, а разгребать за тебя приходится мне. С этим не поспоришь. Макс вынужден признать его правоту. Молча, разумеется. — Ого. Как приятно тебя видеть. Спасибо, что зашёл. Хочешь, подпишу тебе футболку? Шарль пьёт свою воду и тоже ставит стакан. Достаточно драматично, чтобы Макс предположил, что он должен искать в этом какое-то послание. — Думаешь, это смешно? — Я думаю, ты очень расстроен для кого-то, кто получил всё внимание, которое хотел. Шарль приподнимает брови. — Ты завидуешь вниманию? Макс всегда готов бороться. Но за внимание — не смешите подковы Феррари. — Забирай всё, Шарль. Будь так добр. Он фыркает. — С таким таблом, как у тебя, это звучит как оскорбление. — Тогда убирайся на хер. Скатертью дорожка. Макс понимает, что не имеет этого в виду. Не полностью. Возможно. Но он хочет посмотреть, сдастся ли Шарль. Он не сдаётся. Вместо этого он делает шаг вперёд. Макс не чувствует в себе сил сражаться за близость, поэтому он просто идёт в зону гостиной в центре люкса. Больше пространства. Подальше от коридора. Шарль следует за ним, раздражая Макса своей способностью говорить на ходу. — Макс, какого хрена тебя так беспокоит? Это из-за кампании? Потому что — чёрт возьми, Макс. В его голосе слышно разочарование, но оно пропитано чем-то, что опасно напоминает искреннюю обеспокоенность. Макс слишком хорошо знает монегаска, чтобы доверять этому. Он не сводит взгляда с журнального столика, желая Шарлю то ли замолчать, то ли взорваться. Любой вариант был бы проще. Шарль продолжает, голос тяжёлый от нетерпения. — Если тебя это так бесит, настолько, что ты не будешь разговаривать со мной весь сезон, я всё улажу. Они обмениваются пустым взглядом. Шарль ждёт хоть какой-то реакции, и когда Макс не доставляет ему этого удовольствия, он просто разводит руками, ладонями вверх, будто выкладывая всё между ними и отходя. — Вот, ты победил, — говорит Шарль, голос тише и менее нагруженный. — А теперь иди и будь нормальным. Как раньше. Как раньше. Какое раньше? Когда он был — энергичным. Восторженным. Полным огня. Теперь это похоже на далёкое воспоминание. Сказку. Макс слишком сильно боролся за душевное спокойствие. И когда он наконец-таки его заполучил, в его жизни осталось очень мало вещей. Когда Макс поворачивается к нему, он обнаруживает, что Шарль не закончил свою речь. — У тебя есть всё: команда, построенная вокруг тебя, безграничная терпимость к твоим перепадам настроения, инсайдерская информация... И ты всё ещё сидишь и ведёшь себя так, будто тебя поимели. Макс не знает, как реагировать на этот поток мыслей. Поэтому он тянет время. Смеётся. — Думаешь, дело в этом? Чтобы добавить немного остроты, он качает головой, будто слова Шарля не имеют под собой никакой почвы. Что, конечно, не так, и Макс почти рад новому материалу для размышлений во время своих сеансов ненависти к себе. Шарль, довольно предсказуемо, наконец взрывается. На его лбу появляется морщинка. — А в чём тогда? Ты ни с кем не разговариваешь, не думай, что я не заметил, что тебя ни разу не было на фабрике! Ты даже шутить не можешь, как нормальный человек. На Макса почти жалко смотреть. Он говорит правду. Как есть. — Потому что я никому не доверяю. Раскрывать все карты и душу? Ни команде. Ни Кристиану. Ни тебе. Несмотря на то, что Макс произносит эту фразу без какого-либо яда, Шарль принимает это на свой счёт. — Какого хрена я сделал? Что же сделал Шарль? Хороший вопрос, и Максу нужно немного покопаться, чтобы внутренне оправдать свой гнев на Шарля. Перешёл черту, играя в игру ревности с Пьером. Использовал Макса. Что не бесит его — бесит то, что Максу было так легко позволить Шарлю это сделать. Но вся эта «штука с фотосессией, с пальцем» может быть лучшим доказательством. Макс вздыхает. Так продолжается уже много лет. Шарль улыбается, и Макс бежит вперёд. Шарль смотрит, и Макс таращится в ответ. Макса не особенно беспокоит тот факт, что его используют. Особенно если он получает от этого удовольствие. Используй его днём и ночью, ему всё равно. То, что его оставили в беде и отвергли, — вот что бесит его. Провал в установлении собственных границ — вот что его сбивает с ног. Шарлю, конечно, не нужно знать всё это. — Ты начал верить собственному PR. Макс очень хорошо помнит, что всего несколько ночей назад это он задавал очень похожие вопросы. Но это было до того, как они всё испортили. Теперь Шарль здесь, требует ответа, которого он, честно говоря, вероятно, заслуживает, и Макс ничего не может с собой поделать — он вечная проблема. — Макс, хватит меня обсирать. Впустить его в эту комнату оказалось большей ошибкой, чем ожидалось. — Оставь меня в покое, Шарль. — Ты хоть сам знаешь, почему злишься на меня? — Я не злюсь, — пытается спокойно заявить Макс, но его стиснутые зубы выдают его. Шарль дарит ему улыбку, за которую хочется дать в морду. — Меня нелегко провести. Макс вскидывает руки вверх, а затем опускает. Потому что что ему на это ответить. Шарль уже здесь, злой, разочарованный и уставший, так что в некотором смысле работа Макса сделана. Оттолкнуть Шарля как можно дальше, чтобы внутренний покой Макса остался защищённым. Блеск в глазах Шарля ядерный. — Макс. Мне это не нравится. Он произносит это тоном, который убедил бы огонь извиниться за то, что горит. Что это за человек с его несокрушимой решимостью? — А я тут, знаешь, время отлично провожу, — сухо отвечает Макс. — Мне не нравится, когда ты ведёшь себя как мудак по отношению ко мне. Максу это тоже не нравится. Но если он признает это, ему снова придётся столкнуться с обвинениями в безумии. Шарль выглядит так, будто сейчас взорвётся. — И не делай такое лицо — дело не в том, чтобы всем нравиться, ладно? — Он расплывчато жестикулирует, почти расхаживая, будто слова вырываются быстрее, чем он успевает их формулировать. — Мне плевать, если случайные люди меня ненавидят. Правда. Но ты... — Он замолкает, челюсть напряжена, затем выдавливает из себя. — Я не думал, что тыбудешь. Шарль отводит взгляд, смущённый собственной честностью, и, честно говоря, Макс тоже. Это повисает в пространстве между ними, как разбитый стакан. Макс не поднимает его. Он неправ — тут даже спорить нечего. Но Макс не поправляет его. Так безопаснее. Вместо этого он говорит медленно, чеканя каждое слово, руки на бёдрах, взгляд в упор. — Ай-яй-яй. Ты в Red Bull. Привыкай к тому, что люди тебя не любят. Это правда. По какой-то причине часть Макса хочет, чтобы Шарлю удалось сломать анти-Red Bull фанатов. Он видел, как его однажды оболгали, и такие люди, как Шарль, не рождены для такого опыта. Макс может это вынести — ему всё равно. Хрупкий человек, скрытый за бесчисленными защитными слоями, стоящий перед ним, возможно, нет. Макс не хочет быть этому свидетелем. Шарль стонет, резко и разочарованно. — Ты ведёшь себя так, будто все против тебя. Может быть, тебе это нужно, чтобы чувствовать себя гением, гоночным вундеркиндом. Глубокий вдох. Покровитель головных болей — вот кто этот человек. — Что ж, даже если, лучше так, чем нуждаться в том, чтобы тебя все любили, чтобы чувствовать себя настоящим. Это выскальзывает прежде, чем он успевает обдумать. Судя по нахмуренному лицу, которое он встречает, он должен был уделить этому секунду. — Иди на хер. Лицо Шарля краснеет, и Максу приходится проглотить около четырёх разных шуток про Феррари, прежде чем они покинут его рот. — Именно. Может быть, это наконец заставит его уйти. Шарль не уходит. Он делает шаг ближе, и Макс инстинктивно отступает к краю журнального столика. Его колено ударяется об угол, тупая боль возвращает его на землю как раз вовремя, чтобы Шарль склонил голову так, будто Макс — объект его научного исследования. — Ты кайфуешь от того, что бесишь меня? — спрашивает он, научно и язвительно одновременно. Макс фыркает, без тени веселья. — Нет, ты сводишь меня с ума. Особенно когда Макс вспоминает, как его губы впивались в тонкую кожу на шее Шарля. Быстрые вспышки, быстрее, чем вздох, непрошенные и слишком живые. Неудивительно, что он сходит с ума. Шарль наконец снова улыбается. — Хорошо. О Господи Боже мой! С Макса довольно. Почему Шарль должен быть единственным, кто взрывается? — Чего ты хочешь? Ты приходишь сюда, умоляешь о мире, а через минуту говоришь, что счастлив сделать меня несчастным! — «Сводишь с ума» — это не «несчастным». Улыбка Шарля прилагается бесплатно. — Ах да, точно. Ты же в этом разбираешься. Специалист по несчастью… Эээ как там было? Депрессия в Феррари? — Недостаточно осведомлён. Но я с радостью тебя просвящу, — заявляет Шарль, взгляд мёртв. — Может быть, это вернуло бы весёлого Макса. Макс пытается сдержать себя глубоким вдохом. — Ты не можешь просто приказывать мне, чтобы я вписывался в твоё представление о реальности. Шарль фыркает, насмехаясь над ним. — Нет? Забавно. В туалете ты довольно быстро «вписался». Макс замирает. Это бьёт как пощёчина. Шарль смотрит на него, нечитаемый, за исключением блеска жестокого веселья. — Ты даже не сделал паузу, — добавляет он, поскольку Макс совершает ошибку, оставляя ему пространство для этого. Макс не думает. Это выскальзывает. Рефлекс, с которым он не может бороться. Переключатель щёлкнул. — Ты сказал мне. Он слышит это в тот же миг, как оно вылетает — слишком быстро, слишком без фильтра. И, блять, на одно замирающее дыхание он чувствует это. Волна давления опускается в его живот. Горячая, неправильная, электрическая. Он ненавидит это. Как часть его чувствует себя живой, когда Шарль сбивает его с толку настолько, что он забывает, что должен сопротивляться ему. Одну секунду. Всего на одну секунду он позволяет этому течь свободно и упивается этим. Потому что последнее, чего Макс когда-либо хотел, — это признать кому-либо, особенно Шарлю, насколько сильно планета сошла с орбиты, когда Шарль приподнял его подбородок и приказал. Что-то в нём щёлкнуло и встало на место. Он хочет исчезнуть. Он хочет сделать это снова. Он ненавидит это. Наступает пауза — десятая доля секунды — где мир сужается до расстояния между ними. В этот момент волна не останавливает свой ход. Знакомое чувство, которое властвовало до того, как Шарль оставил его в беде. И вот так — оно уходит. Волна быстро превращается во что-то кислое. Его собственная кожа становится слишком тесной, слишком присутствующей. Чувство провала, чувство, что он недостаточно хорош, недостаточно интересен для Шарля, чтобы удерживать его внимание дольше пары минут, заползает в каждое пустое пространство внутри Макса. Он быстро выпрямляется. Будто может стряхнуть это. Он снова смотрит на Шарля, отчаянно пытаясь всё это скрыть. Дуэль взглядов продолжается. Больше никогда, говорит он себе. Этого больше не повторится. Но это уже случилось. И что хуже, какая-то предательская часть его хочет преследовать это. Свая его ошибок становится слишком высокой для комфорта Макса. Шарль не может просто прийти, растворить Макса в частицы и уйти победителем из этого разговора. Шарль молчал. Смотрит, изучает. Макс не уверен, хочет ли он, чтобы он вообще реагировал. В этот момент голос Шарля понижается, становится слишком спокойным, слишком точным. Макс пытается и не может игнорировать очарование, которое пропитывает каждое слово. — И ты всегда делаешь то, что тебе говорят? Это вырывает у Макса дыхание. Защитное, резкое и сухое, как смех, который потерял свою юмористическую нотку. Потому что, несмотря на все его желания, Шарль заметил его временную слабость. Он не имеет права так насмехаться над Максом. Наглость. Это возвращает ярость. Возбуждение, желание дать отпор. Посмотреть, как далеко Шарль готов зайти. Заставить его думать, что Макс побеждает, даже если он уже знает, что проведёт часы, переигрывая то, как все эти иностранные эмоции танцуют на лице Шарля. Быть таким красивым должно быть преступлением. В книге законов Макса это так. Он делает полшага вперёд — достаточно, чтобы сделать ситуацию неудобной, но намеренно. Но в его голове земля уходит из-под ног. Тем не менее, выражение его лица на этот раз не выдаёт его, он держит губы сжатыми и смотрит на человека, который осмеливается с ним играть. — Нет. Но я обожаю смотреть, как какой-то монегаск думает, что главный здесь он. Шарль не двигается. В отличие от Макса, ему не нужно. — Мне не нужно думать. Я и есть. Они слишком близко. Не касаются, но стоят, как два бойца перед звонком. Руки Шарля по бокам. Кулаки Макса сжимаются, затем разжимаются. Будто оба ждут повода. Он пытается, отчаянно пытается держать свои внутренние мысли похороненными глубоко. Его желания не совпадают с его действиями. Это выходит из-под контроля Макса со скоростью, на которую он никогда не соглашался. Если бы кто-то спросил Макса, зачем Шарль пришёл, его затуманенный разум не смог бы дать ответа. — Ты всегда играешь на публику. Это отчаянная попытка получить преимущество над Шарлем. Это очевидно по надлому в его голосе. — Но ты всегда смотришь, — парирует Шарль, невозмутимый. Макс обречён. Они так близко, он мог бы перечислить оттенки в глазах Шарля. Он пытается спасти своё достоинство в последний раз. — Иди на хер. Шарль просто усмехается. — А волшебное слово?