Синдром Нагайны

Глава 8. Снег Письмо пришло до завтрака. Серая городская сова с потрёпанными перьями постучала в окно мастерской раньше, чем Паулина успела одеться. Она стояла босиком на холодном каменном полу и смотрела, как птица переминается на подоконнике с письмом в клюве. Бумага плотная, дорогая с магловской печатью — не та, на которой Клэр обычно писала свои быстрые записки между шитьём. Паулина вскрыла конверт у окна, не садясь. Владелец здания на Дин-стрит продавал всё крыло — пять мастерских, включая её, — и новый хозяин требовал личной встречи четырнадцатого декабря, иначе аренда аннулировалась; подписи через посредников он не принимал. А ниже, отдельным абзацем был указан показ. Тот самый, о котором они говорили два года и на который Паулина перестала надеяться, потому что в этом мире надеяться только на талант и упорство было глупо. Но Клэр каким-то чудом выбила место в основной сетке на тринадцатое декабря, всего десять минут на подиуме. В конце письма приписка от руки крупными буквами, чуть наклоненными вперёд, как всегда писала Клэр второпях: «Подруга, я знаю что у тебя там что-то происходит, и я не лезу — расскажешь, когда сможешь. Но эти два дня правда важные. Просто подумай. К.» Паулина перечитала и убрала письмо в карман мантии — туда же, где недавно лежало письмо из Министерства, и теперь у неё было два письма, тянущих в разные стороны, и ни одно не отпускало. Она оделась и спустилась к завтраку. Большой зал просыпался серым. Свечи горели жёлтым против синего за окнами — небо набухло, как тяжёлая ткань, готовая прорваться. Снейп уже сидел на своём месте, склонившись над чашкой; Минерва допивала чай; Флитвик что-то говорил Спраут о теплицах. Паулина села, взяла кофе, к еде не притронулась и пыталась унять дрожащую ногу. Минерва посмотрела на неё поверх очков, но ничего не сказала. — Снег идёт, — заметил Хагрид, кивая на окно. — Мои в лесу с ночи беспокоятся. Это к большому. — Каждый год одно и то же, — отозвалась Спраут. — И каждый раз неожиданно. Снейп поднял голову на секунду и снова опустил. Паулина не уловила его взгляда, но почувствовала, что он смотрел. Она допила кофе и встала. Студенты шли на уроки, кутаясь в мантии. Паулина шла к себе и чувствовала письмо в кармане бедром через ткань. Она провела урок — третьекурсники подгоняли подкладки для зимних мантий. Один мальчик уколол палец иглой и долго не мог понять, что нужно прижать ткань к ранке. Паулина показала. Он смотрел на её руки с тем выражением, с каким смотрят на фокус, и она улыбнулась. После урока она вернулась в мастерскую, села за стол и положила письмо Клэр перед собой. У нее было две даты и пять дней на решение. Где-то на полке за спиной лежал готовый воротник — усиленный, с тонкой золотой нитью в подкладке, самая малая доза, какую она решилась использовать, завёрнутый в льняную тряпицу. Снейп о нём не знал, и она ещё не решила, когда отдаст его ему. Снег пошёл к двум часам. Паулина увидела его из окна — сначала редкие хлопья, потом гуще, плотнее, целая стена белого, опускающегося на двор. Она встала из-за стола, не подумав, и вышла как была — в платье, в туфлях. Двор был пуст, студенты на уроках. Снег падал прямо и оседал на каменные плиты тонким слоем и таял там, где земля ещё держала тепло. Паулина встала посреди двора и подняла лицо. Снежинки садились на ресницы и сразу таяли. Она простояла минут пять, может больше, и не услышала, как открылась дверь с противоположной стороны. Снейп вышел из подземелий, он шёл по другому делу и сам не ожидал увидеть кого-то здесь в это время. Остановился на пороге. Паулина повернула голову не сразу. Когда повернула — снег падал между ними как занавес, и ни она, ни он не двинулись. Потом он сделал шаг и тихо подошёл, встал он не близко, в трёх шагах, — и тоже поднял голову. Снежинки садились ему на чёрные волосы и не таяли. Может быть, он действительно был холоднее остальных. — Первый снег, — сказала она. — Каждый год одинаково. И каждый раз неожиданно. Это было то же самое, что Спраут сказала за завтраком, но в его голосе прозвучало иначе, с долей сарказма. Паулина едва улыбнулась, не глядя на него. Где-то далеко, в башне Гриффиндора, открылось окно, кто-то крикнул что-то о снеге, и окно снова закрылось. — У нас в Кенте каждый раз была паника, — сказала она тихо. — Бабушка отказывалась топить камин до первого снега. Говорила: дровам тоже нужна примета. — Дровам. — Да. Так и говорила. Он молчал — она думала, что молчит потому что глупо, но он молчал потому что слушал. — Я её спрашивала, какая примета у дров. Она всегда отвечала одно и то же: «Узнаешь, когда подрастёшь». Я так и не узнала — думаю, она и сама не знала, просто не любила топить до снега. Мама ругалась, говорила, что мы все простудимся. А я ждала первого снега каждый год как праздник, потому что в этот вечер она наконец разрешала разжечь огонь, и мы сидели у камина, и бабушка делала горячее вино с пряностями, и пахло гвоздикой и апельсинами, и в доме впервые за всю осень становилось тепло. Снежинка села ей на щёку и таяла медленно — холодная капля стекла по скуле к подбородку. Снейп украдкой смотрел на неё сбоку. — Моя мать не топила в принципе. Он сказал это ровно. Снейп не придавал этому большого значения. Паулина повернула голову, но вопроса не задала. — Считала, что это слабость. — Снежинка села ему на ресницы и осталась. — Зимой я носил два свитера, один под другим. Внутренний кусался. До сих пор не люблю шерсть на голое тело. Она поняла, что это всё. Дополнять он не стал. — Северус. Она хотела сказать что-то после, но забыла что; имя выскочило вместо мысли. Он не ответил сразу и просто посмотрел на нее. Снежинка на её щеке уже превратилась в каплю и почти достигла подбородка. — Я ничего, — сказала она. — Просто холодно. — У вас нет мантии. — Да. — Это глупо. — Я знаю. Он снял мантию одним движением плеч и накинул ей на плечи, как набрасывают озябшей знакомой. Как тогда в Хогсмиде. Они молча пошли обратно в замок, её плечи в его мантии. Снег за спиной продолжал падать, заметая их следы, и к тому моменту, когда они дошли до дверей, во дворе уже было пусто и бело, как будто никого там и не было. В коридоре они разошлись и никто не сказал «до свидания». Мастерская встретила её тишиной. Свет за окнами уже бледнел, короткий зимний день уходил быстро. Паулина повесила, не разворачивая, мантию Снейпа на крючок. Она села за стол. Письмо Клэр всё ещё лежало раскрытым, и Паулина перечитала его в третий раз; каждый раз слова означали одно и то же, но сейчас они звучали как что-то очень далёкое. Было ощущение, что кто-то писал ей из другой жизни, в которую она когда-то верила. Она взяла чистый лист. «Клэр, я приеду тринадцатого. Подготовь…» — рука дрогнула, она зачеркнула и скомкала лист. «Клэр, я не могу. Закрывай мастерскую, продавай что хочешь, я не…» — снова в корзину. «Клэр, у меня здесь…» Она остановилась на полуслове, и перо повисло над бумагой. Что у неё здесь? Работа? Долг? Он? Что-то, чему ещё нет имени? Перо опустилось. «Клэр, у меня здесь…» — и всё. Лист остался лежать незаконченный. Потом она открыла блокнот. Перевернула несколько листов назад — старые эскизы: сюртук для Снейпа, ещё один сюртук, защитный воротник, перчатки, всё чёрное, всё его, всё за последние два месяца. Паулина открыла блокнот на белой новой странице. Карандаш пошёл сам по линии плеча, силуэту, длине до колена, вороту как у мужского пальто, но мягче и шире, крупным пуговицам. Она не сразу поняла, что рисует пальто. Она никогда не носила белое: в Хогвартсе это было бы дерзостью, в Лондоне неосторожностью — маглы пачкают всё, на белом видно каждое прикосновение мира. Но она рисовала белое длинное пальто до середины икры, с глубокими карманами, в которые помещаются обе ладони. Там, где сердце, она остановилась и посмотрела на пустое место. Что-то должно было разрывать этот белый. Она рисовала брошь долго: гранёные края, тёмный центр, отсвет по краю. Гранат? Эмаль? Старое стекло из бабушкиной шкатулки? Красное на белом, этого достаточно. Закрыла блокнот. Положила его поверх недописанного письма. Сняла мантию Снейпа с крючка, чтобы сложить, — и вместо этого зачем-то поднесла к лицу. Поняла, что делает, только когда уже вдохнула. — Господи, — сказала она вслух. Бросила мантию на стул. Легла не раздеваясь, прямо поверх покрывала. «Зачем. я. назвала. его. Северусом». Мысль пришла и не уходила. Она перевернулась на другой бок, будто от неё можно было отвернуться. Не помогло. Он же ничего не сказал и просто посмотрел. А она потом ещё это глупое «я ничего, просто холодно». Позор. Стояла без мантии посреди двора как дура и грела его рассказами про дрова, а у него даже дома не топили. Завтра вести себя как обычно. «Профессор». Только «профессор». Она натянула край покрывала на плечо и уснула не скоро. А двумя этажами ниже, в подземельях, Снейп тоже не мог уснуть. Он снял сюртук, повесил, разгладил рукав — без надобности, просто чтобы занять руки. Сел на край кровати. Встал. Снова сел. «Северус». Она сказала это так, будто оно ничего не значило. Будто всегда так его звала. И запнулась после — он видел, как она поняла, что сказала, и не стала исправлять. Вот это и было хуже всего, что она не исправила. Двадцать лет его звали «профессором», «директором», «Снейпом», «предателем» — смотря кто говорил. По имени его называли очень редко, кому-то он сам этого не позволил, а кто-то просто сохранял субординацию. А она просто взяла и назвала его так, будто они закадычные друзья. Он лёг и уставился в темноту. Ничего это не значит, сказал он себе. И не поверил.