Синдром Нагайны

Глава 9. Гермиона Раньше молчание лежало между ними спокойно, но теперь же оно натянулось и она следила, чтобы не смотреть в его сторону, и от этого смотрела чаще, чем хотела. Снейп сидел через три стула, склонившись над кофе. Когда она вошла и сказала «доброе утро, профессор Снейп», он поднял на неё глаза на секунду и ответил так же: «профессор Паудер». Оба понимали, что это представление. Вчерашнее «Северус» висело между ними и никуда не делось от того, что его не называли. Минерва перевела взгляд с одного на другую и вернулась к чаю, ничего не сказав. Но Паулина почувствовала, как горят щёки, и разозлилась на себя за это. — Сегодня к нам приедут из Министерства, — сказала Минерва, ни к кому конкретно. — скорее всего обычная проверка по старым делам. Ничего серьёзного. Паулина держала чашку ровно и не дрогнула, сосредоточенно стараясь не выдавать свои эмоции, но нога дернулась, как предательница. Снейп смотрел на её руку с чашкой в руках и ногу, которая сейчас была готова перевернуть стол. Гермиона Грейнджер приехала к полудню. Паулина увидела её из окна мастерской — молодая женщина в строгой тёмной мантии с серебряным значком отдела правопорядка шла через двор быстрым деловым шагом, прижимая к боку кожаную папку. Снег, выпавший вчера, уже подтаял, и она обходила лужи не глядя, по памяти, будто ходила здесь тысячу раз, она и ходила. Чай Минерва заварила сама, не доверив эльфам, — старый жест с времён, когда Гермиона приходила к ней с вопросами, на которые не было ответов в библиотеке. — Вы похудели, — сказала Минерва, ставя перед ней чашку. — В Министерстве вас не кормят? — Кормят. Просто времени не остаётся. — Гермиона улыбнулась, и на секунду стол как будто стал ниже, а сама она — меньше, школьница, забежавшая на чай. Потом она положила папку на колени, и секунда прошла. — Вы прекрасно выглядите, профессор. — Не льстите старухе. И не зовите профессором, вы давно не на занятиях. — Минерва села напротив. — Хотя для меня вы все так и остаётесь на занятиях. Даже те, кто вырос и обзавёлся серьёзными значками. Гермиона опустила взгляд на значок, будто впервые его заметила. Что-то в её лице дрогнуло. — Я не хотела приезжать, — сказала она тихо. — Когда дело легло на стол и я увидела, что след ведёт сюда, я просила передать его кому-нибудь другому. Мне отказали — сказали, раз я знаю школу, мне и карты в руки. Они думали, что делают мне одолжение. — А вышло наоборот. — А вышло наоборот. Минерва разлила чай, давая ей время. За окном бледно светило зимнее солнце, и в кабинете было уютно, отдавало тем особенным теплом старого камня, который держит жар долго после того, как огонь погас. — Кого вы ищете, Гермиона? Вопрос был прямым, и Гермиона это оценила — Минерва никогда не ходила вокруг да около. — Я не ищу кого-то конкретного. Я закрываю дела. — Она отпила. — После войны осталось слишком много открытых имён. Большинство ни в чём не виноваты — они оказались в бумагах Пожирателей не по своей воле. Моя работа в том, чтобы снять с них тень. Чтобы имя перестало висеть в воздухе. Иногда для этого приходится задать неприятные вопросы хорошим людям. — И кто-то из моих преподавателей — такое имя. Гермиона не ответила. Но и не возразила, и это было ответом. Минерва поставила чашку. Лицо её осталось спокойным, но что-то в нём затвердело, это было то выражение, с которым она когда-то выходила навстречу Кэрроу. — Я скажу вам одну вещь, и сказав, не буду больше вмешиваться в вашу работу. — Голос был ровным. — В этой школе сейчас живут люди, которые слишком много отдали той войне и слишком мало получили взамен. Я не знаю всего, что происходит под моей крышей. Я директор, а не всевидящее око. Но я чувствую, когда моим людям больно. И сейчас — больно. Не знаю чему, не знаю откуда. Просто знаю, что есть. — Вы про Снейпа. Минерва чуть приподняла бровь — Гермиона назвала имя сама, значит, уже что-то заметила или услышала. — Я про многих. — Она помолчала. — Вы наверняка слышали, пока шли через двор. Дети болтают. Будто бы профессор Снейп упал на уроке, будто бы из-под воротника у него шёл дым. Чепуха, конечно дети всё преувеличивают, им скучно, иначе он бы мне рассказал — Она посмотрела на Гермиону прямо. — Но я преподаю пятьдесят лет, Гермиона. И я давно заметила: в самой глупой школьной сплетне почти всегда лежит зёрнышко правды, просто заваленное выдумкой. Гермиона слушала, не перебивая, — и в этом было что-то от прежней ученицы, ловившей каждое слово. — Зачем вы мне это говорите? — Чтобы вы знали, во что входите. Вы пришли за старым делом, за бумагой пятилетней давности. Но люди здесь живые, и они уже несут что-то, чего я не понимаю. Будьте осторожны. Не потому что я прошу пощады для виноватых — если кто-то виноват, пусть отвечает. А потому что иногда, дёргая за одну нить, можно распустить всё полотно, даже не зная, что держало его вместе. Гермиона долго молчала. Потом кивнула — медленно, серьёзно. — Я всегда осторожна, профессор. Это единственное, что я умею делать по-настоящему хорошо. Вы же знаете. — Знаю. — Минерва впервые за этот разговор улыбнулась, и в улыбке была та же гордость, что и в объятии при встрече. — Вы и в тринадцать были такой. Самая осторожная и самая упрямая девочка из всех, кого я учила. Страшное сочетание. — Вы говорили это и тогда. — И была права. Они посидели ещё минуту в тишине, в которой следователь и директор отступили, и остались просто две женщины, помнящие одну и ту же войну. Потом Гермиона поставила пустую чашку и открыла папку. — Я хотела бы поговорить с профессором Паудер. Если можно. — Можно. — Минерва поднялась. — Я пришлю её. И, Гермиона. — Она задержалась у двери. — Спасибо, что приехали вы, а не кто-то другой. За Паулиной прислали через час. Кабинет Минервы пах чаем и пергаментом. Директор под предлогом дел вышла, оставив их вдвоём, — и это было сделано нарочно, Паулина поняла сразу, что допрос будет без свидетелей и без протокола. — Чаю? — Гермиона разлила сама, не дожидаясь ответа. — Простите, что отвлекаю, я знаю, у вас уроки. Это ненадолго. — Ничего. — Паулина села, сложила руки на коленях, чтобы не выдать их. — Чем могу помочь? Гермиона раскрыла папку. Не торопясь перебрала несколько листов, нашла нужный и провела пальцем по строчке. — Я веду старое дело. Точнее, разбираю архивы. После войны осталось очень много непрояснённого, и моя работа в том, чтобы каждое имя было либо закрыто, либо понято. Я не люблю оставлять имена в воздухе. — Она подняла глаза. Взгляд был внимательный, но не враждебный. — В бумагах Яксли-старшего встречается мастерская на Дин-стрит. И мастерица Паудер. Она положила слово на стол и замолчала без нажима, пока что. Так обычно выкладывают карту в покере и смотрят на лицо оппонента. Паулина почувствовала, как внутри всё стянулось в холодный узел. Но руки на коленях не дрогнули. Этому она научилась давно, в той самой мастерской. — Я шила в Лондоне, — сказала она. — И сейчас шью. У меня было много заказчиков. — Не сомневаюсь. — Гермиона мягко кивнула. — Я ничего конкретного не предполагаю. Понимаете, моя задача — не обвинить, а исключить. Чаще всего имя в таких бумагах не значит ничего: человек шил, продавал, варил, не зная кому. Я просто должна убедиться. Она говорила доброжелательно, и от этого было страшнее, так как эта женщина не давила. Она терпеливо складывала, по листу, пока картина не сойдётся сама. И в этой картине было пустое место. — Я мало что помню о том времени, — сказала Паулина. Первая полуправда. — Война, выпускной курс. Всё смешалось. — Конечно. — Гермиона записала что-то, не уличая. — Это все так говорят, и чаще всего это правда. Память странно ведёт себя с теми годами. На секунду между ними мелькнуло что-то почти человеческое. Перед друг другом сидели две женщины, пережившие одно время с разных сторон. Гермиона ведь тоже была там, девочкой в бегах. Паулина почти забыла, что перед ней не враг. — Последнее. — Гермиона закрыла папку. — Чтобы я знала, где вас найти, если понадобится уточнить. Вы не планируете покидать школу в ближайшее время? Пауза была короткой. — Нет. Никуда не собираюсь. Тринадцатое декабря и четырнадцатое, эти даты били в колокола у неё в голове, пока она это говорила. Гермиона улыбнулась, поблагодарила, поднялась. Поверила ли — Паулина так и не поняла. Лицо у Гермионы было приветливым и совершенно нечитаемым. Может, поверила. Может, просто решила пока не давить. В коридоре Снейп ждал не её. Он стоял у окна с книгой, которую не читал. Паулина узнала эту позу, он стоял так, когда хотел оказаться где-то будто случайно. Когда Гермиона вышла из кабинета, он поднял голову. — Мисс Грейнджер. Гермиона остановилась. И тут Паулина, ещё не ушедшая, увидела, как по лицу Гермионы прошло что-то сложное, ближе к тому, что испытываешь, встретив человека, которого долго считал мёртвым, и не знаешь, как теперь себя вести. — Профессор Снейп. — Голос был ровным, но она помедлила. — Я рада видеть вас в добром здравии. — Сомнительное здравие. — Он закрыл книгу. — Но благодарю. Гермиона держала папку обеими руками, как щит. — Гарри рассказал нам, — сказала она вдруг, тише. — После. Снейп не ответил. Лицо его не изменилось, но Паулина, стоявшая в стороне, заметила, как напряглась его челюсть на долю секунды, прежде чем он снова стал собой. — Это в прошлом, — сказал он наконец. — И не имеет отношения к вашему сегодняшнему визиту, я полагаю. — Нет. — Гермиона выпрямилась, снова став следователем. — Рутина. Старые дела. — Чьи дела? Вопрос прозвучал слишком прямо. Гермиона чуть склонила голову, едва заметно. Профессор Снейп интересуется конкретным делом. Гермиона была слишком хорошим следователем, чтобы это пропустить, и слишком вежливым человеком, чтобы показать, что заметила. — Вы понимаете, что я не могу это обсуждать, профессор. — Понимаю. — Он не настаивал. — Праздное любопытство. В замке редко что-то происходит. — Конечно. — Она почти улыбнулась. И оба знали, что это неправда, и оба сделали вид, будто правда. Гермиона кивнула на прощание и пошла к выходу. У поворота обернулась, на одного Снейпа, и взгляд задержался на нём на секунду дольше, чем нужно. Она складывала и его в свою папку, в раздел вопросов без ответа. Паулина ушла раньше, чем он заметил, что она всё слышала. Вечером она сидела у себя и не могла работать. Ее нога совсем разыгралась и стол ходил ходуном. Письмо Клэр лежало на столе, недописанное со вчерашнего дня. Теперь к нему прибавилось новое. Она солгала Гермионе под ее взглядом, который всё запоминает. Уехать тринадцатого, это значит дать этому взгляду ровно ту улику, которую он терпеливо ищет: зафиксированную ложь следователю. И не уехать она тоже не могла. Там была единственная жизнь, которая принадлежала ей самой. Она сидела между двумя невозможностями и чувствовала то, чего давно себе не позволяла - загнанность. Когда оба выхода ведут в стену и выбор уже не между «хорошо» и «плохо», а между двумя потерями. А двумя этажами ниже Снейп писал письмо. Он не знал, что именно она сделала тем летом и абсолютно не знал, чем ей грозит дело Яксли. Он видел только герб на конверте, застывшее лицо и следователя в школе. Этого хватало и человек, проживший двадцать лет среди тех, кто складывает имена в папки, узнавал опасность по запаху. Дело становилось хуже и от того, что она изматывала себя шитьем. Он думал о том, чтобы пойти к ней и запретить или потребовать, чтобы перестала шить, перестала жечь себя ради него и тут же отбросил эту мысль. Он знал, чем это кончится: она кивнёт, согласится, а потом будет делать то же самое только тайно, ночами, где он не сможет ни уследить, ни помешать. Запрет загонит её в подполье, только и всего. Он узнавал в ней это слишком хорошо, то же упрямство, ту же готовность платить собой, которую в нём самом за двадцать лет не смог переломить никто. Бесполезно вставать стеной перед тем, кто пройдёт сквозь стену из чистого упрямства. Значит, оставалось только решить дело с Министерством раньше, чем оно решит её. Он обмакнул перо. «Мисс Грейнджер». Зачеркнул. «Гермиона». Слишком фамильярно. Снова чистый лист. Он не умел просить. За всю жизнь он попросил только однажды — просьба означала долг, долг означал власть другого над тобой, и он научился обходиться без. Но сейчас он сидел и подбирал слова, которые означали именно просьбу, и от этого внутри было гадко и непривычно. Он сказал себе, что делает это из расчёта. Что её руны держат его живым, что без мастера он не протянет и зимы, что это вложение в собственное выживание, не более. Он повторил это про себя дважды, как заклинание, и почти поверил. На краю мысли что-то шевельнулось — куски, которые он давно складывал и не давал себе сложить до конца. Откуда она знала про проклятие то, чего нет в книгах. Как смотрела на его шею. «Я была в тоннеле». Картинка подбиралась к чему-то, на что он не хотел смотреть, — и он отодвинул её. То, что он написал, осталось между ним и пергаментом. Он сложил лист, запечатал и надписал имя. К утру письма на столе уже не было. Паулина об этом не узнала. Она в это время стояла на коленях у своей кровати и тянула за ручку старую кожаную дорожную сумку, с которой ездила в Лондон и обратно уже три года. Сумка зацепилась за что-то под кроватью, она дёрнула сильнее, и та выехала с глухим стуком, подняв облако пыли. Паулина поставила её на пол посреди комнаты и открыла. Внутри было пусто, только на дне закатился старый напёрсток.