Синдром Нагайны

Глава 7. Золотая нить Паулина сидела за столом и смотрела на гримуар, открытый на странице, которую она не трогала много лет. Это были не серебряные руны. Те шли раньше, занимали первые главы — она знала их наизусть. А здесь, ближе к концу книги, страницы были исписаны мелким бабушкиным почерком с пометкой на полях: «Не использовать без крайней нужды. Золотые нити забирают силу мастера». Она помнила, как бабушка впервые посадила её за прялку. Паулине было семь, ноги не доставали до пола. В комнате пахло воском и сушёной лавандой — этот запах въелся в стены настолько, что она до сих пор чувствовала его, когда открывала гримуар. Бабушка встала у неё за спиной и молча накрыла её руки своими, держала её пальцы в своих и вела. Нить ложилась неровно, рвалась, путалась. Паулина хотела бросить. Бабушка не дала — перехватила её руку, распутала узел и снова положила ладонь поверх. «Нить чувствует, когда её боятся», — сказала она. Это была единственная фраза за весь вечер. Паулина запомнила её на всю жизнь. Бабушка вообще говорила мало. Она не рассказывала сказок, не давала советов, не ругала и не хвалила. Но она всегда была рядом — сухощавая, с серебряными нитями в кармане фартука. Когда Паулина плакала, бабушка садилась рядом и клала руку ей на спину. Когда Паудер получила первый заказ от магловского дизайнера и прибежала похвастаться, бабушка посмотрела на эскизы, кивнула и поставила чайник. Это было высшей похвалой. И когда мать зашла в комнату и захлопнула гримуар, бабушка ничего не сказала. Она просто посмотрела на дочь долгим взглядом, потом перевела глаза на Паулину — и в этом взгляде было всё. Мать отряхнула руки, будто испачкалась о книгу. — Хватит этой ерунды. Займись настоящей магией. Твой отец прав — от этого ремесла никакого толку. Посмотри на себя, ты даже палочку держишь как иголку. Она убрала гримуар на верхнюю полку и вышла. Паулина осталась одна. Ей было одиннадцать. Она не достала книгу до следующих каникул, но каждую ночь перед сном смотрела наверх. Теперь же она смотрела на страницу с золотыми нитями и понимала: рано или поздно придётся открыть её снова. Проклятие адаптировалось, но пока серебро держало. В своей жизни она шила достаточно, чтобы знать: ни одна защита не вечна. Она закрыла книгу, но мысль осталась. Утром в коридоре она встретила Эйвери. Он шёл навстречу со стопкой пергаментов в руках, и когда заметил её, отвёл глаза и ускорил шаг. За завтраком пришло письмо. Конверт был официальным с плотной бумагой, гербом Министерства Магии в левом углу, заметным даже с расстояния. Она вскрыла его за столом и пробежала глазами по строчкам, ее лицо застыло на мгновение. Она убрала письмо в карман мантии слишком быстрым движением и допила чай, не глядя по сторонам. Снейп сидел через три стула от неё. Он не видел текста. Но он видел герб Министерства на конверте. И он видел её лицо. Этого было достаточно. Весь день письмо лежало у неё на бедре, под тканью мантии. Она провела два урока. Третий — практический, пятый курс подгонял подкладку для зимних мантий. Она ходила между столами, поправляла стежки, кивала. Один из мальчиков спросил что-то про натяжение нити. Она ответила, но не помнила что. К полудню стало хуже. Атмосфера в её кабинете была той же, что и в той маленькой мастерской на окраине Лондона, куда мать сдала её на лето после шестого курса со словами «это будет твоя практика, заказчики приличные, они платят», не уточнив кто эти заказчики и не объяснив, почему бабушка, которая раньше брала любые заказы сама, к тому моменту уже не вставала с постели и молчала каждый раз, когда мать заходила в её комнату, отвернувшись к стене. Паулина помнила первую примерку. Мужчина был высокий, в дорогой мантии. Она снимала с него мерки молча, как её учили. Когда лента легла на шею, она увидела, что на левом предплечье, под рукавом, проступал тёмный знак, она видела только край, овал и что-то изгибающееся. Её пальцы не дрогнули и это было первое, чем она гордилась в сознательной жизни. Через неделю она сшила ему костюм по той схеме, которую они потребовали, но с обычной серебряной нитью, базовой защитой, наложенной палочкой поверх, и ничего из её настоящего ремесла, ничего из того, чему учила бабушка. Когда он пришёл забирать заказ, провёл рукой по подкладке и посмотрел на неё долгим взглядом, слегка прищурившись. — Это всё, на что вы способны? — Да. Он кивнул. Заплатил и ушёл. Их было одиннадцать за то лето. Она помнила всех в лицо, и в каждом костюме оставила одну и ту же маленькую уязвимость, о которой никто не знал и не должен был узнать. Дамблдор, каким-то образом, тогда уже знал. Она поняла это позже. Он не остановил её и не похвалил, просто однажды через портрет в её комнате передал имя Северуса Снейпа без объяснений и без указаний. Она смогла догадаться сама. После каждой примерки она мыла руки до красноты. Ей казалось, что серебро и страх впитались в кожу и она не может их отстирать. Она моргнула. Кабинет в Хогвартсе. Свечи горели ровно. Письмо в кармане. День прошёл. За окном темнело. Вечером Паулина наконец села за ответ Клэр. Перо скрипело, она писала быстро. «Клэр, я постараюсь успеть. Если не выйдет — перенесём встречу. У меня сейчас… много работы. Не беспокойся, всё в порядке. Просто нужно закончить одно дело. Паулина». Она перечитала, кивнула и отправила. Потом свернула официальное письмо из Министерства и убрала его в ящик стола — туда, где уже лежали старые нераспечатанные письма от матери. Она достала эти письма. Три конверта за два года. Мать писала раз в полгода, без «скучаю». Паулина никогда не отвечала, но и не выбрасывала и складывала, как обыкновенные счета за свет и воду. Под письмами лежал небольшой свёрток в льняной тряпице — бабушкин остаток, последний моток серебра, который та спряла перед смертью и который Паулина не использовала, не могла, просто возила с собой из дома в дом, как память, потом сюда, в Хогвартс. Серебро потускнело, но нить ещё держала след старой магии слабым теплом на ладони, едва ощутимым. Без мастера нити слабеют и теряют свою силу. Свернула обратно и положила сверху писем. И взялась за работу. Воротник — сложнее предыдущего изделия, с более плотным плетением серебряных нитей и филлигранным вшиванием. Она работала час или два. Игла ходила вверх-вниз. Что-то не получалось. Нить ложилась неровно. Она распустила шов, начала заново. Опять криво. Распустила ещё раз. Руки дрожали, но не от усталости. Она отложила иглу. Подошла к манекену, на котором висело недошитое нечто, воротник — учебная заготовка, на которой она пробовала новое плетение. Посмотрела на него. На зеркало за ним. На своё бледное отражение, с тенями под глазами и неопрятным, усталым видом. Швырнула манекен в зеркало. С треском осколки брызнули на пол. Манекен рухнул, увлекая за собой вешалку с образцами ткани. Всё полетело в кучу — шёлк, шерсть, обрывки кружева, серебряные нити. Она стояла посреди этого хаоса и дышала с сжатыми кулаками и мокрым лицом — она не заметила, когда заплакала. В дверь постучали. Она не ответила, но дверь открылась. Снейп вошёл, остановился на пороге. Окинул взглядом разгромленную мастерскую: осколки зеркала на полу, перевёрнутый манекен, рассыпанные нити. Её, стоящую посреди этого, с побелевшими костяшками и красными глазами. — Я слышал, как что-то упало. — Убирайтесь. Она произнесла это его тоном — тем, которым он ответил ей в классе Зелий. — Я стоял за дверью с минуту. Не знал, можно ли войти. — Теперь знаете. Нельзя. — Уже поздно. Она отвернулась и отошла к окну, а он все еще стоял у двери. — Что в письме? — спросил он. — Вы читали? — Я видел герб и видел ваше лицо. Думаю, этого достаточно. Она молчала. Потом, не оборачиваясь, ответила с трудом: — Я делала что-то неправильно. Раньше. И теперь это возвращается. Он не спросил, что именно. Просто смотрел на её прямую спину, на то, как она сжимает край мантии пальцами. — Я тоже, — сказал он. Она резко обернулась. Он не отводил глаз. — Вы не обязаны рассказывать мне, — сказал он. — Но Министерство — это не суд. Это бюрократия. С ней можно работать. — Я не хочу, чтобы вы… — Я знаю. — Он перебил её мягко. — Я сам решу, что мне делать. А вы пока уберите стекло. Кто-нибудь порежется. И ушёл. Она постояла ещё минуту, глядя на закрытую дверь. Потом взяла метлу и начала собирать осколки. Зеркала больше не было. Манекен валялся на боку, но был цел. Она подняла его, поставила на место. Поправила ткань на плечах. Потом села за стол, взяла иглу и сделала первый стежок. Поздно ночью она открыла ящик с нитями. Золотой моток лежал отдельно от серебряных — она не доставала его с тех пор, как приехала в Хогвартс. Ей говорили: «Золото не для каждого дня. Только когда другого выхода нет». Паулина взяла моток в ладонь. Нить была холодной, как мокрый камень. И тяжёлой, будто внутри тонкой нити прятался металл совсем другого веса. Она почувствовала, как нить чуть отозвалась под пальцами — слабое движение, как будто ей было что-то нужно. Бабушка предупреждала и об этом: золото живое. Оно ищет того, кто заплатит. Снейп сидел у себя в комнате. На столе перед ним стоял чистый флакон — новая порция укрепляющего настоя, без вкуса и запаха, ровно такая, какую она могла бы пить, не морщась. Он поставил флакон на край стола, чтобы утром отдать.