Синдром Нагайны

Глава 5. Рубец Паулина проспала. Свет за окном был дневным — серым, но высоким. Четверть одиннадцатого. Она села на кровати, во рту сухо, в голове ватно. Правая рука онемела до локтя — держала иглу до четырёх утра. Она потрясла кистью, разгоняя кровь, и посмотрела на готовый сюртук, висевший на спинке стула. Чёрная шерсть. Тройной слой серебряных нитей в воротнике, которые пока что-то да и смогут сдержать. Рукава, усиленные по швам. Она вложила в эту работу всё, что умела, и теперь не чувствовала ничего — только пустоту и слабость в коленях, когда встала. Умылась, не взглянув в зеркало. Волосы собрала в небрежный пучок, выбилась прядь. Надела тёмно-серое платье без асимметрии, застегнула пуговицы не глядя. Пальцы слушались плохо. Схватила свёрток и вышла. Коридоры пусты. Все на уроках. Она шла быстро — сначала к себе в класс, убедиться, что студенты разошлись без происшествий, потом к подземельям, чтобы оставить сюртук у двери. На лестнице она остановилась. В замке было особенно тихо, даже портреты дремали. Что-то в этой тишине показалось ей нагнетающим, как воздух перед ударом молнии. А потом грохот. Звон стекла. Крики. Класс Зелий. Она бросилась вниз, перепрыгивая через ступеньки, и распахнула дверь. Осколки крупные и острые лежали на полу. Лужа зелья и едкий пар, который пахнет горелым мехом и старым уксусом. Трое слизеринцев у дальней стены: Эйвери и двое его дружков с отработки. Бледные, глаза расширены. Один из дружков прижимал руку к щеке. Посреди класса, на каменном полу, опираясь на одну руку, сидел Снейп. Из-под воротника выползал маслянистый чёрный туман, он извивался и втягивался обратно. Лицо белое, цвета мела, а глаза закрыты. Вторая рука прижата к шее, пальцы скрючены, костяшки побелели. — Вон. Все вон. Эйвери попятился к двери. Дружки выскочили сразу. Сам он задержался на пороге на секунду и бросил острый взгляд на Паулину. — Отец говорил, что ты долго не протянешь, — пробормотал он. Дверь захлопнулась. Паулина взмахнула палочкой — заглушающие чары легли на стены. Свёрток упал на стол. Где-то в коридоре затихали быстрые шаги — Эйвери спешил в слизеринскую гостиную. К утру вся школа будет знать. Она опустилась на колени рядом со Снейпом. Холодный камень впился в ноги. Достала компресс из кармана — она стала носить их с собой с того дня, как поняла, что старый сюртук теряет силу. Пальцы нашли край воротника, отодвинули ткань. Шрам чёрный, цвета сажи. Края сочились тёмной жидкостью. Кожа горела — она почувствовала жар на расстоянии, даже не касаясь его и прижала компресс. Темнота тоннеля. Старые доски над головой с щелями, сквозь которые сочился серый свет. Запах плесени и крови такой густоты, что им можно дышать или захлебнуться. Его неподвижность. Тогда она стояла, прижав ладони ко рту, и не могла пошевелиться. Сейчас она здесь, на коленях, прижимает ткань к его шее и считает вдохи. Он открыл глаза и сразу же закатил их. — Паудер. Опять вы. Голос хриплый, будто каждое слово давалось ему борьбой за каждый слог. — Лежите. Компресс должен подействовать. Он дёрнулся, и рука соскользнула на мокром полу, осколок хрустнул под ладонью. Рухнул обратно, тяжело дыша. — Убирайтесь. Она не двинулась. — Вы оглохли? — Его голос превратился в шёпот, которого студенты боялись больше крика. — Я сказал — убирайтесь. Я не просил вас приходить. Я не просил вас спасать меня. Что вы ко мне прицепились? Он опёрся на локоть и посмотрел на неё снизу вверх. Мокрые от пота волосы прилипли ко лбу. Шрам пульсировал, но туман больше не вырывался. Компресс сработал, хоть и ненадолго. — Я встану сам. — Рука дрожала от напряжения. Он попытался, но не смог. Замер, опираясь на локоть, глядя в пол. Дыхание выравнивалось. Она не двигалась и просто держала компресс. — Почему? — Голос стал глуше. — Почему вы всё ещё здесь? Она опустилась рядом с ним, почти плечом к плечу, и поправила компресс. Пальцы коснулись его горячей кожи. Он вздрогнул, но не отстранился. — Потому что я не знаю, как это исправить! Голос сорвался. Слова, которые копились неделями, месяцами, пятью годами, хлынули наружу и она не могла их остановить. — Я смотрю на то, как вы умираете, и ничего не могу сделать. Я шью, и шью, и шью, а этого всё равно мало. Я не знаю, как вам сказ… Я просто… Она замолчала, глядя на компресс в своей руке — на влажную ткань, на свои пальцы, прижимающие её к его шее. Там, под тканью, было то, что она не смогла произнести. Она отвела взгляд и уставилась на трещину в камне, тонкую, как волос. Его пальцы на полу чуть сдвинулись — на дюйм. — Тогда, в Хижине… — Голос стал тише, почти чужим. — Я стояла в тоннеле. Видела всё. Как змея ударила. Как вы упали. Я не вышла. Снейп замер. Что-то в его лице застыло — он не ожидал того, что кто-то ещё был там тогда и молчал. — Вы были там, — произнёс он ровно. — Да. — Она сглотнула. — Я пять лет жила с этим. А потом вы оказались живы. И я подумала — может, я могу исправить. Может, если я сошью, если вложу всё, что умею… Она не закончила. В классе стало тихо. Запах горелого зелья оседал, смешиваясь с запахом мела и каменной пыли. Компресс под её пальцами был тёплым и влажным. Снейп смотрел на ту же трещину в камне. — И что теперь? — Голос ровный, без интонации. — Вы хотите, чтобы я вас простил? — Нет. Я не знаю, чего я хочу. Я просто не могу больше смотреть, как вам больно, и делать вид, что это не моё дело. Он закрыл глаза. Ресницы тёмные, мокрые от пота. Вздохнул и открыл. — Вы были ребёнком. Вы не должны были там оказаться. То, что вы не вышли, — это не трусость. Вы хотели жить. Пауза. Он не смотрел на неё. — Я также не смог ничего сделать. Её рука на компрессе замерла. Она смотрела на его бледное лицо, с прилипшими ко лбу волосами, на то, как он всё ещё опирался на локоть, но уже не пытался встать. Сейчас он не злился. Она не спросила, кого он не смог спасти. Мягче поправила компресс. Пальцы скользнули по краю его воротника. Он терпел, и боль отступала. — Вы невыносимы, Паудер. Без злости. — Я знаю. Вы тоже. Она осторожно положила руку ему на предплечье, поверх старой чёрной ткани, испачканной зельем. Ладонь легла на чёрную шерсть. Он не отстранился. Так они сидели около пяти минут на полу класса Зелий — он, обессиленный, с компрессом на шее, и она, на коленях, с рукой на его предплечье. Факел горел и в кабинете пахло уксусом и селитрой. Осколки колбы поблёскивали в луже зелья. Потом он попытался встать. Она подхватила его под локоть, потянула вверх. Тяжёлый, но она удержала. Он встал, пошатываясь, опёрся о край стола. Костяшки на сжатых пальцах белые. — Сюртук. — Что? Она развернула свёрток, который упал на стол, когда она вбежала. Чёрная шерсть, усиленные плечи, тройной слой серебряных нитей в воротнике. Встряхнула его — ткань расправилась, руны на подкладке слабо блеснули. — Вы проспали всё утро, потому что шили это. Понятно, что не вопрос. — Да. Поднимите руки. Он подчинился. Она накинула сюртук ему на плечи, помогла продеть руки в рукава. Ткань легла идеально — по плечам, по груди, по талии. Застегнула верхнюю пуговицу. Воротник обхватил шею плотно, но мягко, скрывая шрам целиком. — Как вы себя чувствуете? Он помолчал. Провёл пальцами по тому месту, где прятались серебряные руны. Она узнала этот жест. Отступила на полшага и опустила руки. — Живым. Пока что. Она кивнула. — Я провожу вас до комнаты. — Не надо. — Я провожу. Он не стал спорить. В коридоре было пусто. Их шаги отдавались от каменных стен — его, медленные и тяжёлые, и её, быстрые и лёгкие. Она не поддерживала его, но шла достаточно близко, чтобы подхватить, если он начнёт падать. Он этого не замечал — или делал вид. У двери его комнаты он остановился и не обернулся. — Паудер. — Да? Молчание. Пламя факела на стене колыхнулось от сквозняка. — В следующий раз, когда будете шить до четырёх утра, возьмите выходной. Это не просьба. Она не ответила, а он скрылся за дверью. Паулина постояла минуту, глядя на закрытую дверь, потом развернулась и пошла к себе.