Жертва дракона

— «Если увидишь кого-то, рядом с кем сама реальность кажется неправильной — беги». Центр — сердце человеческих королевств. Эверейн. Марисель. Я сразу поняла, что эти мужчины — обычные люди и что они с Севера. Их невозможно было спутать с жителями других регионов. Север. С центром в городе Нортвейн. Мать когда-то много рассказывала о людях из ледяных земель. — «Они выглядят так, словно холод никогда не покидает их тела». Теперь я видела это своими глазами. Первый мужчина был высоким и неестественно спокойным. Его кожа казалась слишком бледной — почти матовой, будто солнце никогда её не касалось. Светлые волосы отливали серебром, а глаза были ледяно-серыми. Даже дыхание у его губ оставляло лёгкий белый пар, хотя утро не было настолько холодным. Его движения были медленными, тяжёлыми. Другой мужчина выглядел не менее странно. Волосы — светло-русые, почти белые, а кожа настолько светлая, что на руках отчётливо проступали синие вены. Он был шире в плечах и моложе, но глаза выдавали тот же северный холод. Светло-голубые, почти прозрачные. Я заметила, как в момент напряжения на коже возле его шеи на секунду проступил тонкий узор, похожий на кристаллы льда. Отец не смотрел мне в глаза. Он смотрел в землю. Его руки дрожали. Он молчал. Элина сделала шаг вперёд, сложив руки на груди. — Марисель, — начала она. Её голос звучал мягко, но я знала: это лишь притворство. Внутри всё сжалось в тугой узел. — Ритуал. Ты нужна нашему королевству. Ветер пронёсся по двору, подняв пыль и запах сухой травы. Я всё ещё стояла, глядя на клетку, чувствуя, как амулет под одеждой нагревается всё сильнее, обжигая кожу. Я медленно перевела взгляд с клетки на отца. Он так и стоял, опустив голову, вцепившись побелевшими пальцами в край своей одежды. — Отец, — мой голос прозвучал тихо, но отчётливо. Он вздрогнул, словно от удара. Элина рядом с ним нетерпеливо вздохнула. — Марисель, не усложняй. Это честь для нашей семьи. Ты спасёшь всех жителей Эверейна. Я сделала шаг вперёд, обходя её, и остановилась прямо перед отцом. Теперь я стояла так близко, что слышала его прерывистое дыхание, видела, как дрожит его тело. — Ты обещал матери, что защитишь меня, — тихо сказала я. Он закрыл глаза. — Я не могу иначе. Они убьют нас. Они сожгут весь наш город. Я не удивилась тому, что меня могла продать Элина. Как бы жестоко это ни звучало. Она никогда не любила меня по-настоящему. Я была для неё напоминанием о другой женщине, чужим ребёнком, обузой в доме, который она пыталась сделать своим. Я видела это годами. В мелочах. В холоде её голоса. Она никогда не называла меня дочерью. Но отец... Я всё ещё не могла в это поверить. Даже сейчас какая-то часть меня упрямо ждала, что он вдруг скажет, что это ошибка и я никуда не поеду. Что он встанет между мной и этой проклятой клеткой. Что вспомнит, как когда-то носил меня на плечах через виноградники. Как учил собирать спелые гроздья. Как смеялся вместе с мамой зимними вечерами на кухне. Но ничего этого не произошло. Он просто стоял. Он казался мне ужасно чужим. Словно я смотрела не на собственного отца, а на человека, которого кто-то медленно подменял последние годы. Кажется, он давно убедил себя, что мою жизнь действительно можно обменять на несколько мешков золота и спокойное будущее для виноградников. Я почувствовала, как в груди медленно поднимается что-то тяжёлое и горячее. Обида. Мужчины, стоявшие возле кареты, казались статуями. Они не выражали никаких эмоций и, похоже, даже не двигались. Им точно было всё равно до наших человеческих семейных драм. Они действительно выглядели как нечто неживое — даже не солдаты, а часть самой конструкции этой клетки. Металл. Кожа. Дисциплина. Ни взгляда в сторону, ни одного лишнего движения. Лишь ровное дыхание и тишина, растекающаяся, как холод. Элина тем временем не сводила с меня глаз, словно ждала момента, когда я сломаюсь именно тогда, когда она заранее рассчитала. — Это честь, — ровно добавила она. Я медленно перевела взгляд с клетки на неё. Отец дёрнулся, будто хотел что-то сказать. Но слова застряли в нём, как кость в горле. Один из мужчин-«статуй» едва заметно наклонил голову — впервые. И тогда я поняла. Они здесь не для сопровождения. Они здесь, чтобы я не сбежала. Элина сделала ещё шаг ближе к клетке, жестом приглашая меня внутрь, будто это была прогулка, а не... Что бы это ни было. Позади моей мачехи и отца вдруг словно из ниоткуда появилась женщина. Я заметила её не сразу. Она стояла позади них так, будто всегда была там. И одновременно будто вообще не принадлежала этому двору. Женщина в чёрном. Её фигура была худой, вытянутой, почти неестественно прямой, как у человека, который давно перестал позволять себе усталость. Плащ был не просто чёрным. Он словно поглощал свет вокруг себя. Даже серое утро казалось темнее в нескольких шагах от неё. Капюшон был опущен не до конца, и из-под него выбивались пряди волос — белые, как пепел. Не седина, а именно мёртвая белизна. Лицо худое, острое, с чертами, которые не старели — они лишь становились жёстче с годами. Глаза... Тёмные. Не карие и не чёрные. Скорее как глубокая вода без дна. Она смотрела на клетку. И только потом медленно, очень медленно перевела взгляд на меня. На её пальцах были кольца. Тонкие металлические кольца без камней, но с резьбой, которая двигалась, когда она едва шевелила рукой — словно символы на металле были не вырезаны, а живые. Под рукавом временами вспыхивали едва заметные линии света, как пульс под кожей. От неё не пахло травами. Её взгляд снова скользнул по мне и на этот раз задержался дольше. Я не сразу поняла, что именно она держит. Между её тонких пальцев была маленькая стеклянная бутылочка — вытянутая, изящная, словно драгоценность, а не предмет для человеческих рук. По стеклу тянулись серебристые узоры, похожие на переплетённые ветви или древние руны, мерцавшие в тусклом утреннем свете. Внутри плескалась янтарная жидкость. Она светилась. Будто в бутылочку заперли кусочек заката или расплавленное золото. Свет внутри двигался медленно, живо, словно жидкость дышала. Меня вдруг пробрал холод. Я поняла, что она ведьма. Только ведьмы владели магией, позволяющей создавать зелья. Пока я разглядывала её и лихорадочно думала, что делать, ведьма дёрнулась. Я даже не увидела самого движения. Вот она стояла в нескольких шагах от меня. А в следующую секунду уже была рядом. Её пальцы резко впились мне в щёки, болезненно сжимая челюсть. Ногти врезались в кожу. — Держите её, — коротко бросила она. Один из мужчин схватил меня за руки раньше, чем я успела отшатнуться. Я рванулась, пытаясь вырваться. — Нет! Голос сорвался сам собой. Ведьма силой запрокинула мне голову. Серебряная пробка звякнула о стекло. Резкий сладковато-горький запах ударил в нос. Я стиснула зубы. Она сжала моё лицо ещё сильнее. Боль прострелила челюсть. — Открой рот, — тихо сказала она. Я рванулась вперёд, пытаясь укусить её за пальцы, но она даже не вздрогнула. Её рука была неестественно сильной. Тонкие пальцы держали меня так, словно я была ребёнком. Палец резко надавил под челюстью. Рот непроизвольно открылся. И она влила жидкость мне в горло. Она была нестерпимо горячей. Словно я глотала жидкий огонь. Я захлебнулась, закашлялась, пытаясь выплюнуть хоть часть, но ладонь ведьмы зажала мне рот. — Глотай. Я мотала головой, царапала чужие руки, билась, но янтарная жидкость уже стекала вниз. С каждым глотком мир становился всё более странным. Воздух — гуще. Звуки — тише. Я открыла рот, чтобы закричать, чтобы хотя бы выругаться. Но... Ничего. Звука не было. Я попыталась снова. Воздух вырвался из лёгких, губы шевельнулись. Но голос исчез. Словно его вырвали вместе с дыханием. Паника взорвалась внутри меня. Я судорожно схватилась за горло. Ни слова. Ни звука. Лишь тишина. Тонкое сияние вдруг вспыхнуло под кожей возле шеи. Я вздрогнула. Золотая линия, тонкая, как нить, медленно поползла вниз — по ключицам, груди, животу. Свет растекался под кожей, словно жидкое солнце в моих венах. Линии спускались дальше — к бёдрам, коленям, до самых пяток, оставляя после себя слабое мерцание. И тогда я поняла. Это был не яд. Не снотворное. Это было зелье, которое забрало мой голос. Мир вокруг уже плыл. Лица становились нечёткими, словно их затягивала вода. Я едва держалась на ногах. Колени дрожали. В голове стоял тяжёлый звон. Я видела, как ведьма отступила на шаг, не сводя с меня глаз. Видела, как мужчины наконец пришли в движение, распахивая дверцу клетки шире. Слышала скрип ржавых прутьев. А потом — другой звук. Глухой. Тяжёлый. Но удивительно звонкий. Несколько небольших кожаных мешочков упали прямо к ногам отца и Элины. Один развязался от удара, и золотые монеты рассыпались по пыли, тускло блеснув в утреннем свете. Никто ничего не сказал. Отец смотрел на золото так, словно оно обжигало ему глаза. Моя мачеха медленно наклонилась и подняла один из мешочков, сжимая его так спокойно, будто это была давно ожидаемая плата за выполненную работу. Меня мутило. Не от зелья. От осознания. Я была товаром. Ритуалом. Жертвой, за которую уже заплатили. Я хотела закричать. Хотела броситься к отцу, заставить его посмотреть на меня, заставить сказать хоть что-нибудь — что он не знал, что не хотел, что это ошибка... Но голоса не было. Лишь пустота в горле. Один из мужчин грубо толкнул меня вперёд. Солома в клетке царапнула ноги. Дверца со скрежетом захлопнулась за моей спиной. Именно тогда темнота начала затягивать края моего зрения. Последнее, что я помню, — лицо отца. А потом всё исчезло.