pray to God

Колокол пробил три раза. Низко, тягуче, как перед смертью. Джисон стоял на коленях в пустом приделе, сжимая чётки так, что костяшки побелели. Ладан щипал глаза, свечи мерцали, бросая пляшущие тени на лики святых. В церкви было тихо – только потрескивал фитиль да где-то под куполом возился воробей, запутавшийся в стропилах. Парень поглядывал на стены, расписанные фресками, на облупившуюся штукатурку в углах, параллельно шепча молитву. Закончив свой ежедневный ритуал, перекрестившись и поклонившись иконам, он вышел. Яркие лучи солнца ударили в глаза до прищура. Птицы посвистывали где-то над головой свои песни, по углам двора расположились засохшие кусты сирени, некогда ароматно цветущие растения. Только лишь спустя несколько секунд он смог в полной мере открыть глаза и увидеть приближающихся родителей. — Закончил? – мать оглядела Джисона, аккуратно поправляя воротник белоснежной, тщательно выглаженной рубашки. – Пойдем, скоро служба начнется, займем места. — Угу, – он кивнул. Они шли по широкой тропе, выложенной из камня. Где-то позади кучковались женщины и старухи в длинных юбках и расписных платках. Спереди виднелось главное здание церкви. Она стояла на холме, так что её было видно из любого конца деревни, возвышалась над присутствующими людьми своим торжеством. Колокольня вздымалась к небу, ладная, с медным куполом, который тускло горел в утреннем свете. Отец ждал у дверей, докуривая папиросу. — Сколько раз повторяла: не кури ты перед церковью! – окликнула она его. Мужчина молча притоптал окурок и вошел. За ним последовала и мать. Массивные дубовые двери, окованные железом, с кольцом вместо ручки. Порог, выщербленный тысячами ног, поколениями прихожан, что несли с собой надежду, грехи, пожертвования и усталость. Подойдя поближе, Хан рассмотрел всё ту же, не меняющуюся с самого детства фреску над дверью, почти стершуюся: Христос с поднятой рукой, благословляющий входящих. Лицо его было едва различимо, только глаза, тёмные и глубокие, смотрели на каждого, кто поднимал голову. От этого вида по коже прошли мурашки, и парень аккуратно потянул на себя дверь. Джисон перекрестился, поклонился. Внутри церковь казалась больше, чем снаружи. Высокий сводчатый потолок терялся в полумраке. Воздух был густым, почти осязаемым и таким плотным, пахло ладаном, воском и старой пылью, въевшейся в стены здания. Оглядевшись, всё там же, на западной стене, «Страшный суд»: грешники в огне, праведники в раю, а посередине Христос с поднятой рукой. Пожалуй, эта икона пробирала до дрожи Хана даже сейчас. На южной стене Богородица с младенцем в синем плаще, с нимбом, который когда-то был золотым, но сейчас там только тускло-жёлтый цвет. — Садись, – шепнула мать и потянула его за рукав. Они сели на скамью в третьем ряду, справа. Скамья была старой, тёсаной, почерневшей от времени и тысячи тел. Вокруг собирались люди. Женщины в длинных платьях и юбках, мужчины в потёртых пиджаках, пахнущие табаком и землёй. Дети вертелись и шептались, ожидая конца службы. Старухи крестились и перебирали чётки, не отрывая глаз от иконы. Джисон сложил руки на коленях и опустил голову. Воздух становился всё гуще от дыхания, ладана, от воска. Где-то в углу зашаркали ноги, кто-то кашлянул, кто-то вздохнул. И вдруг всё стихло. Священник вышел из боковой двери. Чёрная ряса, что скрывала тело, позволяла волю воображению узнать, что под ней, седые прядки на светлых зачёсанных волосах и тяжёлый крест на груди, будто, тянул мужчину вниз своим весом. В полумраке его лицо казалось вырезанным из старого дерева, морщины у глаз, глубокие тени под скулами. Он шёл медленно, плавно, как будто плыл по воде, от чего дыхание Джисона замирало с каждым его шагом. Сердце пропустило удар и сразу же забилось часто-часто где-то посреди горла. Мужчина подошёл к алтарю, перекрестился и повернулся к прихожанам. — Во имя Отца, и Сына, и Святаго Духа, – начал он, и голос его разнёсся по церкви, негромкий, но ясный, как колокольный звон. Его спокойный, убаюкивающий тон лишь зарождал ураган внутри Джисона. Люди закрестились, зашептали молитвы. Джисон тоже перекрестился – машинально, губы сами сложились в знакомые слова. Но он не слышал их. Он смотрел на священника. На его руки, лежащие на аналое. На профиль, на бледный висок, на морщину у глаза, которая становилась глубже, когда он говорил. — «Согрешихом, беззаконновахом, неправдовахом пред Тобою», – пел дьякон, и голос его взлетал под купол, путался в стропилах, падая вниз тяжёлыми каплями. Хан стоял, сжимая чётки. Пальцы дрожали, дерево стало влажным от пота. Он чувствовал на себе взгляд матери – строгий и предупреждающий. Он знал, что надо смотреть в пол, молиться, думать о Боге. Но не мог отвести глаз от чёрной рясы, тяжёлого креста и лица, что снилось ему по ночам. Служба тянулась долго. Час, два, три – Джисон потерял счёт времени. Только сменялись молитвы, только кадило качалось в руке дьякона, и ладан стелился по церкви белёсым туманом. И в этом полумраке, в мерцании свечей мужчина казался не человеком, а живой иконой, которая смотрит на Джисона и видит всё. «Господи, помилуй», – шептал Джисон. «Господи, прости». Он не знал, о чём просит. О прощении? О знаке? О том, чтобы священник посмотрел на него – не как на обычного прихожанина, а как на кого-то особенного? И он посмотрел, будто услышав тайные греховные желания парня. Внутри Джисона всё перевернулось вверх дном, впрочем, как и всегда. Каждый день взгляды, похлопывания по плечу и похвала за покорность. В конце службы, когда люди потянулись к выходу, священник обернулся. Взгляд скользнул по рядам – и остановился на парне. Всего на секунду. Но этого хватило, чтобы внутри разлилось что-то тёплое, липкое и сладкое. — Идите с миром, – сказал он. Люди выходили, шаркая ногами, крестились у дверей и перешёптывались. Джисон задержался, делая вид, что поправляет обувь. Мать уже стояла на улице, отец курил у ограды. — Ты чего копаешься? – крикнула она. — Сейчас. Он выпрямился и вдруг увидел, что священник стоит у боковой двери и смотрит на него. Будто ожидая чего-то или кого-то. Джисон сделал шаг в его сторону. Остановился. Сделал ещё. — Сын мой, – тихо сказал священник. – Ты сегодня усерден. — Я всегда усерден, отец. — Знаю. – он помолчал. – Ты бледный. Мать кормит? — Кормит. — Плохо кормит. – Священник улыбнулся краешком губ. – Приходи завтра. У меня есть яблоки. Сладкие. Дочка прихожанки принесла. Заметив эту улыбку, он кивнул и опустил глаза в пол, ощущая, как его уши багровеют, а щёки заливаются краской. В горле пересохло так, что он не смог даже ответить. — Иди, — сказал мужчина. — Мать ждёт. Ещё раз кивок, и он пулей вылетел оттуда, чувствуя, как жар не отпускает лицо даже на улице. Солнце ударило в глаза, заставило зажмуриться. Мать стояла у калитки, сложив руки на груди. — Что ты там делал? — Ничего. Разговаривал со священником. – он отвёл взгляд в сторону. — О чём? — О яблоках. Мать хотела что-то сказать, но передумала. Только покачала головой и пошла вперёд. Отец молча курил, глядя в землю. Джисон пошёл следом – ровно на полшага позади, как учили. Дом стоял на краю деревни, у самой дороги, и выглядел как все остальные – старый, облупившийся, с черепичной крышей, поросшей мхом. Входная дверь скрипела, старый дуб, разбухший от дождей. Джисон жил в этом доме пятнадцать лет и каждый день чувствовал, как стены сжимаются, становятся теснее, ниже и душнее. Пройдя в кухню, он уселся за стол, наблюдая, как мать уже начинала что-то готовить. Печь занимала половину комнаты, белая и облупившаяся, с чугунной плитой, на которой вечно что-то шипело и булькало. — Мам, – начал мальчик, – а почему, если мужчине нравится мужчина, его называют содомитом? Женщина обернулась и вытерла фартуком капли пота со лба. — Джисон, что за чепуху ты спрашиваешь? – она придвинула стул и села рядом. – Ты же сам знаешь, что это грех, против природы. Вот мы с твоим отцом природой предназначены друг для друга. Любовь существует только между женщиной и мужчиной, остальное – это искушение и грязный грех. – мать притянула сына к себе, прижимая голову к груди, поглаживала нежно волосы. – Завтра помолимся и за спасение их душ. Хан спокойно слушал это и всегда, всю жизнь соглашался со всем, сколько себя знал. И вправду ведь не поспорить с тем, что написано в священной книге; значит, если бы этот мужчина не был священником, он бы поддался искушению и согрешил бы. Но Джисон не видел в своём трепетном чувстве к священнослужителю ничего от греха. Наверное, большинство прихожан вздыхают по священникам, в особенности по тому самому, особенно красивому Отцу. Хан улыбнулся лишь от мысли о нём. Он считал себя особенным, их отношения выше, чем грех и мужеложество, ведь сам святой не будет грешить. Так ведь? — Ты почему вообще такое спросил? – она подняла сына и взглянула ему в глаза. Парень задумался и ответил: — Вспомнил про отца. — Про святого отца в церкви? – удивлённо подняла брови женщина. — Нет, про моего отца, – сухо выдал Джисон. Мать побледнела. — Твой отец ходит в церковь каждый день, – сказала она наконец. – Искупает грехи, Бог ему простил всё. – её ладонь мягко легла на щёку мальчика. – Воспитание не бывает без мелких грехов, Джисони, ты же сам помнишь, каким непослушным был в детстве. Она натянула нежную улыбку, почти убедительно, но в глазах была боль и печаль, в них читалась беспомощность. — Я понимаю, что сам виноват. И только когда слова повисли в воздухе, старые воспоминания всплыли в голове.

...

Скрип половиц в коридоре и тяжёлые шаги, которые Джисон услышал раньше, чем осознал; тело само среагировало первым, ещё до мысли. Живот сжался, всё это вызывало тревогу внутри мальчика, каждый раз, слыша их, он молился Богу, лишь бы в этот раз звук направлялся не к нему в комнату. Дрожь пробирала всё тело. Джисон лежал на боку, спиной к стене, и смотрел в окно. Луна висела низко, жёлтая, как старая монета. Яблоня скреблась ветками по стеклу. Он смотрел туда, чтобы забыться, не думать о том, что было и что будет. Дверь открылась, будто разряд тока прошёлся от затылка до пяток. Его дыхание участилось от страха. — Не спишь? – голос отца был ровным, будничным, как будто он спрашивал, сделал ли сын уроки. Джисон не ответил, он закрыл глаза, чтобы не видеть и не знать, что это происходит именно с ним, питаясь лишь надеждой на кошмарный сон. Отец сел на край кровати. Пружины громко скрипнули, заполняя тишину. Тяжёлая рука легла на плечо, сквозь тонкую рубашку, горячая и сухая. — Я спросил: не спишь? — Нет, – прошептал мальчик. Рука начала двигаться, спускаясь ниже. По спине. По пояснице. Джисон сжал зубы так, что заныли дёсны. Мужчина дышал над ухом, тяжело, прерывисто. Пахло табаком, дёгтем и чем-то горьким, от чего у мальчика провоцировались рвотные позывы. Ладонь нащупала край рубашки. Джисон зажмурился крепче. В голове замелькали картинки: икона в углу, Христос с отбитым пальцем, лампада, которая никогда не гаснет. Хан уцепился за этот образ, как за последнее спасение. «Господи, помилуй», – прошептал он одними губами. «Господи, помилуй». — Не бойся, это не больно, ты же знаешь. Джисон знал: это было больно, болело не как порез или ушиб, а как что-то внутри, чему нет названия. Что-то, что рвётся, выворачивается наизнанку и продолжает болеть, сколько ни пытайся забыть. «Господи, помилуй». Он повторял одну фразу, искал спасения и считал удары сердца. Раз. Два. Три. На десятом он перестал чувствовать тело. Оно было чужим, грязным, не его. Где-то далеко, очень далеко кто-то другой лежал на кровати и испытывал это. А сам Джисон смотрел на это с потолка, с луны, что ярко светит в окно. «Господи...» Он не договорил. Отец встал. Поправил одежду. Посмотрел на сына, не на лицо, а на простыню, которую надо будет отстирать. — Спи, – сказал он. – Завтра в церковь. Мальчик не заплакал, слёзы кончились ещё давно. Он просто лежал и смотрел в потолок, на котором была трещина от угла до середины, тонкая и извилистая. Джисон повернулся на бок, подтянул колени к груди и закрыл глаза. — Господи, – прошептал он в подушку. – За что? Бог молчал.

...

— Мы помолимся завтра и за отца? – еле слышно сказал парень, ощущая слабость. «Бог не помог, потому что я был капризным ребёнком, я не заслужил его спасение», – для Джисона это было ясно как день. — Обязательно, – мать нежно обняла сына, ласково поглаживая его по спине. Утро нового дня не отличалось ничем от всех предыдущих, но внутри всё было иначе. Сегодня священник впервые позвал его в ризницу, спустя несколько месяцев переглядываний. Жар разливался по телу парня от одной мысли. Мать проверяла его вид из дома каждый раз: свежевыглаженная рубашка, брюки чистые, волосы, прилизанные водой, которые всё равно растреплются к первому уроку. Она аккуратно поправила воротник и сказала: — Ты лицо нашей семьи. Люди смотрят, не забывай. Рутинное наставление матери, и наконец он вышел. В нос ударил запах цветов из соседского двора, название которых Джисон не знал, но, вдохнув полной грудью, зашагал. Дорога до церкви занимала десять минут. Хан это точно знал, считая шаги каждый день. Тысяча двести от крыльца до калитки. Ещё триста до колодца. Потом мимо забора старухи Пак, мимо покосившегося креста на перекрёстке и лавки, где по вечерам сидели старики и плевали сквозь зубы. Парень остановился у калитки. Двор перед церковью был мощёным – камни тёсаные, неровные, между ними пробивалась трава. В центре колодец с облупившимся деревянным срубом, водой из которого, как говорили старухи, можно отчитать любую хворь. У западной стены скамьи из тёсаного дерева, почерневшие от времени. На них никто не сидел обычно по утрам, но после службы здесь всегда толклись бабки, перебирая чётки, шептались и грели кости на солнышке. Утренняя служба прошла как обычно скучно, любимого священнослужителя частенько не было утром, наверное, он выбирал отоспаться, так как работал до самой поздней ночи. Седые, бородатые дядьки читали убаюкивающим тоном, так что аж глаза слипались. Школьный день тянулся медленно. Закон Божий, чтение, письмо, снова Закон Божий. Парень сидел на скамье и смотрел в окно, туда, где за стёклами августовское небо было белым от жары, и мог думать лишь о скорой встрече со священником. В голове всплывали образы – его улыбка, его голос, идеально зализанные волосы с выбивающимися седыми прядками и впалые скулы, особенно заметные при церковном тусклом освещении, горячие на вид. К трём часам занятия кончились. Ученики разбежались кто-то домой, кто-то играть в бабки. Джисон остался. — Ты чего не идёшь? – спросил учитель, старый дьякон с вечно дрожащими руками. — Я поставлю свечку, – ответил он. – Мать просила. Мужчина кивнул и ушёл, шаркая ногами. Обычно в это время Хан берёт уроки фортепиано, но в этот раз он согрешит и прогуляет их. Дождавшись, когда шаги дьякона затихнут, Джисон тут же выбежал из здания, пересёк пустой школьный двор и нырнул в боковую дверь церкви, проходя мимо икон к ризнице. Постучал. Никто не ответил. Дверь была приоткрыта. Хан аккуратно толкнул её, тихо, чтобы не спугнуть тишину. Шагнул через порог. И замер. На столе, где вроде бы должна была лежать тарелка с яблоками, оказалось пусто. А сами яблоки, красные, тугие и наливные, рассыпались по полу. Кто-то явно торопился. А у окна, верхом на подоконнике, болтая ногами в воздухе, сидел парень. Грязный, в драной рубашке и с травинкой в зубах. В одной руке он держал яблоко, в другой второе, а третье торчало из кармана. — Ты, – нахмурился Джисон. — Я, – согласился парень и, ухмыляясь, надкусил яблоко. Хруст разнёсся по тихой ризнице, как выстрел. — Это... это отцовские яблоки. — Отцовские? – он поднял бровь. – А я думал, Божьи. – парень жуёт яблоко и весело смотрит на Джисона. — Слезай. Я позову священника. – закипая от злости, сказал Хан. — Не позовёшь. — Почему это? — Потому что ты меня не видел. – он высунул язык и мигом спрыгнул с подоконника. Джисон кинулся к окну, почти переваливаясь через него, крикнул: — Верни яблоки, вор! Он кричал ему в спину, но внезапно парень остановился и развернулся. Тут же Джисон почувствовал вкус победы, когда воришка возвращался обратно. — Держи, – сказал он и бросил яблоко, которое прилетело прямо в лоб. Хан обескураженно смотрел на паренька. — Пхахаха! Надо же было ловить! – он рассмеялся. Парень помахал рукой. Он побежал к забору и старой иве, где дорога сворачивала в поле. Джисон кричал ему вслед, пока грязная рубашка паренька не скрылась из виду. — Ты негодяй! Тебе за все грехи воздастся! — Что случилось? – тихим голосом спросил мужчина, незаметно вошедший в ризницу. Джисон обернулся. В этот раз он не был в рясе. Обычная чёрная рубашка облегала его плечи, грудь, руки. Волосы слегка влажные, будто только что умывался. Воротник расстёгнут на верхнюю пуговицу, так, что Джисон мог видеть ямочку на шее – там, где ключица уходит под ткань. Сердце сделало скачок и забилось в горле, громко заглушая всё вокруг. Теперь и он награждён видеть священника не только в служебной форме, как все остальные. Он особенный, и именно его выбрал этот мужчина. — Н-ничего страшного, – выдавил Джисон, голос дрогнул, и он возненавидел себя за это. – Вор украл яблоки, – раздосадованно ответил парень, будто чувствуя вину за то, что не догнал его. Мужчина улыбнулся краешком губ и, наблюдая за тем, как распереживался Хан, тихо рассмеялся. — Воистину ничего страшного, – произнёс священник, подходя ближе. От него пахло мылом, чистой водой и ещё чем-то тёплым, неуловимым. – Ему, как ты и сказал, воздастся за все грехи. Кто-нибудь да помолится за его заблудшую во тьме душу. — А почему Бог не помогает таким, как он? — Джисони-и, – томно протянул мужчина, и в одном только имени оказалось столько тепла, что у парня перехватило дыхание. – Ты же видишь, эти люди крадут чужое, Бог к ним неблагосклонен. Они грешат, не искупают вину и живут в неведении. Это их наказание. — Хорошо, – согласился со сказанным Хан. Священник кивнул. Он остановился совсем рядом. Так близко, что парень чувствовал тепло его тела. Видел, как поднимается и опускается грудь под чёрной тканью. Мужчина знал, каким взглядом смотрит на него мальчик, и позволял это делать, ощущая превосходство. Джисон сжал яблоко так, что косточки хрустнули. — Теперь мы не будем есть яблоки? – спросил он, голос прозвучал тонко, по-детски, и он тут же пожалел об этом. Единственный предлог провести время наедине сорвал тот воришка. Отец мягко улыбнулся. Так, что у Джисона закружилась голова. — А что у тебя в руках? Джисон посмотрел на яблоко, которым «так щедро» поделился тот незнакомец. — Но оно же одно... – поник Хан. — Ничего. – священник выдвинул стул, поставил его напротив себя. – Я уже этих яблок на год вперёд насытился. Садись, кушай. Он сел сам, напротив, лицом к Джисону. Их колени почти касались друг друга. Джисон опустился на стул, чувствуя, какое холодное дерево даже через штаны. — Всё же не до конца его душа во тьме потерялась, – задумчиво произнёс мужчина, глядя на яблоко. – Раз сжалился и тебе отдал. — Наверное, – выдохнул Хан. Он поднёс яблоко ко рту и надкусил. Сок сочного фрукта – тёплый, сладкий – брызнул прямо на щёку. Джисон растерялся, схватился за воротник, собираясь вытереться. — Не надо, – тихо произнёс святой. Он полез в карман брюк, доставая белый накрахмаленный платок, пахнущий ладаном, и протянул руку. Джисон замер. Пальцы коснулись его щеки, легко, почти как ветер. Платок медленно скользнул по коже, впитывая сок. Священник не торопился, водил им от скулы к подбородку, от подбородка к уголку губ. Джисон не дышал. Всё вокруг в миг перестало существовать. Он мог видеть лишь глаза перед собой, такие тёмные и глубокие, в которых отражался он сам, смущённый, с горящими щеками и бегающим взглядом по лицу мужчины. — Ешь аккуратней. – сказав это, он убрал руку. Хан наконец выдохнул, так судорожно, будто после долгого ныряния. Он надкусил яблоко. Сок тёк по пальцам, но он не вытирал. Хотел, почти молил своим видом, чтобы мужчина снова коснулся его. Но тот только смотрел, изредка улыбаясь. Смотрел так, будто смотрит на что-то ценное, то, что не хочется спугнуть. Джисон таял от этого взгляда и не мог контролировать свои мысли; единственное, что его беспокоило, это лишь бы у Бога нашлись другие дела и он сейчас не заглядывает в греховные мысли парня. — Ты красный, – заметил священник. — Жарко, – соврал Хан. — Август, – мужчина кивнул. – Бывает. Он не отводил взгляда. Джисон жевал, глотал, не чувствуя вкуса, только сладость на языке и тяжесть в груди. Священник пристально наблюдал за каждым движением парня, за каждым глотком, он прожигал его насквозь своим взглядом, будто оголяя самые скрытые тайны Джисона этой комнате. — Отец... – начал он и замолк. — Что? – наклонив голову набок, заглядывая в глаза парня, приподнял брови мужчина. — Почему Вы... Почему Вы со мной так... – он не знал, какое слово выбрать: «ласково»? «нежно»? «по-особенному»? — Ты хороший мальчик. – бархатным голосом, почти полушёпотом ответил священник. – Я вижу твою душу. Она чистая. Ей нужен пастырь. Джисон опустил глаза на огрызок яблока, на свои пальцы, липкие от сока. — Ты хочешь о чём-то спросить? – мягко произнёс он. Хан сжал руку в кулак. Внутри поднималось что-то тяжёлое, то, что он прятал годами. То, о чём нельзя говорить вслух. Но навязчивое чувство, что его точно поймут сейчас, не покидало. Он знает и почти уверен, что его примут. — Отец... – начал он, голос задрожал. – Я... Я не совсем хороший мальчик. Священник не ответил, он ждал и смотрел, не отводя взгляда. Джисон чувствовал, как этот взгляд давит на плечи, грудь, на горло и не отпускает. — Я молюсь, – продолжил Хан. – Каждый день, каждую ночь, иногда мне кажется, что я только и делаю, что молюсь. Но... Он замолчал. Слова, колючие и горькие, застряли комом в горле. — Но? – тихо спросил мужчина. Джисон поднял глаза. В них стояли слёзы, которые парень безуспешно пытался удерживать в себе. — Почему, когда я прошу Бога мне помочь, он меня не слышит? Священник замолчал. Он молчал так долго, что Хан пожалел о сказанном. Зачем он это сделал? Зачем признался в своей слабости? Теперь мужчина поймёт, что он сломанный, что его душа не чиста, она грязная, чёрная, как та трещина на потолке в его комнате. — Сын мой, – наконец сказал отец, голос его был низким, тёплым, как ладан. – Ты уверен, что Бог тебя не слышит? — Я прошу, – прошептал парень. — А может, ты просто не слышишь Его ответ? Джисон поднял голову и видел прожигающий насквозь взгляд, смотрящий прямо внутрь души. — Ты здесь, ты пришёл ко мне. — Я не понимаю, – прошептал парень. — Бог не говорит голосом. Иногда Он говорит людьми. – мужчина чуть подался вперёд, его колено коснулось колена Джисона. – Может, Он послал тебя ко мне. Чтобы я мог тебя услышать. Хан замер. Сердце забилось чаще. Он правда послал ко мне? Я особенный? — Вы... Вы думаете, Бог меня слышит? — Я знаю, что слышит. – он улыбнулся краешком губ. – Иначе мы бы не сидели сейчас здесь. Ты и я. Всё это – промысел Божий. Парень цеплялся за каждое слово, как утопающий за хрупкую веточку. Он внимал и верил каждой фразе. — Но я... – начал он и запнулся. – Я не могу сказать, о чём я прошу. Это грех. Я не имею права. — Всё, что ты скажешь мне, останется между нами – тихо произнёс священник. Джисон закусил губу до крови. — Я просил, чтобы он... – голос сорвался. – Чтобы это прекратилось. Чтобы он не заходил по ночам. Чтобы я не боялся засыпать. Чтобы мать не делала вид, что ничего не произошло. – Хан запнулся. – До сих пор это чувство вины меня гложет, Бог мне не помог тогда, когда мне было так больно. Парень выдохнул и под взглядом мужчины продолжил исповедь. — Я прошу Бога, чтобы он сделал меня нормальным, – выдохнул он. – Чтобы я не чувствовал того, что чувствую, и не хотел того, что хочу. Священник протянул руку. Тёплая ладонь легла на его пальцы, поверх липкой сладости накрыла и сжала чуть сильней, чем нужно. — Твоя молитва услышана, – в полголоса произнёс он. – Я тебе обещаю, Господь не оставит того, кто ищет. Ты здесь со мной, это начало пути. Джисон поднял свой взгляд, рассмотрел руки мужчины поверх своих. — Я боюсь, – прошептал он. — Не бойся. – мужчина погладил его пальцы, большой палец провёл по костяшкам, медленно. – Я помогу тебе услышать Бога. Он убрал руку. Джисон ощутил мгновенный и тоскливый холод там, где только что было тепло. — Иди, – сказал священник. – Мать ждёт. А завтра... Завтра мы поговорим ещё раз. Я научу тебя молитве, которая не останется без ответа. Джисон кивнул, приподнялся на дрожащих ногах. Пульс стрелял в висок, а парень мог лишь заставлять себя идти ровно. У двери он обернулся. — Отец... Спасибо. — Благодари Бога, что привёл тебя ко мне. Хан вышел. В коридоре он прислонился к стене и закрыл глаза. Слёзы всё же потекли, тихо, совсем беззвучно. Они текли не по щекам, а внутрь, в горло, в грудь, куда-то глубоко, где уже не было места для новой боли. Он не знал, плачет ли он от облегчения или от чего-то другого. Простояв так некоторое время, он вытер лицо рукавом и направился к выходу. Проходя мимо икон, он опустил взгляд. Осуждающие глаза, смотрящие на него сверху, будто обнажали все тайны парня, будто знали их разговор со священником и видели тёмную душу. Ему казалось, что каменные лики слегка поворачиваются вслед, прожигая спину, заставляли ускорить шаг. Обернувшись, он перекрестился, глядя в пол, и вышел из боковой двери, остановившись на крыльце. Глаза болели, то ли после полумрака ризницы, то ли от слёз, которые он так и не выплакал до конца. Небо над деревней было бледным, выцветшим, как старая фотография. Солнце уже не жгло и низко висело за холмами, подсвечивая облака снизу тёплым розовым. Джисон зашагал по пустому двору. Ноги дрожали, но он заставлял себя идти ровно, не оглядываясь. Старухи разошлись по домам готовить ужин, дети играли где-то на улице, их крики доносились издалека, приглушённые и почти неразборчивые. Только ветер иногда вздыхал в ветвях старой яблони да где-то скрипела несмазанная калитка. Он спустился по каменным ступеням, обошёл колодец, подходя к ограде. У калитки он заметил знакомый силуэт. Тот самый, в драной рубашке, с травинкой в зубах. Сидел на ограде, свесив ноги. Юноша чистил ножик, маленький, с деревянной ручкой, насвистывая себе под нос что-то монотонное. Джисон нахмурился. Внутри шевельнулось что-то неприятное – не страх и даже не злость, а навязчивое беспокойство, от которого захотелось развернуться и уйти другой дорогой. — Ты... Ты... – не мог подобрать слов. Увидев Джисона, парень чуть приподнял уголок рта, будто услышал шутку. — Что, Боженька запрещает сквернословить? – усмехнулся он, пряча ножик в карман. Его развязное поведение больше всего раздражало Хана; сидит себе как ни в чём не бывало. Как будто мир принадлежит ему, будто он и не вор вовсе, а сам Господь Бог, сошедший с иконы погреться на солнышке. — Верни то, что украл, чтобы Бог смиловался над тобой. — Так я уже съел всё, как я могу вернуть? – на его губах заиграла лёгкая усмешка, он продолжил. – Подожди до завтра, оно выйдет, и я батюшке твоему в ризницу верну всё до яблока. Негодяй засмеялся, а Джисона дрожью пробрало от отвращения. Даже не от слов, а от того, как легко этот парень говорит о святом, переступая границы, которых Хан боялся коснуться даже в мыслях. — Ну ты чего такой смурной? Или святой Отец не только яблоками угощал? – его шуткам не было предела. — Заткнись. Кровь прилила к щекам раньше, чем Джисон успел взять себя в руки. К горлу подступила беспомощная злость. Он сжал кулаки так, что ногти впились в ладони. В груди поднималась то ли обида, то ли страх, что этот наглый парень видит больше, чем должен. — Обиделся, – констатировал юноша. Хан хотел огрызнуться, но не смог. Слова застряли в горле, как колючий ком. Он проигнорировал и пошёл по дороге. Паренёк быстро слез с калитки и поплёлся следом. — Отстань. Джисон прибавил шагу. В груди колотилось, а в висках стучало. Он почти бежал, но тот его догнал. — Да подожди ты, – прикрикнул он. — Чего тебе? – резко развернулся Хан, явно нахмурясь. Внутри всё кипело, а злость смешалась с усталостью. Воришка покопался в кармане и протянул руку. — На, – в ладони было яблоко, красное, спелое. Джисон горько и совсем невесело ухмыльнулся. — Одно не влезло в твоё брюхо? Парень непонимающе приподнял бровь и хмыкнул. — Не, – он помотал головой. – Эти твои оказались не вкусными. Вот, дарю сочное сладкое яблоко с сада старухи Пак, у неё самые аппетитные на деревне. — Я не беру ворованное, – отрезал он, хотя в горле пересохло, и яблоко выглядело соблазнительно. — А если я скажу, что специально для тебя одолжил, чтобы искупить свои грехи? – улыбнулся он. Джисон повернул голову, убавив шаг. — Так не искупают грехи. – чуть замедлившись, он продолжил. – Лучше сам съешь. Дальше они шли молча. Дорога вилась между домов, мимо серых заборов, засохших кустов сирени и колодца, где бабы обычно стирали и перемывали кости, сейчас же там только вёдра, забытые, да грязная вода, медленно стекающая в канаву. Душный август, предгрозовой. Небо на западе темнело, хотя до заката оставалось ещё время. Где-то вдалеке, за лесом, снова сверкнула молния, уже ближе. — Не иди за мной. – Хан остановился. — Почему это? Давай дружить, меня вот Минхо зовут, Ли Минхо, приятно познакомиться, а тебя? – протянул руку парень, улыбающийся во все тридцать два. Джисон посмотрел на его руку. Потёртую, в мозолях и царапинах, с обкусанными ногтями. Вдруг в голове вспыхнуло – ярко, почти болезненно. Ладонь священника. Гладкая, как вощёная бумага. С аккуратно, ровно подстриженными ногтями. Перстень на безымянном – золотой, с маленьким рубином, который мерцал в свете лампад. Чистая, пахнущая ладаном и мылом. Рука, которая гладила его по голове. Рука, которая имела право прикасаться к нему. Джисон отдёрнулся от ладони Минхо, как от огня. От грязи, которая, казалось, могла перекинуться на него, испачкать и сделать таким же презренным. — С ворами и безбожниками не общаюсь. – коротко заявил он и открыл калитку своего дома. Минхо огляделся. — Сразу видно, дом у тебя хороший, чистый и пахнет вкусно. Джисон также оглядел свой дом, себя и парня перед собой. Почему-то стало стыдно. Стыдно за свою сытую жизнь, за чистую выглаженную рубашку, за то, что у него есть дом и мать, которая готовит ужин. К отвращению, он почувствовал, как поднимается что-то незнакомое: не злость и даже не страх, а щемящая жалость. К себе. К парню напротив. Ко всей этой дурацкой деревне, где все делают вид, что всё в порядке. Юноша помолчал пару секунд и ответил: — Я Хан Джисон. Он сказал это почти шёпотом, глядя в землю. Посмотрев напоследок на зарождающуюся улыбку на наглом лице, он вошёл во двор. — Ещё увидимся, Джисон! – кричал Минхо, подпрыгивая, чтобы увидеть его за забором. — Пока, – прошептал Хан и прислонился спиной к двери, закрыл глаза и выдохнул. В груди боролись два чувства – отвращение к грязи и жалость к тому, кто никогда не знал чистоты. «Гладкая, как вощёная бумага», – прошептал он про себя, вспоминая любимую руку. Не понимая до конца, благословение это или проклятие. На кухне пахло жареной картошкой и луком, тяжело и приторно, как всегда было по вечерам. Мать стояла у печи, помешивая что-то в чугунке. Спина её была прямая, а движения – отточенные до автоматизма. — Ты где был? – спросила она, не оборачиваясь. — Гулял, – сухо ответил парень. — Гулял, – повторила она. – Ну, гулял. Мой руки, ужин скоро. Джисон прошёл в свою комнату, сел на кровать и посмотрел в окно. Яблоня всё также скреблась ветками по стеклу. Небо за окном стало тёмным, лиловым, и где-то далеко, за лесом, снова сверкнула молния – уже совсем близко. Хан закрыл глаза. Перед ним стояли двое – священник с его сладкими словами, запах ладана. И Минхо – грязный, со спелым яблоком в руке, светящимся на солнце. Ужин прошёл в привычной тишине. Отец сидел во главе стола, не глядя ни на кого. Перед ним стояла тарелка с картошкой, которую он уже остудил, но так и не притронулся. Он курил – папироса тлела в пальцах, пепел падал на скатерть, оставляя серые пятна, мать вздыхала, но молчала. Джисон сидел справа от отца. Сложил руки на коленях и смотрел в тарелку. Сегодня в школе он молился – утром, перед уроками, и на полуденной службе, и после уроков. Он молился так усердно, что губы онемели, а колени болели от стояния на твёрдом полу. И всё то же чувство – недостаточно. Этого мало. Он мог бы молиться больше, усерднее, стать чище наконец. — Ешь, – сказала мать, пододвигая ему миску с хлебом. – Ты бледный. — Я сегодня много молился, – ответил Хан. – Устал. — Молитва не может утомить истинно верующего, – сказала женщина. – Она даёт силы. Джисон кивнул. Он взял ложку, начал есть. Картошка была холодной, жирной и пахла чем-то горьким, может, пережаренным маслом, но он не жаловался. Просто не мог, даже если бы и хотел. Отец затянулся, выпустил дым в потолок. Сизые клубы поползли к лампаде, смешиваясь с запахом старой пыли. — Молился? – спросил он, не глядя. — Да, – сухо ответил Хан. — О чём? Парень замер. Ложка застыла в воздухе. Он смотрел на тяжелые руки отца, седину в волосах и на белый воротничок рубашки, который душил его, как удавка. «О том, чтобы ты ушёл из моих снов, – подумал Джисон. – Чтобы ты простил меня за мои грехи. За то, что я недостаточно благодарен и не могу быть таким, каким должен». — О прощении, – сказал он вслух. – За мои грехи. Мужчина кивнул. Затушил папиросу о край тарелки, взял ложку и начал есть, не поднимая глаз. Мать выдохнула то ли с облегчением, то ли с усталостью. — Господь прощает тем, кто искренне кается. И кто старается стать лучше. — Я стараюсь, – тихо ответил Джисон. — Знаю, – произнесла мать. – Ты хороший мальчик. Мы гордимся тобой. Джисон опустил глаза. «Хороший мальчик». Он должен был радоваться этим словам, но почему-то внутри пусто. Уже не так, как раньше. После ужина мать убрала со стола, отец ушёл в горницу курить. Джисон сидел на кухне один, смотрел на догорающую свечу в углу перед иконкой Богородицы. Пламя колебалось от сквозняка, бросало тени на стены, на выцветшие лики святых и потёртые доски пола. «И открылись глаза у них обоих, и узнали они, что наги». Он думал о сегодняшней лекции. Парень слушал и чувствовал знакомый укол в груди. Он встал и подошёл к иконе, перекрестился. — Прости меня, Господи, – прошептал Хан. – Я постараюсь быть лучше. Бог молчал, но Джисон знал – он недостаточно искренен, недостаточно чист. Нужно стараться больше. Каяться глубже. Он вернулся в свою комнату. Здесь было темно, только луна заглядывала в окно, да промозглый дождь тарабанил. Джисон зажёг свечу. Пламя дрогнуло, выхватило из темноты край кровати, угол стола и его собственное отражение в мутном зеркале на стене. Он подошёл к зеркалу, оглядывая свои бледные руки, тени под глазами и искусанные губы. Расстегнул рубашку. Не спеша. Пуговица за пуговицей: воротник, грудь, живот. Рубашка упала на пол. Парень остался стоять в одних штанах, глядя на своё отражение. Кожа была белая, почти прозрачная, как воск. В жёлтом свете свечи она казалась чужой и неживой. Выпирающие рёбра, как клавиши расстроенного пианино. Позвоночник буграми, каждый позвонок, проступающий сквозь тонкую кожу, можно было пересчитать. Синяки – старые, жёлто-зелёные, на боках и плечах. Откуда они взялись, он не помнил. Может, упал. Может, отец когда-то. Может, просто тело само себя наказывало за грехи. Он провёл пальцами по животу, обжигаясь холодом своей же кожи. Джисон почувствовал отвращение – острое, почти физическое, как тошнота. Он хотел отвернуться, натянуть рубашку, спрятаться. Но не мог отвести взгляд. «Наги», – прошептал он. «Они устыдились, – подумал Джисон. – Потому что увидели себя настоящими. Без прикрас, листьев и без веры». Парень поднял рубашку, аккуратно сложил её и убрал в шкаф. Достал ночную, мягкую от тысяч стирок и почти бесцветную. Натянул на плечи, пальцы дрожали, а пуговицы не слушались. Воротник душил, хотя был расстёгнут. Он стоял перед зеркалом одетый, но чувствовал себя голым. Раздетым и уязвимым. Он задул свечу и лёг в темноте. Перед глазами мелькнуло лицо. Наглое, с травинкой в зубах и яблоком в руке, которое Джисон так и не взял. Парень повернулся на спину, смотрел в потолок. Всё та же трещина – от угла до середины, тонкая, извилистая, как молния, застывшая во времени. Он уткнулся лицом в подушку. — Отче наш, иже еси на небесех, – прошептал Хан в темноту. – Да святится имя Твое... Слова автоматически сходили с его. Он молился, пока не уснул. Джисон проснулся от крика петуха. За окном серо и мокро – ночной дождь ещё не кончился, только перешёл в мелкую противную морось. Яблоня скреблась по стеклу, как живая, будто звала куда-то. Он сел на кровати, протёр лицо ладонями. Голова была тяжёлой, а во рту – горечь. Всю ночь снились какие-то обрывки: сад и чья-то рука, протягивающая плод. Он не помнил чья. — Вставай! – крикнула мать из кухни. – Опоздаешь! Женщина стояла у печи, помешивая кашу. — Ты бледный, – заметила она, почти не оборачиваясь. — Не выспался. — Помолись перед дорогой. Джисон подошёл к иконе в углу, перекрестился и прошептал привычную молитву. Губы шевелились сами собой, а мысли где-то далеко – в ризнице, у окна, где священник обязательно снова позовёт его. Тягучее тепло разливалось по телу. Он вышел на улицу. Дождь, как мушиный рой, мелко и противно моросил. Парень шёл по мокрой дороге, обходя лужи, ощущая, как вода просачивается сквозь подошву. Ноги промокли ещё на полпути. — Джисон! Подожди! Из соседнего двора выбежал Чонсу – полный мальчик, его сумка хлопала по спине на каждом шагу, щёки раскраснелись, и он тяжело дышал. Хан замедлил шаг, но не остановился. — Опять проспал? – спросил он сухо. — Зачитался вчера, – признался Чонсу, поравнявшись. – Про жития святых. Там такая история про мученика Варфоломея... его содрали заживо, представляешь? — Слышал, – ответил Хан. Он слышал. И сегодня на Законе Божьем, наверное, будут читать то же самое. Варфоломей, Иоанн Предтеча, кровь, страдания, венцы мученические. Чонсу всегда слушает с открытым ртом, а ему уже не страшно. Джисону вообще перестало быть страшно от этих историй. Эти древние мученики казались далёкими, почти ненастоящими. — А ты чего такой кислый? – спросил парень. – Опять не выспался? — Молился поздно, – сказал Джисон. — Сильный ты, – искренне восхитился Чонсу. – Я бы не смог так долго. У меня колени болят после пятой молитвы. Джисон не ответил. Он шёл и думал: «Пятой молитвы... Он не выдерживает и пяти. Я могу стоять часами и не жаловаться». Парень искоса взглянул на друга и приподнял брови, то ли в отвращении, то ли ощущая нарастающее чувство превосходства. Хан не понял, откуда оно, и убрал взгляд. Класс был большим, с высокими потолками и узкими окнами, из которых лился мутный свет. Пахло мелом да старыми книгами, перемешанными с сыростью. Ученики сидели на скамьях – мальчики слева, девочки справа, как учили. Учитель, старый дьякон Пак, стоял у доски и дрожащими пальцами листал потрёпанную Библию. Он был почти слепым и глухим, но никто не жаловался – его боялись. Не за строгость, а за старость. Казалось, он помнил ещё самого Христа. — Сегодня, – заскрипел старик, – читаем о мученичестве Иоанна Предтечи. Джисон слушал вполуха. Он знал эту историю наизусть. Дьякон читал медленно, запинался, иногда забывал слова и долго смотрел в книгу, шевеля губами. Чонсу сидел рядом, открыв рот, и слушал, затаив дыхание. Джисон покосился на него. «Как маленький», – подумал парень. Он сжал пальцы. В кармане лежал огрызок яблока – тот самый, который он спрятал вчера. Не доел, запах был сладким, чуть кислым. Хан провёл пальцем по шершавой корке и подумал о священнике. «Сегодня он позовёт. Я знаю». — Джисон! – голос дьякона вырвал его из мыслей. – Перескажи житие. Он встал. В классе стало тихо. Все смотрели на него – кто с любопытством, кто с завистью, а кто-то просто, потому что больше не на кого. — Иоанн Предтеча обличал Ирода за незаконную связь с женой брата, – начал парень ровно, без запинки. – Иродиада затаила злобу. На пиру дочь её, Саломея, плясала. Ирод пообещал исполнить любое её желание. По наущению матери она попросила голову Иоанна. — Отлично, – сказал дьякон. – Садись. Видите, дети, как надо учить жития. Не то что некоторые... – он покосился на Чонсу, который покраснел и уткнулся в парту. Джисон сел. Чонсу шепнул: — Ты как всегда лучший. Хан не ответил. Он поймал себя на мысли, что ему приятна не похвала дьякона, а осознание собственного превосходства. Возможно, именно поэтому священник выбрал его среди серой массы. На перемене ученики высыпались в коридор. Мальчишки играли в салки, девчонки хихикали у окна. Кто-то жевал краюху хлеба. Джисон стоял у стены, прислонившись плечом к холодному камню, и смотрел на них. На Чонсу, который гонялся за мячом, красный, потный, смеющийся. На Юнхо – хрупкого, маленького мальчика с большими испуганными глазами. Он учился на класс младше, но всегда прибегал к парню за советом. Про молитвы, иконы, даже про то, как правильно ставить свечку. Глядя на него, Джисон испытывал жалость с подступающим раздражением. «Что, если его усердность переплюнет мою? Он так старается...» Смотря на его бледное лицо и дрожащие губы, на руки, сжимающие чётки, Хан мог видеть его чистую, непорочную душу. Ему не нужно казаться быть таким, он такой и есть. Это осознание пугало Джисона, он не понимал, почему избранным стал Хан, а не этот мальчик? Что, если, увидев его грязную душу, Юнхо когда-нибудь заменит Джисона? Ему эта роль больше подходит. В голове вспыхнула картинка, отчётливая, как удар: где священник гладит Юнхо по голове и называет его ласковыми словами, покрывает похвалой и искренне по-доброму улыбается, так, как он делал это с Джисоном. От осознания парня бросило в дрожь, он отвёл взгляд от мальчика. К нему подошёл Чонсу, запыхавшийся и с мокрыми волосами. — Ты чего не играешь? — Не хочу, – коротко ответил Хан. — Ты вообще в последнее время не играешь, – Чонсу нахмурился. – Ты какой-то... другой стал. — Взрослею, – коротко сказал Джисон. — Взрослеют по-другому, – не согласился парень, но спорить не стал. Он вообще не умел спорить, слишком добрый для этого. Он достал из сумки краюху хлеба, отломил половину и протянул Джисону. — На. Выглядишь голодным. Джисон посмотрел на хлеб. Потом на Чонсу – его круглое, румяное лицо, на маленькие глаза и жирные пальцы, сжимающие краюху. От этого вида у парня подступила почти физическая тошнота, то ли от хлеба, то ли от руки, что протягивала его. Неконтролируемое раздражение, которое начало проявляться совсем недавно на любые действия ровесников, а в особенности друзей, у Джисона появилось совсем недавно, и он не мог понять, от чего оно исходит. Но, ощущая грязь вокруг, чувствуя запах пота человека напротив и глядя на себя в отражении окна, он хотел поскорее сбежать с этого места, от людей, живущих как муравьи, которые не задумываются ни о чём, кроме еды и игр на улице. — Не хочу, – ответил Хан и отвернулся. Чонсу пожал плечами и сам с нескольких укусов съел краюху. — Как хочешь. Он убежал играть дальше, а Джисон остался стоять у стены, глядя ему вслед. Урок церковного пения был любимым у Джисона. Не потому что он любил петь, а потому что здесь, в маленькой пыльной комнатке с пианино, он чувствовал себя ближе к церкви. Ближе к нему. Учительница – старая дева с седыми кудряшками и вечно красным носом – сидела за инструментом, перебирая клавиши. Хан ощутил неосязаемую печаль, что и сегодня придётся пропустить игру на пианино. Но повод, который оправдывал его пропуски, был гораздо ярче печали по старому инструменту и мелодии, что всегда лилась из-под его рук, когда он играл. — Сегодня поём «Ave Maria», – сказала она и взяла первый аккорд. Ученики встали, Джисон закрыл глаза и запел. Голос его звучал чисто, высоко, почти ангельски. Он не знал, для кого так усердно пел: может, для Бога, чтобы тот услышал, или всё же для мужчины, что находится где-то в стенах церкви, чтобы тот услышал и знал, насколько он чист и правилен. Чонсу подпевал фальшиво, сбиваясь и краснея. Другие ребята тоже пели – кто лучше, кто хуже. Но Джисон не слышал их, он слышал только себя. Занятия кончились. Хан вышел на школьный двор, поднял воротник и зашагал к церкви. Мимо пробежал Юнхо, прижимая к груди Библию, явно куда-то торопясь. Девочки хихикали у крыльца, бросая взгляды на старшеклассников. Сердце колотилось выше положенного. Парень почти бежал, но старался идти ровно, не подавая виду, чтобы никто не заметил спешки. Он свернул за угол, проходя мимо лавки кузнеца Кана. Навстречу попались старухи, закутанные в чёрные платки, что несли корзины с травами. — Здравствуй, сынок, – сказала одна. — Здравствуйте, – ответил Джисон и даже не взглянул на неё. Он подошёл к церкви, толкнул тяжёлую дубовую дверь. Внутри было темно, лишь где-то в глубине мерцала лампада. Парень перекрестился, поклонился. И направился к ризнице. Он вошёл, дверь за ним закрылась. Щелчок замка прозвучал громче обычного – или ему только показалось. В комнате пахло ладаном, старыми книгами и ещё чем-то сладковатым, душным, от чего кружилась голова. Этот запах въедался в ноздри, в горло, в лёгкие. Он был везде. Священник стоял у окна, спиной к нему. Чёрная рубашка почти облегала его тело, и сквозь тонкую ткань угадывались широкие плечи, крепкая спина – здоровое, почти спортивное телосложение. Воротник, который до этого туго обхватывал шею, был расстёгнут на три пуговицы сверху. — Подойди, – сказал мужчина, не оборачиваясь. Голос его низкий и тёплый, как раскалённый воск. Хан подошёл. Ноги дрожали, может, от страха, может, от беспокойства или всё же от предвкушения очищения. Он сам не мог разобрать. В горле пересохло, язык прилип к нёбу. Он остановился в двух шагах. — Ближе. Парень сделал ещё шаг, теперь он чувствовал тепло тела человека напротив, слышал его дыхание – ровное, спокойное, не такое, как у себя, сбитое и прерывистое. Сердце колотилось в горле, в висках, в кончиках пальцев, и Джисону казалось, что священник тоже слышит этот стук. Но мужчина молчал. — Ты пришёл, – сказал священник, поворачиваясь к нему. – Я знал. Единственная свеча горела за его спиной, и лицо мужчины оставалось в тени. Глаза – две тёмные ямы, глубокие и бездонные, как колодец, в котором не видно дна. Джисон заметил на себе пристальный взгляд, который разглядывал его с ног до головы, будто ощупывал; юноша быстро опустил глаза. В груди теснилось что-то огромное, тёплое и одновременно пугающее. Священник сделал ещё шаг вперёд. Свет свечи скользнул по его лицу – высокий лоб, острые скулы. Глаза блеснули – чёрные и влажные, как у иконы, когда на неё падает луч. Джисон никогда не видел их так близко. И никогда не чувствовал себя таким маленьким. Мужчина возвышался над ним на целую голову. Хан смотрел снизу вверх, почти задерживая дыхание. Хотел отвести взгляд, но не мог. Что-то манило продолжать смотреть, разглядывать, как картину. Если он отвернётся, священник может исчезнуть, а он не хотел, чтобы он исчезал. Парень тонул в его глазах, в этом бездонном колодце. Он чувствовал, как внутри разливается тепло – пугающее и одновременно влекущее за собой, которое так необходимо Джисону, как воздух. Казалось, если человек перед ним исчезнет, он разучится дышать и задохнётся. — Ты дрожишь, – заметил мужчина. — Холодно, – соврал Хан. — Врёшь. Священник улыбнулся краешком губ. Протянул руку и легко коснулся его подбородка – двумя пальцами, как пером. Поднял голову Джисона выше, заставляя смотреть прямо в глаза. — Не бойся, – сказал он. – Я не сделаю тебе больно. Большим пальцем он гладил его лицо и будто невзначай соприкасался с губами парня. Аккуратно приоткрывая рот Джисона, надавливая на нижнюю губу. Почти незаметно. Поднялся к верхней губе и тоже приоткрыл её. Мужчина усмехнулся, тихо. Его взгляд потемнел – стал глубже, тяжелее, почти непроницаемым. Хан ощущал на себе сухие руки, пахнущие воском. Чувствовал свои губы, покусанные и обсохшие, которые так и хотелось облизнуть, чтобы смочить. Но на них были чужие пальцы, поэтому он только мог ждать. Парень ощущал взгляд – желанный взгляд, как на вещь, которую ценят и не хотят никому отдавать, зная, что она принадлежит только тебе. Ты это знаешь. Священник убрал руку, и парень смог в этот короткий отрезок вздохнуть полной грудью, пока мужчина снова не заговорил: — Ты должен довериться мне. Полностью и без вопросов. – по-доброму заглядывая в глаза, произнёс он. — Я доверяю, – прошептал Джисон. В этот момент он действительно верил. Потому что, если не верить – останется только пустота. А пустота страшнее всего. Мужчина улыбнулся и кивнул, в знак похвалы погладил парня по голове. Тёплая ладонь опустилась на макушку, мягко прошлась по волосам, почти ласково. Джисон почувствовал, как внутри разливается что-то тёплое, липкое, сладкое, как спелое яблоко, которое иногда неприятно кислило зубы, но оставалось всё таким же вкусным. Он сел на стул, жестом указал Хану на место напротив. Тот сел. Так близко, что их колени касались. Через брюки он ощущал жар человека перед собой – живой, пульсирующий, почти обжигающий. Священник подался вперёд и взял его за руки – тёплые пальцы сжали дрожащие ладони. — Ты говорил о грехах, – начал он. – О том, что делали вы с отцом. Джисон кивнул. Глаза защипало, то ли от расстановки предложения, то ли от воспоминаний, которые он пытался похоронить глубоко внутри. «Я не делал это с отцом, – подумал Хан , приоткрывая рот, чтобы озвучить эту мысль. – Это он со мной делал». Но мужчина перебил. — Грех нельзя просто так взять и выбросить, – продолжил он. – Его нужно искупить. Очиститься. И Господь посылает нам испытания, чтобы мы стали лучше. Замечая страх на лице мальчика, священник нежно провёл пальцами по костяшкам. Грубо сжимая руку, но так горячо, что ладони Джисона запотели. Он успокаивающе водил пальцами по тыльной стороне ладони, поглаживал. Почти больно обволакивал каждый палец парня своими, будто готовый оторвать, но не делал этого и ласково возвращался к началу ладони, почти до запястья. — Что я должен сделать? – прошептал Хан. Джисон смотрел на их сплетённые руки. На свои – бледные и дрожащие, и его – твёрдые, уверенные, с перстнем на безымянном, пытающиеся поумерить дрожь в руках юноши. Священник вытянул ногу и резко, почти грубо выбил деревянную табуретку из-под ног Джисона, на которой он сидел. Со второй попытки он уронил табурет, что вынудило парня встать перед ним. Их руки были всё ещё сплетены вместе. Хан покачнулся, чуть не упал, но пальцы священника сжались крепче, удерживая. — Встань на колени, – произнёс он. – Как перед алтарём. Джисона покрыло потом. Жар разлился по всему телу почти до боли, в ушах звенело, и сердце билось оглушающе быстро, что казалось, сейчас выломает рёбра. Страх и непонимание окутали его тело, сжали грудную клетку, не позволяя дышать. Мужчина всё также нежно поглаживал его руки. В каких-то местах, где дрожь не останавливалась, он грубее надавливал, в каких-то – мягко и почти невесомо. — Ты хочешь очиститься? – с долей раздражения спросил он. — Да, – выдохнул Джисон, опустив взгляд в пол. — Вставай, – приказал мужчина. – На колени. Хан опустился. Каменный пол ударил по коленным чашечкам, холодный и жёсткий – холод пробирался сквозь тонкие штаны, поднимался выше, по бёдрам, до позвоночника. Он сжал пальцы в замок и закрыл глаза. В темноте перед глазами поплыли цветные пятна – красные, жёлтые, как витражи в церкви, когда солнце бьёт прямо в окна. — Отче наш... – начал он. — Нет, – перебил священник. – Не словами. Ты будешь молиться телом. От услышанного парня бросило в холодный пот. Человек перед ним расплывался, становился почти нечёткой картинкой. Комната поплыла, стены сдвинулись, а потолок навис. Мужчина положил руку ему на голову, как во время благословения. Пальцы запутались в волосах, сжались – не больно, но ощутимо. Обычно так держат того, кто может убежать. Или того, кто может упасть. — Ты хочешь, чтобы Бог простил тебя? — Да. — Тогда делай то, что я говорю. Звук расстёгиваемой пряжки разнёсся по ризнице. Джисон смотрел, не понимая. Пот отступил – остался только холод, проникающий через колени от каменного пола, и пустота внутри пожирала его чувства. Его глаза бегали по комнате – по стенам, по иконам, по тёмным углам, где прятались тени. Ноги, будто прибитые молотком к полу, не могли встать и убежать. Пальцы на голове сжались до боли, оттягивая волосы мальчика. Рука взяла его за затылок, больно держала, но так мягко и аккуратно потянула вперёд. Джисон ощущал, как его тело наклоняется, а шея выгибается. — Не бойся, – прошептал он. – Это не грех. Это очищение. Хан закрыл глаза. Слёзы текли по щекам, но он их не вытирал. Он чувствовал только руку, направляющую его к движению, жёсткие пальцы, сжимающие затылок. Ощущал противный вкус во рту, что до боли проходил почти в горло. Ритмичные, грубые толчки выбивали слезу за слезой из глаз. Его тело не слушалось, его просто парализовало. Он не мог двинуться. Он задыхался, но всё ещё пытался ухватить воздух, когда горечь покидала горло на время, которое было меньше секунды. Снова и снова. Задыхался. «Я должен стараться», – подумал Джисон. Парень ощущал слабость во всём теле – ноги ватные, готовые упасть, и тело, что могло прямо сейчас распластаться по полу. Но его грубо держали, чтобы этого не произошло. Он открыл глаза и сам поддался вперёд. Поднял взгляд на мужчину, но не увидел его. Только лишь тёмный силуэт сливался с темнотой в ризнице. Лицо священника было в тени – ни глаз, ни губ, только чёрный провал, из которого доносилось тяжёлое дыхание. От увиденного перед собой его пробрала дрожь – такая сильная, что глаза сами закрылись. А тело продолжало то, что было указано. «Я буду стараться сколько должен». И он старался. Старался до тех пор, пока не ощутил невесомость в теле. Пока не открыл глаза вновь и не увидел незнакомого, бледного мальчика, стоящего на коленях перед мужчиной, сидящим напротив него. Он смотрел будто сверху на них двоих – будто с глаз икон, что были на стенах всё это время. Он просто наблюдал, не в силах отвести взгляд или вмешаться. Джисон не знал, сколько это длилось. Может, минуту или целую вечность. В ушах раздавалось лишь чужое прерывистое дыхание. И тяжёлая рука, что до сих пор находилась на затылке, будто сдавливала его череп внутрь. Она проникала куда-то к мозгу, казалось противно и больно играясь с жидкостью в голове парня. Сжимала до нестерпимой боли и разжимала, нежно поглаживая. Когда всё кончилось, священник откинулся на спинку стула, выдохнул. Джисон открыл глаза и вернул взгляд в пол. В горле ком, который нельзя было ни проглотить, ни выплюнуть. Тошнота подходила к горлу, но он сдерживался. — Встань, – произнёс мужчина ровным, обыденным голосом, как после молитвы или обычного разговора. Джисон встал. Ноги не держали, так что пришлось опереться рукой о стул, а колени болезненно ныли. Он не смотрел на священника. Не мог. Смотрел в пол – на каменные плиты, трещины между ними и пыль, которая скапливалась в углах. Мужчина поднялся вслед за ним и нежно прогладил взъерошенные прядки на голове парня. Хан сжался от страха. — Ты молодец, – улыбнулся он. – Хорошо постарался. Ты встал на путь очищения. Скоро все страдания уйдут. Парень посмотрел в глаза напротив себя, морщинки под ними показались из-за улыбки. И этот взгляд, который говорил: «Ты хорошо постарался». Хан сам не понял, но в моменте ощутил успокоение. Свободу. Может, от того, что всё закончилось, или же от того, что его признали. Он ведь правда старался. Мужчина аккуратно вытер слёзы с его глаз. Нежно провёл ладонью по щеке и улыбнулся. — Можешь идти. – коротко произнёс он и убрал руку. Священник сел на стул и отвернулся, открыл книгу и начал что-то записывать. Видимо, продолжил заниматься своими делами, будто Джисона уже не существовало. Хан кивнул. Повернулся, сделал шаг к двери. Внутри было пусто – как в выжженном поле. Ни страха, ни стыда. Только пустота, обволакивающая всего его. И где-то на дне – маленькая, горячая искра. «Он мной доволен. Я ведь старался». Парень вышел в коридор. Дверь за ним закрылась. Щелчок замка прозвучал глухо, как вздох. Он вытер лицо рукавом и побрёл к выходу. Ноги дрожали, колени болели, а в голове громко шумело. Вечер опускался медленно, почти неощутимо – как тёплое одеяло, которое осторожно тянут на плечи. Солнце уже садилось за холмы, подсвечивая облака розовым и золотым. Небо над деревней напоминало старую фреску – краски выцвели, но всё ещё держались, не желая уступать место темноте. Тени стали длинными и тягучими, ложились на дорогу поперёк, как чёрные лужи, застывшие в странном, неподвижном танце. Улица была пуста. Где-то вдалеке лениво лаяла собака, больше по привычке. Петух на чьём-то дворе закричал – спросонья, перепутав время, и тут же замолк, будто испугавшись собственного голоса. Пахло пылью, увядающими травами и жасмином – чей-то сад выбрасывал последние цветы перед осенью. Воздух был таким прозрачным, что казалось, можно было дотянуться рукой до горизонта. Джисон не пошёл домой. Не мог. Сил не было даже на то, чтобы сделать шаг. Он сел на ступеньки – прямо на тёплый камень, не думая о том, что мать будет ругаться за грязные штаны. Подтянул колени к груди, обхватил их руками и уставился куда-то прямо. Взор скользил по двору – по колодцу с облупившимся срубом, скамейкам, где днём сидели старухи, по засохшим кустам сирени, которые уже давно не цвели. Всё было на своих местах, и от этого становилось только тяжелее. Усталость. Бесконечная и тяжёлая, как этот долгий день. Не та, после которой спят. Та, после которой не знаешь, зачем вставать. Солнечные лучи били в глаза, но ему было холодно. Холод шёл изнутри, липко проникая под кожу. Он не слышал ничего вокруг – ни лая собак, ни шороха листьев, ни собственного дыхания. И не услышал шагов. Только почувствовал, как кто-то сел рядом – на ту же ступеньку, слишком близко, нагло и без спроса. — Эй, – раздался голос. – Ты чего тут сидишь? Джисон поднял голову. Минхо. В драной рубашке и с травинкой в зубах, казалось, он никогда её не отпускал. Он смотрел на Джисона с тем самым, чуть насмешливым и наглым выражением, будто весь мир для него был шуткой. Солнце светило ему в спину, золотило взлохмаченные волосы и делало их почти красивыми – если, конечно, не присматриваться. — Отстань, – сказал Хан. Голос прозвучал хрипло и чуждо. — А я и не пристаю, – Минхо пожал плечами. – Воздухом дышу, с тобой за компанию. Хан хотел сказать «проваливай», хотел встать и уйти, хотел закричать, чтобы его оставили в покое. Но не мог. Он сидел, глядя в землю, на трещину между каменными плитами, на муравья, который полз по ступеньке и явно спешил, взвалив на спину что-то гораздо больше себя. — Ты какой-то... – Ли замялся, подбирая слово. – Обычно ты злой. А сейчас ты просто... – он нахмурился, будто слово было где-то рядом, но не давалось; так и не подобрав слово, парень махнул рукой. Джисон не ответил. — Слушай, – Минхо повернулся к нему и нахмурился. – Ты чего? Плачешь, что ли? Джисон поднял руку к лицу. Пальцы были мокрыми. Он не заметил, когда начал плакать. Слёзы текли сами собой – тихо, беззвучно, по щекам и на чистую рубашку. В золотом свете заката они казались не водой, а расплавленным стеклом. — Не плачу, – сказал он, но голос дрожал. — Врёшь, – тихо произнёс парень. Хан хотел огрызнуться, сказать что-то резкое, такое обидное, чтобы наглый вор отстал от него. Но вместо этого закрыл лицо руками и заплакал в голос – первый раз за много лет. Не тихо, а так, как плачут дети, когда больно или страшно. Всё, что он не позволял себе чувствовать, прорвалось в один миг. Слёзы текли сквозь пальцы, смешиваясь с пылью на руках, падали на штаны и каменные ступеньки. Джисон чувствовал, как мелко и противно дрожит неконтролируемо всё тело. Горло сжималось и выворачивалось. Минхо не говорил ничего. Только сидел рядом, грыз травинку и смотрел на закат. Солнце медленно садилось, окрашивая небо в багровый. Облака на горизонте горели, как угли, и казалось, что весь мир затих, слушая чужой, надрывный плач. — Ну и потоп... – рассматривая небо, почти вполголоса произнёс Ли. Плач кончился так же внезапно, как начался. Джисон вытер лицо рукавом, шмыгнул носом. — Не смотри на меня, – сказал он глухо. — А я и не смотрю, – ответил Минхо. – Я на закат смотрю. Красивый сегодня, как кровь. Джисон посмотрел на небо первый раз за весь вечер, и Минхо оказался прав – небо горело почти алыми цветами. Они сидели молча, в пустом церковном дворе. Ветер чуть шевелил листья на старой яблоне. — Минхо, – сказал Хан наконец. Голос был тихим, почти шёпот. — М? — Не говори никому. Тишина на секунду задержалась между ними. — О чём? — О том, что... – Джисон не договорил. — О том, что ты плакал? – Ли усмехнулся. – Я и не собирался. Мне чужое болтать неинтересно. У меня своих забот хватает. Он встал, отряхнул штаны. — Пойдём, – сказал Ли. Джисон поднял голову. Посмотрел на Минхо. Солнце светило ему в спину, и лицо его было в тени – только глаза блестели, чёрные, живые и насмешливые. Они пошли вместе – не рядом. Джисон чуть впереди, а Минхо на полшага сзади. Никто не сказал ни слова. Только трава шуршала под ногами, да где-то вдалеке лаяла собака, теперь уже совсем далеко и почти не слышно. Ставни на окнах уже закрывали, видимо, ложились спать, а кто-то просто не хотел, чтобы соседи заглядывали внутрь. У калитки Хан остановился. — Спасибо, – сказал он, не глядя. — За что? – спросил Ли. — Не знаю, – Джисон помолчал. – Просто спасибо. — Не за что, – улыбнулся парень и сразу засиял. – Спи. Он развернулся и пошёл в сторону сарая, насвистывая что-то себе под нос. Джисон смотрел ему вслед, пока силуэт не скрылся в золотом свете уходящего дня. Дом уже спал. Мать ушла в свою комнату, отец давно храпел в горнице, будто его кто-то душил во сне. Джисон дождался, когда храп станет ровным, взял свечу и крадучись прошёл на кухню. Половицы жалобно скрипели под ногами. Свеча дрожала в руке, бросая пляшущие тени на стены, выцветшие иконы и потрескавшуюся штукатурку. Всё было на своих местах, но казалось чужим: коридор, который вёл в маленькую смежную комнату, где стояла деревянная лохань. В углу горела лампада перед иконой – мать оставляла её на ночь, чтобы «Бог освещал путь». В этом свете икона ощущалась живой, глаза Богородицы смотрели устало. Джисон опустил взгляд, ведь не мог смотреть на неё. Он поставил свечу на холодные каменные плиты, где уже натекла вода от предыдущих ночей. Пламя дрогнуло, выхватило из темноты край полотенца и его собственные бледные пальцы, которые дрожали, пока он расстёгивал пуговицы. Ткань липла к телу, как вторая кожа, и рубашка упала на пол. Пахло ладаном. Всё ещё пахло. Он налил воду из кувшина в лохань – холодную, не нагретую, потому что печь уже погасла. Дрова кончились, мать говорила, что завтра принесут новые. Джисон сунул руку в воду – холод обжёг пальцы, поднимаясь по запястьям до предплечья. Хорошо и больно одновременно. Он зачерпнул пригоршню, плеснул на лицо. Вода потекла по шее, по груди, по животу – холодными змейками, оставляя за собой мурашки. Он тёр себя ладонями – жёстко, почти до боли, будто пытался содрать с себя что-то липкое или невидимое. Ногти царапали кожу, оставляя красные полосы. Но оно не смывалось. Он налил ещё воды, потёр плечи, руки. Лохань была маленькой, приходилось наклоняться и стоять согнувшись, от чего спина болела, а в голове шумело. Вода плескалась через край, заливая пол, и он стоял в этой луже босыми ногами, чувствуя, как холод по коленям поднимается к бёдрам и выше, к самому сердцу. Казалось, что всё тело покрыто тонкой восковой плёнкой – гладкой, чужой, не его. Пахло ладаном. Везде. Изо рта, из ноздрей, даже из пор. Ладан въелся в кожу, смешался с кровью и стал частью его. Джисон поднёс запястье к носу – запах был таким же сильным, как в ризнице. Он тёр себя, пока кожа не покраснела, пока не заболела и не начала гореть. Вода стала мутной, серой, с какими-то хлопьями – может, грязь, может, частицы его собственной кожи. Хан смотрел на неё, ощущая тошнотворное чувство. От себя или, может, от грязной воды. Он уже не различал. Джисон не винил священника. Он был чистым, святым, он говорил правильные слова, ведь ему лучше знать. Если в ком-то и была проблема, то это в Джисоне. Во всём недостаточно. Тело помнило тяжесть, чужое горячее дыхание над ухом, ту самую сухую руку на затылке, от воспоминаний которой макушка болела до дрожи в коленях. Он снова плеснул водой на лицо. Холод, обжигающий холод, лился по всему телу. Но кожа, будто до сих пор облитая воском, пахнущая ладаном, истёртая почти до крови, говорила об обратном. Эта грязь, что прилипла к его телу, не хотела вымываться, сколько ни три, сколько не проливай воду. Во всём этом не было смысла. Если содрать кожу, до самого скелета, и вынуть органы, сняв всё с себя. Всю оболочку. Станет ли легче тогда? Хан вытерся жёстким, шершавым полотенцем, видимо, мать стирала его вчера; оно ещё пахло щёлоком, резким и горьким, как лекарство. Натянул чистую ночную рубашку, но, как только прохладная ткань коснулась плеч, показалось, что он снова надевает ту же грязную, испачканную в воске. Парень задул свечу. Пламя дрогнуло, выбросив последний луч и умерло. Только лампада в углу продолжала гореть. Джисон вернулся в комнату. Здесь было ещё темнее, даже луна не заглядывала за занавески. Сел на кровать и уставился в стену. Он смотрел, но не видел ничего. Парень сунул руку в карман старой куртки, висевшей рядом, которую обычно носил для грязной работы. Пальцы нащупали что-то сухое и шершавое. Он вытащил. Огрызок. Тот самый. С первой встречи. Когда священник дал ему яблоко и вытер сок с щеки белым накрахмаленным платком. Джисон вертел огрызок в пальцах. Он засох, сморщился, потемнел. Кожура стала бурой, мякоть – почти чёрной. Пахло не сладким, а кислым и приторно-гнилым. «Надо выбросить», – подумал Хан. Он сжал его в кулаке. Кожура треснула, изнутри выступила бурая, липкая влага. Джисон положил огрызок на стол рядом с кроватью. «Я выброшу его завтра, – сказал он себе. – Обязательно выброшу». Но он знал, что это неправда. Юноша закрыл глаза. Почти уснул, когда вдруг всё тот же запах – ладан, сладкий, душный и въевшийся в кожу. Джисон зажмурился, зажал нос, перевернулся на живот. Уткнулся лицом в подушку, пытаясь похоронить его под тканью. Но запах не уходил. Он был внутри.

†††

На следующий день Джисон пришёл в школу с красными глазами и искусанными почти до крови губами. Он не спал всю ночь, считая трещину на потолке. Мысли путались и превращались в белый шум, до боли звенящий в голове. Иногда ему казалось, что он всё ещё стоит там, в ризнице. Что он никогда оттуда не выйдет. Будто эти каменные плиты навсегда остались под его коленями, въелись в кожу и стали его самой сущностью. Ученики сидели по скамьям, перешёптывались, ждали учителя. Хан сел на своё место в третьем ряду, у окна. За стеклом было серое утро, мокрые крыши и лужи на дорогах. Чонсу сидел рядом, он вертел в руках потрёпанную тетрадь. Парень поглядывал на Джисона, потом на дверь и снова на Джисона. Щёки его розовели, губы шевелились – он явно собирался что-то сказать, но никак не решался. — Ты уроки сделал? – спросил он шёпотом. Джисон не ответил. Только чуть повернул голову – не к Чонсу, а к окну, туда, где серая пелена неба сливалась с мокрыми крышами. — Я сделал, – продолжил Чонсу, не сдаваясь. – Вчера до вечера сидел. Домашнее по латыни – ужас, что задали. Я половины не понял, а ты? — Понял, – сухо ответил Хан. — И как? – обрадовался мальчик. – Может, объяснишь? А то я совсем... — Некогда, – оборвал его Джисон. Чонсу замолчал. Помолчал секунд десять и заёрзал на стуле. — Ты какой-то молчаливый в последнее время. – голос его был осторожным, почти робким. Джисон не ответил, демонстративно открывая учебник и игнорируя человека рядом с собой. — Мы же раньше разговаривали, – продолжил он. – Ты рассказывал про молитвы, про жития. А теперь вообще рта не открываешь. Заболел, что ли? — Не болею. — А чего тогда, – Чонсу придвинулся ближе. – Дома что-то случилось? — Ничего. — А с отцом твоим? – не унимался Чонсу. – Вы опять повздорили? Может, поговорить надо с кем? Хан замер. Пальцы сжали тонкие листы в учебнике, почти помяв их. Костяшки побелели. — Не лезь не в своё дело, – сказал он тихо, но в голове уже звенело, тонко и очень навязчиво. — Я же переживаю, – обиделся парень. – Ты бледный, худой, не ешь почти ничего. Ты хоть спишь нормально? — Спать? – Джисон поднял голову. В глазах мелькнуло что-то тёмное, чужое, как будто на секунду оттуда выглянул кто-то другой. – А это тебе зачем знать? — Просто спросил. – растерялся он. Хан ничего не ответил. — Ну и ладно, – Чонсу нахмурился. – Не хочешь – не говори. Но ты мог бы хоть «спасибо» сказать, что кто-то вообще о тебе беспокоится. Ты сейчас ни с кем не разговариваешь. На всех смотришь будто сверху вниз. Думаешь, ты лучше всех? — Лучше, – тихо произнёс Джисон. Слова срывались сами собой, острые, как осколки стекла. – Не всех. Но тебя – точно. Чонсу побледнел. Не так, как Хан, а болезненно, желтовато, с красными пятнами на щеках. Открыл рот и снова закрыл. Слова застряли в горле, не родившись. Он посидел ещё немного, помялся, покусывая губу. Потом протянул руку и положил её Джисону на плечо – легко, по-дружески, как делал сотни раз раньше. Простое человеческое прикосновение, жест утешения, которого Джисон когда-то искал. — Если что-то случилось, расскажи, не держи в себе. – сказал Чонсу тихо. – Что бы ни случилось, я рядом. Прикосновение обожгло. Джисон дрогнул, будто его ударило током. Скинул руку Чонсу и отшатнулся к стене. Глаза расширились, а дыхание сбилось. — Не трогай меня! – голос сорвался. Вышло громче, чем он хотел. Слова ударились в стены класса, отразились эхом, что заставило всех замереть. В классе стало тихо. Все обернулись. Кто-то замер с открытым ртом и переглянулся, кто-то усмехнулся. Чонсу сидел с протянутой рукой, красный как рак. В глазах его было недоумение, обида, страх. — Я просто... – начал он. — Не надо просто! – Хан чувствовал, как внутри поднимается неконтролируемая горячая злоба, сам не понимая, откуда она взялась. Она росла в геометрической прогрессии, брав своё начало с чего-то давно забытого в душе парня. – Не надо меня трогать! Расспрашивать обо всём! Хватит лезть в мою жизнь! — Мы же друзья, Джисон... – голос Чонсу задрожал. — Какие друзья!? – парень почти кричал. – Ты ничего не знаешь, не понимаешь! Ты просто из праздного любопытства расспрашиваешь меня и, когда видишь, что я тебе не отвечаю, продолжаешь это делать, будто специально! Суёшь нос куда не надо! Чонсу побледнел ещё сильнее. Его нижняя губа дрогнула. — Ладно, – тихо произнёс он. – Извини. Джисон тяжело дышал. В груди колотилось, в висках стучало так, что казалось, кровь вот-вот прорвёт сосуды. Он смотрел на парня, на его опущенные плечи, на красные пятна на щеках и руки, которые сжались в кулаки на коленях. Он отвернулся к окну. За стеклом всё то же серое небо, ничем не изменившееся. В классе зашептались. Кто-то тихо засмеялся, нервно и приглушённо. Некоторые смотрели то на Джисона, то перекидывали взгляды на Чонсу, то на дверь, где должен был появиться учитель. Чонсу сидел, уткнувшись в парту, не поднимая головы. Плечи его дрожали от обиды и злости. От того, что человек, которому он безоговорочно доверял, в один миг стал чужим. Дверь открылась. В класс зашёл священник, почти бесшумно. Не в сутане, а в простой тёмной рубашке с белым воротничком, туго обхватывающим его шею. Рукава закатаны до локтя, открывая жилистые предплечья. В руках была потрёпанная Библия с множеством закладок, напоминающих витражи в церкви. Он остановился у порога, оглядел класс медленно, как пастух, пересчитывающий овец. Взгляд скользнул по лицам, равнодушно и спокойно – по красному Чонсу, замершим одноклассникам, по тем, кто ещё не успел спрятать усмешку. И задержался на Джисоне. Сердце, которое ещё минуту назад колотилось в бешеном ритме, пропустило удар. Мир за окном перестал существовать, растворился в серой пелене, остались только глаза – тёмные и глубокие. — Здравствуйте, дети, – голос прозвучал низко и тепло. Он разлился по комнате, заполняя каждый угол. Класс затих окончательно. Даже те, кто шептались, замолкли. Священник был редким гостем в школе – обычно уроки вёл старый дьякон. Его появление означало что-то необычное, может, праздник, а может, беду. — Здравствуйте, Отец, – ответили все хором. Голоса слились в один, ровный и покорный. Мужчина прошёл к учительскому столу, положил Библию на край. — Пак Сонджэ нездоровится, – начал он. – Сегодня я проведу урок вместо него. – он помолчал, снова оглядывая ряды. Взгляд его был спокойный, но в нём чувствовалась сталь. – Что здесь случилось? Я слышал крики. Он посмотрел на Чонсу – тот всё ещё сидел, уткнувшись в парту. Потом на Джисона, взгляд задержался чуть дольше, чем следовало. С задней парты кто-то выкрикнул, не сдержавшись: — Да они поругались! Чонсу с Джисоном. Чонсу его трогал, а Джисон закричал. — Не трогал я, – буркнул юноша, не поднимая головы. Голос его был глухой и придавленный, как у того, кто уже сдался. – Я просто... — Просто что? – внимательно наблюдал за ним священник. Показывая всем видом, будто он уже знает ответ, но хотел услышать своими ушами. Чонсу поднял лицо. Щёки его были красными, а глаза на мокром месте. Он выглядел потерянным, как наказанный ребёнок по несправедливости. — Я просто хотел его утешить, – сказал он тихо. – Он в последнее время сам не свой. А он... – Чонсу замолк, махнул рукой. Мужчина кивнул, не меняя выражения лица. Ни осуждения, ни сочувствия в его взгляде не было, только спокойствие, профессиональное принятие. Потом перевёл взгляд на Джисона. Парень чувствовал этот тяжёлый липкий взгляд. — Джисон, – улыбнулся он, и голос его заметно стал мягче, почти ласковым, каким обычно обеспокоенные отцы разговаривают с больным ребёнком. – Ты хочешь что-то сказать? Хан покачал головой, в горле пересохло, а слова застряли в груди, не находя выхода, из-за чего он не мог говорить. — Хорошо, – произнёс священник. В его глазах мелькнуло что-то похожее на удовлетворение или, может, одобрение, Джисон не мог разобрать. – Тогда начнём урок. Но сначала давайте успокоимся. Все. И ты, Чонсу, тоже. Мальчик кивнул, вытер глаза рукавом и шмыгнул носом. Священник открыл Библию, нашёл нужную страницу. Его длинные пальцы с аккуратными ногтями перелистывали страницы медленно, почти торжественно. — Сегодня поговорим о послушании. – сказал он. – О том, что значит быть верным. Даже когда трудно и больно. Мужчина смотрел на класс, но Джисон ощущал, что каждое слово предназначалось ему. Каждая пауза и каждый вздох. Взгляды их пересекались раз за разом, пока священник смотрел, парень тут же прятал глаза в учебник, краснея до корней волос. Краем глаза наблюдая, как Отец незаметно посмеивался с этой глупой неловкости. — Читаем Книгу Бытия. – продолжил он. – Авраам и Исаак. Священник читал медленно, с расстановкой. Голос его звучал ровно и спокойно, как вода в горном ручье – переливался, журчал и успокаивал. Но каждое слово было камнем, падающим в эту же воду; оно расходилось кругами, меняло что-то внутри и трогало то, что Джисон пытался спрятать. Он слушал и смотрел на шевелящиеся губы мужчины, на длинные ресницы, которые иногда поднимались и возвращали его взгляд, будто показывая, что он читает только Джисону. Для него одного. В этом пустом классе, среди других учеников, он был единственным, кого видел священник. От этих мгновений сердце в груди билось быстрее, уходя почти в пятки и обратно к горлу, заставляя забыть, как дышать. — И взял Авраам дрова для всесожжения, и возложил на Исаака, сына своего, и взял в руки огонь и нож, и пошли оба вместе. Священник поднял глаза от книги. Осмотрел класс, проверяя, все ли слушают. Взгляд скользнул по лицам и снова задержался на Джисоне. — Что значит быть послушным? – спросил он. – Кто ответит? Класс молчал. Кто-то опустил глаза. Чонсу рядом заёрзал и покраснел. — Джисон, – произнёс мужчина. – Ты знаешь. Это был не вопрос, а будто утверждение. Он знал уже ответ, но хотел, чтобы парень его произнёс. Для всех. И для него. Джисон поднялся, ноги дрожали мелко и противно. Он чувствовал, как кровь начинает приливать к щекам. — Быть послушным... – начал он. Голос зазвучал неуверенно, но он заставил себя говорить дальше, выравнивая речь. – Значит доверять, даже когда не понимаешь. Даже когда страшно. Потому что тот, кто ведёт, знает лучше. Священник удовлетворённо кивнул, а на его губах скользнула еле заметная полуулыбка. — Хорошо. Садись. Хан сел. Внутри всё горело от стыда вперемешку с гордостью. Отец продолжил читать. — И простёр Авраам руку свою и взял нож, чтобы заколоть сына своего. Но Ангел Господень воззвал к нему с неба и сказал: «Не поднимай руки твоей на отрока и не делай над ним ничего. Ибо теперь Я знаю, что боишься ты Бога и не пожалел сына твоего, единственного твоего, для Меня». Джисон внимал каждому слову. Каждая буква врезалась в память. — Исаак не был принесён в жертву, – сказал священник, закрывая Библию. – Господь остановил руку Авраама. Но Исаак был готов. И это главное. Не жертва, а готовность. Послушание и вера. Он помолчал некоторое время, позволяя словам осесть и прорасти в душах присутствующих. — Урок окончен. – произнёс он. – Помните: послушание – это не слабость, это сила. Сила доверять. Класс зашелестел сумками. Ученики начали собираться, спеша на перемену. Джисон сидел, не в силах пошевелиться. Внутри всё горело от странного тепла, которое разливалось под рёбрами и заполняло пустоту, превращая её во что-то другое. — Джисон, – позвал мужчина, когда все уже выходили. – Останься. Он поднял голову. Священник вышел из-за стола, подошёл к парте. Каждый его шаг отдавался в груди парня глухим стуком. — Ты понял, о чём я говорил? – спросил он тихо. Голос был почти шёпотом, предназначенным для них двоих и стен, которые хранят тайны. — Да, Отец, – ответил Хан. — Хорошо, – мужчина подошёл ближе, положил руку ему на плечо. Джисон не отшатнулся, он замер, как кролик перед удавом, ощущая тяжесть. – Приходи сегодня во время последнего урока. — Но... что мне сказать учителю? – Джисон растерялся. Священник улыбнулся. Улыбка мягкая, почти нежная, пробрала парня до мурашек. — Ничего не нужно говорить, – сказал он. – Я предупрежу, что ты помогаешь мне разобрать старые книги. Он не будет против. — Но нельзя же... – начал Хан. — Ты говорил о грехах, что гложут по ночам, – продолжил он, наклоняясь всё ближе. — Об очищении. А ты боишься пропустить урок? – он с сожалением усмехнулся, в глазах мелькнуло разочарование. – Истинная вера требует жертв, Джисон. Что для тебя важнее: правила или душа? Юноша опустил глаза. — Душа, – прошептал он. — Ты идёшь на исповедь к Богу. Разве это грех? — Наверное, нет... – неуверенно ответил Джисон. — Конечно, нет, – голос мужчины стал мягче. – Господь видит твоё сердце. Школьные правила – это дела человеческие. А Бог выше людей. Джисон поднял глаза, взгляд напротив был тёплым и обнадёживающим, как у отца, чей сын вернулся после долгого отсутствия. — Но вдруг... – начал Хан. Мужчина ласково приложил указательный палец к губам парня. Тёплый и пахнущий ладаном. — Бог прощает тех, кто искренне стремится к прощению, идя на жертвы. – прошептал он почти в ухо. – Только никому не говори, их вера ещё слаба. Это будет нашим с тобой секретом. – священник улыбнулся и убрал руку с лица Джисона. Он выпрямился и пошёл к двери. На пороге обернулся. — Увидимся, Джисон. Дверь закрылась, а парень остался один в пустом классе. Он встал, взял сумку и вышел в коридор на ватных ногах. Парень повернул к библиотеке. Школа гудела, как потревоженный улей. Перемена только началась, и ученики высыпались из классов, бегая к выходу и толпясь у стены, листая учебники перед контрольными. Голоса сливались в один сплошной звонкий шум. Пахло сыростью и жареным луком из столовой. Джисон шёл медленно, почти лавируя между учениками, не глядя по сторонам. Кто-то задел его плечом, но он даже не заметил, погрузившись в свои мысли. Книга, что лежала на дне сумки уже три дня. Старая, в потрёпанном переплёте и с выцветшими буквами на корешке. Он должен был сдать её ещё в понедельник, но всё время забывал. На некоторых страницах остались следы от его пальцев, а на полях – бледные карандашные пометки, которые он делал ночью, перечитывая отдельные абзацы при свете свечи. Библиотека оказалась пустой. Тишина стояла плотная. Столы были пусты, а стулья задвинуты. Только за дальним столом, уткнувшись в бумажку, сидела старая госпожа Ан – сгорбленная, да в очках на цепочке. Она подняла голову, когда Джисон вошёл, посмотрев на него поверх своих стёкол. — А, Хан, – сказала она скрипучим голосом. – А я уж думала, что книга сгинула в твоей сумке навечно. — Извините, – тихо ответил парень, протягивая книгу. — Извините, извините, – проворчала библиотекарша, принимая книгу и вертя её в руках. – Вечно вы, молодые, всё на последний момент оставляете. А книга-то... Она поднесла её к глазам, читая название и проглаживая потрёпанный корешок. — «О подражании Христу», – произнесла вслух. – Непростая для твоего возраста. Понял хоть? Она смотрела на него поверх очков – цепко и будто изучала. Джисон почувствовал себя неуютно от одного взгляда. — Понял, – сказал он, опуская глаза. — Ну-ну, – хмыкнула женщина. – Слишком молодой для таких книг. Смотри, не зачитывайся. Святость-то она не в книгах. Хан не знал, что ответить. Кивнул и попятился к выходу. — Заходи ещё, – бросила она ему в спину. – У меня есть кое-что ещё для тебя. — Обязательно, – сказал Джисон и выскользнул в коридор. Он выдохнул. Странная женщина. Парень прислонился к стене на секунду, закрывая глаза. Он пригладил волосы, пытаясь прийти в себя. Голоса вокруг стали громче, отдаваясь в ушах навязчивым шумом. Всё сливалось в один сплошной гул, от которого хотелось зажать уши и зажмуриться. Он выпрямился, поправил воротник рубашки и направился к выходу. Прохладный, влажный воздух, пахнущий мокрой землёй и увядающими листьями, ударил в лицо. После душного коридора он оказался почти сладким. Джисон сделал глубокий вдох, пытаясь вытолкнуть из лёгких запах старых книг и свеч. Тучи расходились, а в их разрывах проглядывала бледная голубизна. Мальчишки играли в мяч. Хан увидел их сразу – человек пять-шесть бегали по мокрому асфальту, кричали, смеялись и толкались. Мяч стучал о стену, отскакивая, падал в грязь. Кто-то из них, низенький коренастый парень с закатанными рукавами, закричал: «Г-о-о-ол!» – остальные засмеялись. Джисон смотрел на них и чувствовал, как между ними с каждой секундой росла невидимая стена. Он обошёл крыльцо и сел на ступеньки, находившиеся у стены, где редко кто ходил, подальше от всех, и уставился в землю. — Здесь занято? Джисон поднял голову. На верхней ступеньке стоял мальчик. Маленький, худой, с большими тёмными глазами, в которых почти постоянно читался страх. Или, может, тихая застенчивость. Это был Юнхо. Он выглядел младше своего возраста, хрупкий, с тонкими руками и рубашкой, которая явно была ему велика. Тёмные, взлохмаченные волосы падали на лоб. — Нет, – ответил Хан. Юнхо сел рядом, осторожно и на самый край ступеньки, будто боялся, что его сейчас прогонят. Помолчал, покусывая губу. В руках он держал потрёпанную тетрадь, явно не для уроков, а просто чтобы было чем занять руки. Пальцы его теребили край обложки, и Хан заметил, что его ногти обкусаны до мяса. — А ты почему здесь? – спросил он тихо. – Там все играют. — Не хочу никого видеть, – честно ответил Джисон. Юнхо кивнул, будто это было самым нормальным объяснением в мире. — Я тоже иногда так делаю, – сказал он. – Когда слишком много людей, в голове становится... ну, тесно. – он помолчал. – Не очень люблю шум. Джисон посмотрел на него. Мальчик говорил серьёзно и почти по-взрослому. В его глазах не было ни капли осуждения. На конце двора мяч снова ударился о стену. Ребята громко выругались. — А ты почему не играешь? – спросил Юнхо. — Не хочу. — Потому что думаешь? Джисон не ответил. — Я тоже много думаю, – продолжил Юнхо. – Иногда даже на уроках. Учительница говорит: «Юнхо, о чём ты думаешь?» А я не могу объяснить. Просто вот думаю о разном. Пальцы его нервно дрожали. — Ты часто молишься? – спросил он вдруг. — Да, – ответил Джисон. — А я не умею, – признался Юнхо. – Ну, то есть я умею, – запнулся мальчик. – Слова знаю, но не чувствую ничего. Вот стою, шевелю губами, а внутри пусто. Мать говорит, что это от недостатка веры. А я сам не понимаю. Он опустил глаза и замолчал. Джисон заметил, как его плечи поникли, будто тяжёлый разговор взвалился на них разом. — Твоя мать часто говорит тебе, что ты недостаточно хорош? – спросил Джисон. Юнхо поднял голову. В глазах мелькнуло удивление, он явно не ожидал такого вопроса. — Она просто хочет, чтобы я был лучше, – сказал он. – Мама устаёт, она работает много. Он помолчал немного, теребя край тетради. — У меня есть сестра, – начал Юнхо. – Старшая. Хан замер. — Её зовут Сонхи. Она больше не верит. — Не верит во что? – спросил Джисон, хотя знал ответ. — В Бога, в церковь, во всё это, – Юнхо махнул рукой в сторону церкви, которая виднелась за забором. – В один день сказала матери, что не пойдёт на службу. Что встретила человека и хочет жить по-другому. Он сжал пальцы. Тетрадь смялась. — Мать выгнала её. Сказала: «Ты мне больше не дочь» и заперла дверь. – он помолчал. – Сонхи тогда шестнадцать или семнадцать было, не помню точно. — И она ушла? — Ушла, – Юнхо кивнул. – Сначала жила у подруги, потом перебралась в город, устроилась на работу и вышла замуж. Я видел её мужа один раз, он добрый. Не ходит в церковь, но добрый. Джисон смотрел на его худые плечи, на глаза, в которых стояли слёзы, но он их не показывал. — А что случилось до этого? – спросил Хан. – Почему она перестала верить? Юнхо поднял глаза. — Не знаю, – ответил он. – Сонхи не говорит. Я спрашивал, а она молчит или переводит разговор. Сказала лишь: «Я не могу больше делать вид, я устала». — Делать вид? – переспросил Хан. — Да. А что это значит, так и не объяснила. Джисон посмотрел на него. Дрожащие пальцы и сжатые губы, глаза, которые смотрели в землю, потому что смотреть на собеседника было слишком больно. — Ты боишься, – сказал Хан. Не спросил, а утвердил. — Боюсь, – тихо ответил Юнхо. – Не того, что меня выгонят. А того, что я тоже... устану. Перестану верить. А без веры кто я? Джисон не ответил. Он знал этот вопрос. И задавался им каждую ночь, не смыкая глаз. — Она иногда приезжает, – продолжил мальчик. – Раз в месяц, иногда реже. Мы разговариваем, она рассказывает про жизнь в городе и даёт мне сладости. – он тепло улыбнулся. Хан хотел что-то сказать, но Юнхо перебил. — Я не знаю, почему она так решила, но я буду молиться, чтобы узнать, кто я. Мама говорит, Бог слышит тебя, я надеюсь, что это правда. — Молитва не всегда приходит сразу, иногда нужно время, – произнёс тихо Джисон. Юнхо поднял голову. В глазах его загорелся слабый, робкий свет. — Правда? — Правда. — Ты говоришь прям как священник, – улыбнулся Юнхо. – Ты поэтому к нему ходишь? Хан замер, его тело прошибло током от макушки до пят. — Что? — Я видел, – сказал мальчик. – Ты заходишь в ризницу после уроков. Я иногда остаюсь в церкви поставить свечку и тебя вижу. Он сказал это просто, без намёка. Джисон сжал пальцы, а в горле пересохло. — Хожу, – ответил он. – Он помогает мне с уроками. — А-а, – кивнул Юнхо, и лицо его просветлело. – А я думал, ты исповедоваться. Я тоже хочу исповедоваться. Мать говорит, что нужно, а я боюсь. Это страшно? — Нет, – сухо ответил парень, будто пытаясь наврать самому себе. — Я когда его вижу, ну... священника, – мальчик запнулся, подбирая слова, – мне становится спокойнее. Он говорит, что Бог любит всех, даже тех, кто сомневается. Джисон смотрел на его доверчивые глаза, на надежду, что светилась в них, такая чистая и слепая. Он оглядывал его тонкие руки и хрупкое тело, будто сравнивая со своим. Обдумывал диалог про веру. Большие наивные глаза, пухлые губы, которые краснели от каждого его укуса. Рубашка, что была велика, только подчёркивала его миниатюрность. Слова ударили неожиданно, остро, как заноза, которую не видно, но чувствуешь каждым движением. Джисон ощущал всем нутром, как в груди разрастается холодная пустота, в которой, как на дне колодца, шевельнулась острая, беспомощная злость на грани тошноты. Он смотрел на Юнхо и больше не видел того, кто ищет утешения. Он видел соперника, и только того, кто вдруг сможет заменить его. Если Хан и дальше будет плохо стараться. Но если Джисона заменят, он больше не будет знать, кто он. Если Бог отвергнет его. Пока священник считал его избранным, Джисон ощущал себя таким, но что, если этому есть конец? Что будет тогда? Ему дали шанс проститься, искупить все грехи и спать по ночам, не думая ни о чём, но с каждым днём мыслей только прибавлялось, будто он свернул с пути и шёл в обратную сторону. Или же это, наоборот, осознание, что приходит, когда Бог тебя замечает? Ноша, которую несут все святые. От мыслей, что снова заполнили голову, стало дурно. Он безуспешно сравнивал человека рядом с собой, понимая, что проигрывает в этом собственно придуманном кастинге. — Ладно, мне пора. Парень поднялся, отряхнул штаны. — Мне тоже, – сказал Юнхо, вскакивая со ступенек. – У нас сейчас арифметика. А ты не переживай, всё наладится. Джисон кивнул, даже не возвращая взгляд на собеседника. Мальчик побежал к школе, обернулся на бегу и махнул рукой. Хан стоял, глядя ему вслед. Провожая взглядом тёмную фигурку, что становилась меньше, растворялась в сером свете дня и исчезла за дверью. Он не чувствовал облегчения, даже жалости к мальчику младше себя. Только горечь и злость на Юнхо, сам не понимая почему, если тот даже не собирался его выводить из себя. Он поправил воротник и направился к церкви. Ощущая, как каждая клеточка его тела горит. Разгораясь ещё в больший огонь. Ноги неслись сами по себе, быстрее, чем следовало. Джисон переступил порог. В церкви было тихо, но не пусто. У левого придела, перед иконой Богородицы, стояла на коленях старуха в чёрном платке, та самая, что всегда молилась за упокой. Она не обернулась и не подняла головы, только старые пальцы перебирали чётки. В дальнем углу, у свечного ящика, возился дьякон, он переставлял подсвечники и поправлял огарки. Хан огляделся. Священника не было. Он прошёл к алтарю, заглянул за колонну. Тоже оказалось пусто. Подошёл к боковой двери – той, что вела в ризницу. Приоткрыл. Там было темно и пахло старыми книгами. — Отец? – позвал он тихо. Никто не ответил. Старуха у иконы не подняла головы, а дьякон всё также продолжал возиться со свечами. Джисон закрыл дверь. Он подошёл к Пак Сонджэ, замялся, не зная, как спросить. — Дьякон Пак... – начал он и запнулся. – А отец сегодня будет? Дьякон поднял голову. Слепые и мутные глаза смотрели куда-то сквозь Джисона. — Ась? – переспросил он скрипучим голосом. — Священник, – повторил Хан громче. – Он здесь? — Нету, – буркнул старик. – Уехал. Хан замер. — Куда? — В город, по делам, – кряхтя, повернулся к Джисону. – Ты чего ищешь-то? — Я... – юноша не знал, что сказать. – Мне нужно было спросить. — Спросишь завтра, – отрезал дьякон и отвернулся, давая понять, что разговор окончен. Джисон ощутил невесомое чувство предательства. Они же договаривались встретиться, так почему он так поступает? Старуха у иконы перекрестилась, поднялась с колен и заковыляла к выходу. Парень поднял глаза на иконостас, с которого утомлённо смотрела Богородица. Он не выдержал этого взгляда и вышел из церкви. Проходя по школьному двору, он ощущал, как пустота внутри него заполняет собой всё. Пение птиц только противным звоном отдавалось в ушах. А каждый громкий звук на улице лишь раздражал с каждым шагом по пути в школу. Он вернулся сюда, когда уроки уже шли. Коридор был пуст, из-за закрытых дверей доносились приглушённые голоса учителей, такие сонные и монотонные. Джисон не пошёл в класс. Ноги сами свернули к лестнице, проходя мимо знакомых кабинетов, он остановился у двери музыкального класса. Ручка поддалась без скрипа. Внутри было темно, только через задёрнутые шторы пробивалась узкая полоса света, она падала на пол дрожащей линией. В комнате пахло старыми нотами и, может, воском, которым натирали паркет. Его взгляд обратился к пианино, что стояло у стены. Тёмное, с пожелтевшими клавишами. Джисон медленно подошёл и сел на табурет. Он аккуратно, почти нежно провёл пальцами по холодной и гладкой деревянной крышке, в некоторых местах покрытой тонким слоем пыли. Единственный блик с окна отражался на глянцевом инструменте. Он откинул крышку, открывая вид на клавиши, которые блеснули в полумраке. Которые он знал наизусть. Хан не играл несколько дней, беспокоясь о том, что его навыки могли пострадать за это время. Он положил ладони и замер. Внутри всё горело пустым и голодным огнём, который нечем было затушить. Слова, сказанные сегодня после урока, взгляд священника и его обещание. Джисон закрыл глаза и начал играть. Мелодия полилась из-под его ладоней, плавная, как вода. Он играл негромко, с отголосками печали. Не было слов или названия, но он играл её так, будто она всегда жила в его пальцах и ждала своего часа. Это была не та музыка, которой его учили в школе. Не гимны и не хоралы. Это было что-то своё, полностью описывающее всё внутреннее устройство Джисона; с каждым нажатием на клавиши ему становилось легче. Он чувствовал, как освобождается от тяжёлого груза на своих плечах, который, казалось, недавно готов был раздавить его, как букашку. Мелодия становилась громче и настойчивее, будто он всё ещё не отпускал шанса связаться с кем-то через неё, может, кто-то услышит его слова. Он не услышал, как открылась дверь. Но почувствовал, что воздух в комнате изменился, стал тяжелее; он открыл глаза. — Я искал тебя. Низкий голос, тёплый, почти ласковый. Джисон вздрогнул, его руки замерли на клавишах, и музыка резко оборвалась, как обрезанная струна. Священник стоял перед ним, в простой тёмной рубашке с закатанными рукавами. Он выглядел обычным человеком. Таким чужим, но одновременно чувствовалась связь между ними, если бы кто-то сейчас их увидел со стороны. Джисон гулял глазами по лицу и телу священника, он не мог вымолвить ни слова. Сердце колотилось громко, доходя до кончиков пальцев, всё ещё лежащих на клавишах. — Ты не пришёл, – сказал мужчина, делая шаг к парню. — Я... – начал он и замолк. Слова застревали в горле. – Я искал Вас. В церкви Вас не было. Мужчина слегка улыбнулся. — Я был в городе, – ответил он. – Вернулся раньше и ждал тебя. Начался последний урок. Он говорил спокойно, без упрёка, но в его голосе слышалось что-то похожее на разочарование. — Я пришёл бы, – выдохнул парень. – Но не знал, где Вы. Священник подошёл ближе. Его шаги тихие, почти бесшумные. — Не нашёл? – спросил он, останавливаясь у пианино. — Нет, – прошептал Хан. – Не нашёл. Он поднял глаза. Священник смотрел на него сверху вниз, спокойно и тепло, чуть насмешливо, но это было не так заметно. — А потом? — Потом я пришёл сюда, – Хан опустил глаза на клавиши. Мужчина промолчал и сел на табурет рядом, их плечи коснулись друг друга, придвинувшись ближе, он ощутил чужое бедро. — Ты хорошо играешь, – начал он тихо. – Я слышал, когда шёл по коридору. Нашёл тебя по звуку. Парень почувствовал, как кровь приливает к щекам, а уши розовеют. Пальцы на клавишах немного дрогнули. — Это просто так. Без нот. — Знаю, – мужчина улыбнулся краешком губ. – Поэтому и красиво. Он протянул руку и накрыл пальцы Джисона своими, тёплыми и сухими. Хан замер. — Чего ты боишься? – спросил он, будто читая парня, как книгу. Джисон поднял глаза на мужчину. Его взгляд был тёплым, в нём отражалось ожидание. — Что Вы уедете, – прошептал юноша. – И не вернётесь. Священник почти беззвучно усмехнулся. Он убрал руку, встал и подошёл к окну, отдёрнул штору. Не полностью, только так, чтобы лучи солнца захватили лицо парня перед ним. Серый свет выхватил из темноты пианино и ноты, забытые на пюпитре, и горящие глаза Джисона. — Иди сюда, – сказал мужчина, приглашающе расставив руки по сторонам. Джисон встал на дрожащих ногах, но заставил себя пройти и остановился в шаге от мужчины. — Ближе. Он сделал шаг, голова закружилась от того, насколько близко он был. Парень мог слышать ровное дыхание над своим ухом. — Ты хотел меня видеть, – произнёс мужчина, поднимая ладонью подбородок Хана. – Я здесь. Что дальше? Джисон не знал, что ответить. Внутри всё горело, то ли от страха, то ли от надежды, что ему нравится это. Если честно, он уже ничего не понимал. Его часто посещали греховные мысли, связанные с мужчиной напротив, но, когда они воспроизводились в реальность, он не чувствовал того, что было в голове. Лишь стыд и отвращение к себе преследовали его, куда бы он ни пошёл. — Я не знаю, – прошептал Хан. Священник поднял голову Джисона выше, заставляя смотреть прямо в глаза. — Знаешь. Парень смотрел в его тёмные, глубокие, как колодец, глаза и тонул в них, будто там было бесконечное дно, затягивающее с каждой секундой. Мужчина наклонился к его лицу, от чего пробежали мурашки. Их губы соприкоснулись, парень закрыл глаза, так как ему казалось, что он готов был упасть прямо сейчас. Сухие губы стали влажными от стимуляции, он пытался ответить на поцелуй, но так неумело лишь повторял за движениями мужчины. Чужой язык вторгся в рот и облизал стенки вокруг, почти дотянувшись до горла. Джисон задыхался и жадно хватал воздух носом. Пока вторая ладонь нежно поглаживала его щёку. Когда мужчина отстранился, он посмотрел на дрожащего парня, на его влажные приоткрытые губы и улыбнулся. — Это твой первый поцелуй? Джисон смутился и опустил взгляд. — Да, – прошептал он. Глаза мужчины напротив, казалось, стали ещё темнее. Он смотрел на парня, как зверь на добычу. Это будоражило, но одновременно и пугало. Священник улыбнулся и, снова приблизившись к парню, облизал его губы. Джисон раскрыл рот и поддался вперёд. Чужая рука переместилась на спину, закрадываясь под рубашку мальчика, сначала нежно поглаживая, поднималась до его затылка и с грубым надавливанием опустилась ниже копчика. Пробежали мурашки, голова закружилась, а ноги обмякли. Мужчина начал расстёгивать рубашку парня, одновременно поглаживая и сжимая волосы на голове, оттягивая их назад. Он придавил Хана к стене своим телом. Джисон ощутил, что начинает падать на ровном месте, так как его ноги согнулись. Священник подхватил его руки и обвил вокруг своей шеи. — Не бойся, – прошептал он в открытые губы. Мужчина пошёл на него, от чего Хан споткнулся и упал на банкетку позади него. Священник навис над ним и медленно расстегнул брюки парня, они упали на пол. Джисон поднял голову, чтобы посмотреть, что происходит, но мужчина накрыл его губы своими, грубо посасывая их. Парень ощущал, как что-то твёрдое касается его ягодиц, решительно прижимаясь к ним всё сильнее. Когда его трусы были сняты, он резко прикрыл непристойное место, сгорая от стыда. Священник ухмыльнулся от этого действия и одним движением поднял руки парня вверх, прижимая своими. Джисон не мог двинуться под чужим тяжёлым телом. Он задыхался, хотя мужчина больше не проникал в его губы. Он задыхался от стыда и отвращения, что сейчас с ним происходит. Особенно сильно он ощутил это чувство, когда крайняя плоть дотронулась места, которое уже инстинктивно заболело от одного прикосновения. Он зажмурил глаза, из которых выступили слёзы, и глубоко вдохнул, зная, что сейчас будет очень больно. — Не бойся, – вдруг прошептал кто-то голосом, которого здесь не было. – Это не больно. Образ родного отца неожиданно вспыхнул в голове, так отчётливо и ярко, что Джисон раскрыл глаза. Но, увидев вблизи капли пота, что скатывались со лба другого мужчины над собой, быстро зажмурил их. К сожалению, ничего не помогло. Закрывая глаза, он видел отца, а открывая – священника. Джисон хотел крикнуть, но просто не мог, не мог деть свой взгляд куда-то, где бы его не преследовали эти образы. Они догоняли его везде. В его тело резко вторгся человек над ним, боль пронзила всё тело, отдаваясь тягуче по позвоночнику и всей спине. Мужчина начал двигаться, и когда казалось, что все его внутренности разрываются от боли, это было не конечной точкой. С каждым толчком она проходила всё дальше и глубже, его желудок застонал. Казалось, что проникали в открытую рану, дотрагиваясь до кишечника, почек и выше. Он ощущал боль даже в горле. Похоже, парень готов был вырвать прямо сейчас, но сдержался. Слыша тяжёлое дыхание над собой, которое проникало в его уши, звенело в голове и больно дотрагивалось до самого мозга, витало там и вылетало из другого уха. Больно. Больно. Больно! Кричал Джисон, но, похоже, так и не открыл рта, поэтому человек, который делал это с ним, не услышал ничего и продолжал вдалбливаться в его тело. Сильная тяжесть резко ощутилась, так будто что-то порвалось внутри. Боль разрасталась с новой силой, не собираясь заканчиваться, и он ощутил что-то горячее и влажное в том месте, которое болело больше всего. Он не осмеливался открыть глаза, чтобы узнать, что это. Но мужчина сделал это за него. Он провёл рукой, когда Хан прищурился, то увидел на его ладони багровые следы, похоже, это была кровь. Ужаснувшись, он зажмурился, но священника это никак не остановило; после нескольких таких же толчков мужчина взобрался на грудь парня. — Открой рот, – тяжело дыша, приказал он. Хан не открывал глаза, он только выполнил, что ему сказали, и ощутил плоть во рту, которая после нескольких толчков заполнила рот Джисона горячей, тягучей жидкостью. — Глотай. – сказал он. Мужчина сжал горло мальчика, чтобы ощутить, как тот проглатывает всё содержимое до капли, как ему приказали, и ухмыльнулся. Он вытер остатки с уголков его губ и, застегнув пряжку ремня, отстранился. Джисон открыл глаза и заметил, как мужчина небрежно вытерал уже почти засохшую кровь с его ягодиц. — Ты хорошо потрудился сегодня. – он прогладил пряди парня, приводя их в порядок. Хан не мог подняться некоторое время, его спина просто не позволяла это сделать. Будто его избили и выпотрошили все внутренние органы. Он надел брюки и сел, придерживаясь руками о стул, чтобы полностью не касаться сиденья. — Мне уже пора, – священник поправил рукава на рубашке. Движения его были будничными, будто он просто закончил разговор. – Урок скоро закончится. Джисон лежал на банкетке, глядя в потолок. Рубашка была расстёгнута и задрана, брюки кое-как натянуты, но сил застегнуть их полностью ещё не хватило. Он не пошевелился и не ответил ничего. Слышал лишь, как шаги священника затихли в коридоре. «Я должен встать», – подумал он, но тело не слушалось. Откуда-то издался насмешливый свист. Парень резко поднялся, боль током пронзила всё тело, но он не подал вида. Джисон огляделся и заметил, как в открытое окно влез наглый парень. Это был тот самый Ли Минхо. Хан резко затянул рубашку вокруг себя, пряча руками тело. Минхо оглядел его внешний вид и усмехнулся. — Чего не играешь? – с насмешкой спросил он. – Я тут издалека шёл на прелестную мелодию, но, похоже, она уже прекратилась. – с неестественной печалью он шмыгнул носом, будто очень сильно расстроен. Джисон нахмурился. Опять этот наглец не вовремя, как всегда. — И как давно ты тут? — Говорю же, на мелодию пришёл, – улыбнулся он. Хан ничего не понимал. — В смысле на мелодию, я уже несколько минут как не играю. – будто ничего не происходило до этого, сказал Джисон. В отличие от Минхо, его актёрская игра была гораздо лучше. Минхо рассмеялся на эти слова. — И не стыдно такое в церковном дворе делать? Джисон остолбенел, неужели он понял, что здесь было со священником? Он мог лишь догадываться, что именно видел Ли. — Ты о чём? – непонимающе поднял брови Джисон, ощущая, как его уши краснеют. Минхо кивнул на его полурасстёгнутую рубашку. Хан начал судорожно застёгиваться, но его дрожащие ладони плохо справлялись с несчастными пуговицами на одежде. — Это не то, что ты подумал. – чётко сказал Джисон. — Жарко стало? – улыбнулся Ли. В его глазах не было осуждения, только лишь озорство и пробудившийся интерес. Вероятно, до этого Минхо считал его до ужаса скучным парнем, неоспоримо следовавшим за Богом и ничего не знающим, кроме молитв. Похоже, единственное, о чём он сейчас жалел, было то, что он не прибежал раньше, чтобы увидеть всё своими глазами и посмеяться от души над ним. Всё это казалось забавным, если не знать, что произошло на самом деле. — Так ты будешь играть? Он всё стоял у окна и смотрел на Джисона с лёгкой, почти ленивой усмешкой. — У тебя талант, жалко будет, если пропадёт. — Отстань, – буркнул Джисон, застёгивая последнюю пуговицу. Минхо пожал плечами, подошёл к пианино и без спроса сел на банкетку рядом с Ханом. Табуретка скрипнула, от чего он тут же напрягся. Осторожно Ли что-то пробормотал и чуть приподнялся, оглядываясь. Джисон проследил за его взглядом. На деревянной обивке банкетки темнело влажное пятно. Багровое и ещё не засохшее. Хан смотрел на него и не мог вымолвить ни слова. В голове снова зашумело. — Поранился? – Минхо опустился обратно. — Что? – переспросил Джисон, даже не надеясь, что голос прозвучит ровно. — На пианино заусенец, наверное. – Ли пожал плечами. – Пальцы поранил? Джисон смотрел на него и не верил, что он так обыденно говорит про вещи, которые происходили недавно. Что, заметив кровь, он почти никак не отреагировал. — Да, – сказал он, потому что нужно было ответить что-то. – Острый заусенец. Минхо посмотрел на его руки – дрожащие и с обкусанными ногтями, без капли крови. — Видно, – усмехнулся он. – Сильно поранился. Хан спрятал руки за спину. Минхо кивнул и ничего больше не сказал на это. Только убрал взгляд и положил свои ладони на клавиши. — Научи меня играть, – попросил он вдруг. – Хотя бы одну ноту. — Что? — Научи. Ты красиво играешь, я такого никогда не слышал. – Минхо повернулся к нему, в его тёмном взгляде Джисон смог разглядеть свои напуганные глаза, смотрящие на парня напротив. Хан резко отвёл взгляд, отворачиваясь. Скорее, пугаясь своего отражения в чужих глазах. — Обойдёшься, – бросил он. – Мне пора. — Куда? – взбодрился Минхо, почти подпрыгивая. Джисон поднялся, но ноги до сих пор предательски дрожали, не позволяя встать ровно. Он едва удержался на ногах благодаря Минхо, который мгновенно подхватил его и осторожно, почти невесомо подставил руку. Хан на секунду почувствовал тепло на своей талии, и тут же оно исчезло. Ли отдёрнул руки, будто обжёгся. — Не падай, – буркнул он, отступая на шаг. – Синяков не хватало. Джисон выпрямился, не глядя на него, он поправил воротник. — На базар мне надо, – ответил парень, чтобы поскорее прогнать странное чувство от атмосферы вокруг. – Завтра Усекновение главы Иоанна Предтечи. Траурный день, мать велела купить рыбы, свечей и хлеба. — Какого ещё дня? – Минхо нахмурился. – Святого какого-то? — Иоанна Предтечи. Его казнили, это траур. — А-а, – протянул Ли без особого интереса. – Ну траур так траур. Я с тобой. Рыбу люблю, особенно чужую. – легко сказал он. Джисон вернул взгляд на юношу. Оглядывая его потрёпанные вещи и взъерошенные волосы. Будто примеряя, подходит он к нему в пару для появления на людях или нет. — Не надо со мной, – устало ответил Хан. Заметив на себе оценивающий взгляд, Минхо с улыбкой произнес: — Клянусь, буду держаться на несколько шагов позади. – он смотрел на Джисона глазами, которые будто просили милостыню, но никак не разрешение пойти вместе на рынок. Хан вздохнул и поплёлся к выходу. Вспомнив, что урок скоро закончится и его смогут заметить в коридоре, он последовал за Минхо, который спрыгнул с окна на траву и отошёл в сторону, засунув руки в карманы, послушно ждал Джисона. Он неуклюже повторил за юношей, аккуратно вылазил, стараясь не задеть больное место. — Пошли, – сказал Хан, отряхивая штаны. Минхо кивнул и, как обещал, отступил на несколько шагов назад. Дорога к рынку вилась между серыми заборами, покосившимися от времени и ветра. Доски скрипели даже без прикосновения, будто жаловались на годы. Они шли мимо засохшей и ломкой сирени, ветви которой тянулись к их ногам. Солнце начинало опускаться ниже, заливая крыши своим мягким светом. Джисон шёл быстро, почти упрямо, как будто дорога могла оборваться, если не поторопиться. Минхо – медленнее. Иногда их разделяли всего несколько шагов, иногда будто целая улица. — Ты чего плетёшься? – бросил он через плечо. — Это ты бежишь, – произнёс Ли, глядя на его спину. – Как будто тебя кто-то догоняет. — Может, и догоняет. – буркнул Джисон. — Тогда странно, что ты не оборачиваешься. Хан вздохнул и резко остановился. — И долго ты так идти собираешься? — Пока не разрешишь подойти ближе. Джисон незаметно приподнял брови, но ничего не ответил. Только ускорил шаг. К рынку дорога начинала оживать. Телеги у обочин, нагруженные мешками да корзинами, стояли вместе с лошадьми, которые опустили головы, терпеливо пережёвывая сено. Сам рынок они услышали раньше, чем увидели. Шум стоял плотный и живой. Голоса людей перекатывались и сливались, как молитвы, произнесённые одновременно сотней ртов. Пахло жареным луком, свежим хлебом, откуда-то рыбой, что лежала на льду, который начинал таять. И чем-то сладким, может, яблоками, а может, и мёдом. Все запахи перемешивались друг с другом. У входа толпились женщины в платках и длинных юбках. Кто-то нёс корзину с яйцами, кто-то – связанную курицу, которая вертела головой и сердито квохтала; глядя на то, как грубо животное держат за шею, Джисон отвёл взгляд. Парень нырнул в толпу. — Рыба! Свежая рыба! – кричала тётушка у прилавка, размахивая скользкой тушкой. — Восковые свечи недорого! – вторил ей старик с корзиной. Джисон двинулся к рыбным рядам, лавируя между людьми. Он шёл к прилавку, где обычно он с родителями покупал рыбу. У тётушки Мин, толстой, в синей юбке, которая, казалось, громче всех кричала на весь базар и размахивала мокрой тряпкой. — Рыба свежая! Только что из реки! Сама выловила, сама чистила! — Врёт, – шепнул Минхо. – Она рыбу не ловит, а у мужиков перекупает. — Откуда ты знаешь? – повернулся к парню Хан. — Наблюдательный, – улыбнулся Ли, не раскрывая всех секретов. Когда они подошли, тётушка Мин упёрла руки в бока. — А, Хан! – сказала она, оглядываясь на Джисона. – Мать прислала? На поминальный день? — Да, – кивнул он. — Бери вон ту, – она ткнула пальцем в серебристую тушку. – Жирная, вкусная будет и не дорого. — Сколько? — Пять монет. Джисон открыл рот, чтобы согласиться, и начал возиться в кармане в поисках своего кошелька. — Дорого, – вклинился в разговор Минхо, высовываясь из-за плеча Джисона. – За такую-то рыбу три монеты самый раз. — Ты кто такой, чтобы цену сбивать? – возмутилась женщина. Минхо ухмыльнулся, он взял рыбу в руки, перевернул и понюхал. — Она не то, чтобы прям свежая. Смотри, жабры розовые, когда должны быть ярко-красные. Он показал Джисону на открытую жаберную крышку. — Так, хватит! – возмутилась торговка, выхватывая рыбу обратно. – Четыре с половиной, и это моё последнее слово. — Четыре, – отрезал Ли. – И хлеб в придачу. — Какой хлеб? — Вон тот, – Минхо кивнул на соседний прилавок. – Мы всё равно у Вас берём. — Ты бандит, – сказала тётушка Мин, но тон её стал заметно мягче. – Ладно, четыре, и хлеба ломоть отрежу. Джисон посмотрел на улыбающегося Минхо рядом с собой, пока женщина заворачивала в пакет еду, а он внимательно следил за её действиями. Тётушка Мин ссыпала монеты в карман фартука, пересчитала и кивнула. Потом подняла глаза на Минхо и вдруг улыбнулась, не той дежурной улыбкой продавщицы, а по-настоящему. — Славный у тебя друг, – произнесла она, обращаясь к Джисону. – Деловой. Джисон опешил. — Мы не... – начал он. — А зря, – перебила женщина. – Такие ребята редко встречаются. Не каждый за чужой карман торгуется. Минхо усмехнулся, украдкой глянул на удивлённого Джисона и взял корзину с рук парня. — Заходите ещё! – крикнула она им вслед. Ли кивнул и помахал, не оборачиваясь. Хан поплёлся следом, чувствуя, как лицо заливает краска, пока тётушка Мин смотрела им вслед и покачивала головой, улыбаясь. — Ты мог бы и спросить, – сказал Джисон, когда они отошли. — Зачем? Ты же сам не умеешь, сказал бы «да» и отдал пять. — Я бы не сказал, – буркнул Хан, скрещивая руки на груди. Ли нежно улыбнулся, но ничего не ответил. Он пошёл вперёд, не оглядываясь. Джисон смотрел ему в спину и не знал, обижаться или благодарить. «Ты всем говоришь «да»», – вспомнил он про себя чьи-то слова. И это было страшнее, чем если бы он ошибался. Внезапно голова закружилась, а земля будто ушла из-под ног. Тёмные пятна поплыли перед глазами, почти затмевая поле зрения, пока воздух становился лишь тяжелее. Джисон замер на дрожащих ногах, схватившись за край чужого прилавка, но пальцы предательски соскользнули, ведь в них не было силы. — Эй! – услышал он сквозь шум. – Ты чего? Минхо уже был рядом и подхватил его под локоть, не давая упасть. — Голова... – выдохнул Хан. – Кружится. — Идём, здесь слишком много народу. Он провёл его сквозь толпу, обходя мешки с крупой. Джисон почти ничего не видел, кроме спины Минхо спереди, кроме его взлохмаченных волос, что развивались на ветру. Они вышли к полупустому проходу между прилавками, где было тише. Вокруг были развешаны старые тряпки, от чего в нос ударила сырость. Минхо усадил Джисона на низкую каменную ограду. — Садись, – сказал он. – Не двигайся резко. Джисон хотел возразить, но голова снова закружилась, он крепче сжал край ограды, чувствуя, как шершавый камень холодит ладони. Ли огляделся. Рядом у прилавка с зеленью стояла бочка с водой и жестяной ковш на цепочке. Он быстро набрал воды и вернулся. — Пей, – сказал парень, протягивая воду. — Спасибо, – произнёс Хан, вытирая губы рукавом. — Не за что, – буркнул Минхо, отводя взгляд. – Я сейчас. Хлеб возьму и вернусь. Тут рядом. Он отошёл к соседнему прилавку. Джисон остался один, ощущая почти металлический вкус воды. Голова всё ещё кружилась, но уже заметно стало легче. Он облокотился на ограду, пытаясь отдышаться. — ...а этот, безродный, с ним ходит, – вдруг долетело до него. Он открыл глаза. Справа, за углом, стояли две женщины. Одна толстая, в тёмном платье и с папиросой в руке, другая была худой, с острым носом, в клетчатой кофте и платком, повязанным на затылке, тоже курила. Дым тонкими струйками поднимался вверх, смешиваясь с запахом жареного лука. — Видела? — Кто ж не видел, – ответила худая, щурясь. – Он же сирота. Отец сбежал, мать померла вообще. — Говорят, он на помойке живёт, – зашептала она. — На помойке не на помойке, а приличные люди с ним не водятся. — А этот? – кивнула женщина в сторону, где скрылся Минхо. – Тоже, поди, нищенка? С голодухи с ним связался? — Нет, тот из приличных. Хан фамилия вроде. Мать в церковь ходит, а отцу его все кланяются. – женщина замолчала, усмехнулась. – Видимо, не доглядывают. — Странная парочка. Женщины громко засмеялись, да так мерзко, что у Джисона скулы свело. Парень сжал край ограды так, что костяшки побелели, но чувство злобы на женщин быстро сместилось на что-то другое. Он ощутил стыд, разгорающийся с каждой секундой, смотрел на воду, что почти допил, которую подал ему Минхо с обкусанных рук, на его спину, пока тот протягивал продавщице монеты и забирал каравай, задорно улыбаясь. Хан вскочил, даже не заметив, как заныла спина, голова снова закружилась, но он удержался. Мысленно он почти подошёл к Минхо, но ноги будто отключились от мозга и не собирались его слушать. В голове проносились чужие голоса и один, самый громкий и строгий. «Не позорь семью, люди смотрят», – голос матери прошёлся по всем внутренностям парня, и он остался стоять на месте, не сдвинувшись. Через несколько секунд Минхо обернулся, подходя к Джисону, он нахмурился. — Ты чего встал? Сидел бы. — Мне уже лучше. – холодно ответил Хан. Джисон забрал корзину с рук юноши и отвернулся, направляясь обратно на рынок. Он не оглядывался на женщин, не хотел знать, смотрят они или нет. И не хотел больше слышать, что ещё могли сказать. Но в тот момент, когда они почти дошли до свечного ряда, Джисон почувствовал, что не может больше молчать. — Минхо, – позвал он почти шёпотом. — М? — Тот хлеб... спасибо, что взял. И что не дал мне упасть. Ли кивнул и пожал плечами. Они подошли к свечному прилавку. Старик с трясущимися руками уже упаковывал товар для другой покупательницы и не торопился. — Твоя очередь, – шепнул Минхо почти в ухо. – Помни, если он начнёт загибать цену, ты называй половину. Не сдавайся. — А если он не согласится? – спросил Джисон, чувствуя, как внутри всё сжимается. — Тогда назови ещё меньше. Он сам предложит. Хан на подрагивающих ногах шагнул к прилавку. — Мне... – начал он, и голос его сел, он прокашлялся. – Свечи, три штуки, восковые. Старик поднял на него мутные, но цепкие глаза. Посмотрел на Джисона, потом на Минхо и вернул взгляд на Джисона. — Пять монет. – сказал он коротко и отвернулся, чтобы собрать свечи. Хан сглотнул. — Три, – выдохнул парень так тихо, что сам себя едва услышал. — Громче, – шепнул Минхо. — Три! – повторил Джисон, стараясь, чтобы голос не дрожал. За спиной Минхо кашлянул. — Даю три, – чуть увереннее произнёс Хан. — Три? – старик усмехнулся. – За такой воск? Да это самый лучший в округе! — Корка жёлтая, – зашептал Ли. – Скажи, что не свежий. — У Вас... – Джисон запнулся, он успел уже несколько раз пожалеть, что согласился на это. – У Вас свечи старые, воск потрескался. — Ничего не потрескался! Это отборный воск! – возмутился старик. — Такие хуже горят, – выпалил Хан. Старик смотрел на него долго и изучающе. — Мальчик, – сказал он наконец. – Я эти свечи в церковь вожу, и так по скидке сегодня продаю. Берёшь или нет? Джисон обернулся на Минхо. Тот стоял молча, скрестив руки на груди, и лишь пальцами показал цифру четыре. — Четыре... – он запнулся. – С половиной. Слова дались тяжело, он достал монеты и положил на прилавок. Старик нахмурился, но забрал деньги и отсчитал три свечи. Жёлтые, пахнущие воском. Джисон взял их и сунул в корзину. Они пошли дальше. Свечи лежали на дне корзины, напоминая о том, что не всякую цену можно сбить. Джисон чувствовал это острее, чем хотел бы. Минхо шёл рядом, засунув руки в карманы, и молчал. — Дорого, – сказал он наконец. — Знаю. – глухо ответил Хан. — Дорого и некрасиво. Ты торговался, как бабушка на базаре. «Четыре с половиной, ах, я подумаю», – засмеялся Ли. — А ты бы лучше смог? – огрызнулся Хан, ощущая, как его щёки краснеют. — Я? – Минхо усмехнулся. – Я бы вообще не покупал. У старика воск воняет, смотри. Он вытащил одну свечу из корзины, поднёс к носу и скорчил такую рожу, что Джисон невольно дёрнул уголком губ вверх. — Перестань, – сказал он, пытаясь не улыбнуться. — А что? Он сказал «отборный». Может, отборный из козла? Джисон отвернулся, сдерживая улыбку. — Ты невыносим, – выдохнул он. — Я знаю, – с достоинством ответил Минхо. – Ты как? Голова не кружится? — Не кружится. — Проверим? — Как? Минхо вдруг вытащил из корзины холодную и скользкую рыбу, обёрнутую в газету, и поднёс к лицу Джисона. — Твоя рыба, – сказал он серьёзно. – Смотрит на тебя с укором, она знает, что ты переплатил. Джисон моргнул и закатил глаза. — Ты идиот. — Я серьёзно. Смотри. – Минхо повернул рыбу так, будто она действительно смотрела. – «Пять монет, – сказала она, – за меня? Я даже не золотая». – он шевелил рот рыбы, будто она шепчет. Джисон не выдержал. Сквозь стиснутые зубы прорвался смешок, короткий и неожиданный. — Ты... – начал он. — Шшш! – Ли приложил палец к губам. – Она обидится. Он прижал её к груди. — У неё такая тонкая душа. – шмыгнул носом он, ласково обнимая рыбу. Джисон засмеялся. По-настоящему, запрокинув голову. Он не помнил, когда в последний раз смеялся. Минхо смотрел на него, и его собственная улыбка стала мягче. — Сынки! – окликнули их справа. Старуха в чёрном платке, сгорбленная, стояла, опираясь на клюку, и щурилась на солнце. Глаза её слезились, и она то и дело подносила к ним край платка. Она смотрела на Джисона долго, будто вспоминая, кто перед ней. — Хан? – спросила старуха наконец. – Мать твоя зелень у меня постоянно берёт. — Да, – кивнул Джисон. Старуха перевела взгляд на Минхо, прищурилась, но ничего не сказала. Она полезла под прилавок. Долго шарила, кряхтела и наконец вытащила тряпичный узелок, пахнущий сушёной ромашкой и мятой. Потом ещё один, поменьше. — Держи, – сказала она, протягивая их Джисону. – Видела, ты частенько там появляешься, передай нашему Отцу травы. Хан взял узелки, посмотрел на них некоторое время и сунул в корзину. — Передам. – он собрался развернуться, как вдруг старуха схватила его за руку. Она держала крепко, будто парень сейчас исчезнет. — Ты смотри, не забудь. Ему завтра службу служить, а он кашляет. Скажи, настойку пить, как в прошлый раз. А это, – она кивнула на второй узелок, – это от живота, он знает. Передай ему, чтобы меньше ел острого. Ноги уже не носят, сама не дойду. Старуха отпустила его руку и принялась перебирать травы, укладывая их ровнее в его корзинке, хотя они и так лежали ровно. — Мальчик у тебя... – она покосилась на Минхо. – Кто? Джисон ничего не ответил, а лишь обернулся на него. — Ли Минхо, – улыбнулся он, забрав корзину с её дрожащих рук. Она отшатнулась. — Спаси Вас Христос, – перекрестила их обоих и отвернулась к своему прилавку. Минхо проводил её взглядом, потом покосился на узелки в корзине. — Часто к нему ходите? — Это уже не твоё дело, – ответил Джисон, не намереваясь так грубить, но слова сами вышли из его рта. — Ладно, не моё, – легко согласился Минхо, нагоняя его.

†††

Внутри церкви было прохладно и тихо. Свет здесь всегда проходил скупо, через узкие окна под потолком, а на полу лежали цветные пятна от витражей: красные, синие, жёлтые. Джисон остановился у иконы Богородицы, перекрестился и поклонился. Минхо наблюдал за ним. Хан развернулся и направился к ризнице, проходя боковой придел. Дверь была приоткрыта, виднелась тонкая щель, из которой тянуло холодом. Он постучал. Тишина. Постучал ещё раз, уже чуть громче. — Отец, – позвал он тихо. Никто не ответил. Толкнул дверь, и она поддалась с глухим скрипом. Джисон развернулся к Минхо. — Тебе сюда нельзя, иди, вернись в главный зал. — А тебе что можно? – усмехнулся парень. Джисон нахмурился и, кивнув головой на зал, отвернулся. Минхо хмыкнул, но спорить не стал. Он отошёл к стене и принялся рассматривать иконы. Переходя от одной к другой, он то и дело наклонял голову влево-вправо, будто пытался разглядеть их или понять, под каким углом всё же смотреть на святых. — Странные, – сказал он вслух. Походив так некоторое время, он направился к ризнице, так как Джисон всё ещё не вышел оттуда. Время в тишине и в гнетущей атмосфере от лиц сверху казалось длилось целую вечность. Он приоткрыл дверь. В ризнице было темно. Единственное окно выходило на север, из-за чего лучи и без того садившегося солнца почти не проникали в помещение. Тут пахло старыми книгами, деревом и приторным запахом ладана, от которого Минхо поморщился и чуть не чихнул. Джисон стоял у окна, наклонившись к столу. Свет мягко проходил сквозь его пряди, наполняя их изнутри тусклым золотом и будто превращая и без того красиво уложенные каштановые волосы в переплетенные между собой нити, некоторые из которых аккуратно падали на лицо. Минхо не заметил, как уставился на юношу, который даже не услышал, что кто-то вошел, ведь был слишком увлечен своим занятием. Хан склонился над клочком бумаги, а в его руке находилось перо. Ли перевёл взгляд на лицо парня, которое выглядело очень спокойно и почти безмятежным. Он выводил слова аккуратно и очень старательно. Рядом на столе лежали два узелка, которые Джисон поправил и расправил края тряпицы так, чтобы они лежали ровно, как на витрине. Он улыбался, не той натянутой улыбкой, которую мог частенько видеть Минхо, а своей настоящей, еле осязаемой, такой лёгкой и беззащитной. Минхо вдруг ощутил себя лишним, словно он подсматривал за чем-то, что никак не предназначалось для его глаз. Он подошёл ближе, заглядывая за его плечо. — Ты долго? — А! – Джисон подпрыгнул от испуга и легонько ударил Ли, подошедшего почти вплотную. Перо дрогнуло, оставляя на бумаге чёрную кляксу. — Тебе сюда нельзя, говорил же! – нахмурился он, заслоняя спиной стол. — Ты долго не выходил, а иконы молчат и странно косятся. Мне скучно стало, – легко сказал Минхо, запрокидывая руки за голову и незаметно подглядывая на бумажку, которую Джисон пытался скрыть рукой. На столе лежали ровные свёртки, чернильница, перо и маленький клок бумажки. «Передал Джисон. Выздоравливайте». – аккуратным, будто выгравированным почерком были написаны эти слова. Минхо усмехнулся. Когда Джисон проследил за его взглядом, он быстро поставил узелки на бумажку и произнёс, глядя ему в глаза, будто оправдываясь: — Я не знаю ни имени, ни фамилии той старухи. Ли приподнял руки и покачал головой. — А я и ничего не говорю. Минхо отошёл к полкам, где пылились старые книги в кожаных переплётах. Он вытащил одну, перелистнул несколько страниц и вгляделся. — Ты чего там трогаешь? – напрягся Джисон и развернулся к нему. — Читаю, – беззаботно ответил Минхо. И вдруг поднял голову к потолку и произнёс нараспев, подражая дьякону: – Го-о-оспо-оди, поми-илу-уй! Джисон дернулся. — Не смей! Это священные тексты! — Тише, – Минхо скорчил серьёзное лицо и прижал книгу к груди. – Я молюсь, чтобы стать ближе к тебе. Вот, приобщаюсь к вере. – он чуть прищурился, явно забавляясь. — Ты ничего не просвещаешься! А только насмехаешься над священными текстами! — Вовсе нет! – запротестовал Ли и заголосил. – А-а-а! – даже голос поставил специально грубый и низкий. Джисон не выдержал. — Отдай! – он сделал шаг к нему и протянул руку. Минхо ловко сунул книгу за спину и отступил на шаг, ехидно ухмыляясь. Казалось, его глаза потемнели. — Не отдам. — Ты что, маленький!? – воскликнул Хан, подходя всё ближе. – Минхо! Джисон потянулся к книге, но Ли сделал ещё шаг назад, поднимая руку всё выше. Его глаза светились, и он почти с вызовом смотрел сверху вниз в глаза Хана. — Скажи «пожалуйста», – улыбнулся юноша. — Отдай! – воскликнул Джисон и подпрыгнул, чтобы забрать, но ничего не вышло. Он ощутил чужую тёплую руку, которая твёрдо держала книгу, и ладонь, что легонько придерживала его за талию, чтобы тот не упал, когда пытался взобраться выше. Спустя несколько таких попыток Минхо увернулся и, делая шаг назад, зацепился за ножку стола и чуть не упал. Джисон рванул за ним следом, уткнувшись в его плечо. Он замер, ощущая чужое дыхание так близко. Книга осталась между ними, прижатая к груди Минхо, но, чтобы забрать её, Джисону пришлось бы обнять его. Он заколебался, пока Ли не двигался, а только смотрел на него с вечной усмешкой, что бесила и притягивала одновременно. — Забирай, – сказал он тихо. – Чего встал? Джисон выдохнул, обхватил его одной рукой за талию, другой – книгу. Неловко и тесно, от чего дыхание перехватывало. Минхо подался вперёд, помогая удержать равновесие, и Хан почувствовал жар его тела через тонкую ткань рубашки, он слышал своё громкое сердцебиение, которое врывалось в чужое тело, и Минхо мог ощущать его на себе. — Жарко, – прошептал Ли почти в ухо, обжигая своим дыханием. Джисон отдёрнул руку, а Минхо резко выпрыгнул из этих неловких объятий и засмеялся. Он прижал книгу к себе и запел громко, нарочно фальшиво, почти выкрикивая слова латинской молитвы, которую когда-то слышал в церкви. Не разбирая их и коверкая, делал вид, что служит мессу. — О-о-о, Доми-и-инус... Хан пришёл в себя и злобно нахмурился. — Отдай сейчас же! – Джисон почти крикнул. Минхо отпрянул, задевая плечом полку, с которой упали несколько книг с глухим стуком. — Посмотри, что ты наделал! – воскликнул Хан и рванул книгу на себя. Минхо не удержался и выпустил её из рук, книга упала на пол, открывшись где-то на середине. Из пожелтевших страниц вылетела сложенная в несколько раз бумажка, пыльная и по виду очень старая. — Что это? – спросил Минхо, уже наклоняясь. Джисон хотел сказать «не трожь», но не успел. Они столкнулись лбами и на секунду замерли, почти касаясь носами. Дыхание перемешалось, а за стенкой скрипнула половица. — Пусти, – прошептал Ли, протягивая руку к ней. — Не трогай, не твоё. Половица скрипнула ближе, раздались шаги. Тяжёлые и неторопливые, сначала в притворе, а потом почти у ризницы. Джисон забрал бумажку и в панике сунул её в карман, схватил Ли за плечо и резко, не думая, распахнув дверцу старого шкафа, втолкнул его внутрь, но Минхо потянул и его следом за собой. Парень вжал Минхо в стенку, прижимая ладонь к его губам, и замер. — Молчи, – выдохнул он. В темноте он почти не мог разглядеть человека перед собой, только лишь глаза поблёскивали, такие же тёмные, как всё вокруг них. Сквозь щель было видно, как открылась дверь, в которую вошёл священник. Белая рубашка, белый воротничок, всё идеально, как всегда. Он подошёл к столу, поправил свёртки, которые Джисон так старательно раскладывал. Взял записку и прочитав её чуть заметно усмехнулся. Всё внимание разбегалось, Минхо горячо и надрывисто дышал под его ладонью, от чего она стала влажной. Они стояли вплотную, слишком близко. Грудь Ли вздымалась вверх с каждым вдохом, который он делал с усердием сквозь ладонь Хана. Когда он вздыхал, их тела соприкасались и также быстро отстранялись друг от друга, но не надолго, лишь до следующего вздоха одного из парней. Колено Джисона упиралось в чужое бедро, и он мог ощущать жар, что исходил от их тел, смешиваясь в один большой пожар. Дышать приходилось через раз, коротко и стараясь не шуметь. Пыль в шкафу щекотала ноздри, от неё появилось навязчивое желание чихнуть, но Джисон сдерживался. Ли шумно выдохнул, а Хан прижал пальцы сильнее, почти зажимая ему нос. Глаза Минхо блестели в темноте, как два живых уголька. Он не сопротивлялся, только смотрел, и от этого взгляда становилось лишь жарче. Священник ходил по ризнице, звякнула чернильница. Джисон привык к темноте и мог разглядеть скулы Минхо, взмокшую прядь на лбу и губы, грубо закрытые его собственной ладонью. Вдруг Хан ощутил, как до колена дотронулось что-то твёрдое и обжигающее, будто только что появившееся в этом тесном пространстве. Кровь прилила к лицу, обволакивая шею и заканчивая на ушах. Ли тоже замер. Джисон чувствовал, как напряглось его тело, как он пытается отодвинуться, но некуда. Их глаза встретились в темноте – блестящие, растерянные и слишком близкие. Минхо резко поднял руку и накрыл ладонь Джисона своей, сдавливая свой рот ещё сильнее. Пальцы были горячими, шершавыми и сухими в некоторых местах, но Хан не отпускал руку. Они стояли молча, Джисон посмотрел в сторону, где мелькала светлая рубашка священника, но не видел почти ничего. Он чувствовал тепло чужого тела, которое накрывало его собственное, колено, обволакиваемое жаром, которое расходилось по телу и поднималось куда-то выше бёдер. А голова предательски кружилась из-за дыхания на своей щеке и напряжения между ними. Потом шаги затихли. — Всё, – прошептал Минхо. – Ушёл. Джисон убрал руку, пытаясь отступить назад, но там не было места. Поэтому они так и стояли, прижавшись друг к другу. Губы Минхо шевельнулись, будто он хотел что-то сказать, но не решался. — Вылезай, – сказал Джисон, но голос прозвучал хрипло. — Ты первый. – ответил Ли. — Нет места. Они вылезли почти одновременно, задевая друг друга плечами и локтями, а когда оказались на свободе, Джисон сделал глубокий вдох, радуясь возможности спокойно дышать. — Тяжело было дышать, – сказал он. — Мне нет, – ответил Минхо и усмехнулся краешком губ. – Ты мягкий. — Заткнись. Джисон отвернулся, поправил рубашку и одёрнул подол. В ушах всё ещё стучало, и он надеялся, что Минхо не слышит.