Вне времени и вне возможностей

— Тебе нравится чувствовать себя особенной, — тихо говорит он, и Гермиона вовсе не обманывается нежностью этого заявления. Делая очередные пометки в тетради, она перелистывает страницу книги. Его присутствия становится слишком много. Она не просто подозревает, она чувствует, что Реддл не только роется в ее голове, но забирается под кожу. Понимает, как она мыслит и чего хочет. — И ты особенная, — говорит он твердо, и Гермиона чувствует присутствие за своей спиной, хотя не должна. Низкий голос звучит так, словно Реддл склонился над ее ухом. — Вокруг тебя одни идиоты, если никто не говорил этого достаточно, чтобы ты знала. Она правда редко получала похвалу, заслуженную или нет. Но ведь в этом и суть: признание нужно заслужить. Только родители гордились ей — приняли проснувшуюся магию, и хоть им было непривычно видеть ее проявления, Гермиона знала, они любили ее. Любили бы до сих пор. — Мне не понять твоих чувств, но ты не должна была жертвовать самым важным, — замечает Реддл, отстраняясь. Ему даже не нужно продолжать, чтобы она знала, что он хочет этим сказать. Никто не оценит. Это все зря. Только вот ей самой решать, зря или нет — она сделала выбор, не рассчитывая на то, что кто-то даст ему оценку. У нее, в общем, и не было выбора: Орден не смог бы выделить ресурсы на то, чтобы охранять их. Ей пришлось пойти на этот шаг, чтобы знать, что даже если заклинание будет необратимо, родители живы. Огромная, меньшая жертва. — Даже я не уверен, что мне удалось бы вернуть им память, — говорит Реддл, удаляясь на несколько шагов. Перо в ее руке подрагивает: стоило бы пользоваться ручкой, так практичнее, только ей нравилось чередовать. Когда она сидела, склонившись над бумагой вот так, это было возвращением к привычному ритуалу — осмысливать прочитанное, решать, что стоит записи, медленно выводить буквы на плотной бумаге… Что она ожидала от него услышать? Обещание помочь с этим, если примкнет к нему? Том Марволло Реддл не стал бы Темным лордом среди чистокровных, если бы не умел поступать вопреки ожиданиям и находить ключи к людям. Даже лишенный рассудка и большей части души, он действовал эффективно. Неудивительно, что один из первых осколков говорит так выверенно, отступая от образа чистого, банального зла. Пускай он им и является. — Тебе ведь нравится это, — сообщает он, все еще находясь на расстоянии, словно предоставляя ей пространство для того, чтобы слушать его речи, но не сбегать. — Чувствовать себя особенной. Знать это. Я лукавлю, но не вру. С тобой это не имеет смысла. Она старается сделать глубокий вдох как можно незаметней, и контролирует руку, чтобы та не сломала перо. — Я помню, что ты сделал с Джинни, — бросает она один из самых важных аргументов, что помогал ей не забывать, как работает крестраж. — С кем? — удивляется он, прежде чем почувствовать ее воспоминания. — Хм… Его молчания хватает минут на десять: достаточно, чтобы она расслабила спину и вернулась к чтению. Когда она перелистывает вторую страницу, заканчивающую главу, его голос звучит вновь. — Это не уберегло тебя от того, чтобы разделить ее судьбу, — правда прошибает ее холодным потом, и Гермиона замирает, глядя на стол перед собой и не замечая, как с пера на поверхность срывается капля чернил. Ей не нужно, чтобы он продолжал. Факты складываются в голове сами собой: то, чем поделился с ней и Роном Гарри, и то, в чем, понимая важность всех данных, болезненно призналась ей Джинни. — Ты уже отдала мне часть себя, — завершает он, потому что разумеется, это Темный лорд и он не собирается церемониться с ее чувствами. — Малую. Ты хорошо сопротивляешься, но это начало. — Я могу рассказать все Гарри, — разворачивается она, поднимаясь со стула. — Чтобы что? Вам нечем разбить крестраж, — лорд вздергивает бровь и качает головой. — Ты не решишься его беспокоить до последнего. Я вижу это в твоей маленькой умной головке… Ей хочется ударить его или сбежать, но ни то, ни то невозможно. Это унизительно — сдерживать свою ярость, когда все в ней требует ее выхода. — Ты живая, маленькая мисс Грейнджер, — дразнит он. — Мне это нравится. Если будет возможность… Нет. Он кривит губы и качает головой, соглашаясь с ее мыслями. — Ты права. Я тебя не пощажу. Единственным облегчением, переплетающимся с горечью, становится то, что он исчезает, оставляя ее с новыми знаниями. Тому, что еще осталось от Гермионы Грейнджер, нужно все обдумать.

***

Когда между ней и Гарри в очередной раз неловко повисает тема Рона, она словно приходит в себя. Чувства, притупившиеся, захлестывают с новой силой, напоминая о том, что важно. Рон ушел, но это было влияние крестража. Не его сознательный выбор. Милый, добрый Рон всегда следовал за Гарри, даже оставаясь в его тени. Его неуверенность в себе и зависть никогда не стали бы определяющими. К тому же, среди них он тот, у кого все еще есть, что терять. — Я ложусь, — говорит Гарри, выйдя из палатки, и неуверенно протягивает ей медальон. Это убивает ее: каждый раз видеть, насколько виноватым он чувствует себя, словно сам возложил на нее бремя быть с ним, когда это всегда был сознательный ее, Гермионы, выбор. Гермиона принимает украшение без разговоров, убирая его в карман — после того, как она поняла, что подпитывает его силы, носить крестраж на груди казалось противоестественным. — Постарайся уснуть, — говорит она их дежурную фразу, сжимая его пальцы, и Гарри благодарно кивает. — Я пройдусь по периметру. Когда он уходит в тепло палатки, Гермиона поправляет горло толстого свитера и начинает обход. Холодает все сильнее: сидеть всю ночь глупо. Движение помогает ей сохранять фокус, возвращая реальность ситуации и, как ни парадоксально, напоминая о том, что когда-то в мире существовала легкость. Она обходит лагерь дважды, прежде чем слышит тихие шаги рядом. «Это нереально», — напоминает она себе. Он, может, и медленно забирает ее силы, но существует как бесплотная оболочка. Его одежда не может формироваться из ее души. — Интересное наблюдение, — тихо замечает мужчина. Сегодня на нем плотная зеленая мантия, волосы чуть длиннее обычного и пушатся вверх, а на подбородке совершенно непривычная щетина. Как будто он снова прибавил в возрасте. Но почему? Ее подсознание старается столкнуть образ из крестража с тем, какой он в настоящем? В таком случае лучше бы оно лишило его носа. Эта мысль заставляет ее фыркнуть. — Что? — вскидывает бровь лорд. — Это так смешно? Она вспоминает, о чем думала до этого, и веселится еще сильнее. Он подумал, что ее позабавила мысль о том, что как только тот высосет ее душу, то возродится голым? Вот уж повод для веселья. Качнув головой, Гермиона продолжает обход. Пусть сам читает ее мысли, если ему так надо. Ей вообще непонятно, зачем она периодически ему отвечает. Скорее всего, потому у него и выходит забирать ее силы. Только она бы не видела его, если бы изначально не была уязвима — подсказывает разум. Ей удалось аккуратно расспросить Гарри, как ощущает влияние крестража тот. Врать Гермиона не любила, но ей удалось обойтись расплывчатыми фразами, пробормотав что-то вроде согласия, что и сама испытывает то же, что он. Впрочем, у Гарри связь с Волан-де-мортом была в голове. Может, поэтому крестраж не мог туда забраться второй раз. Гермиона хмурится и мысленно отмечает, что это нужно будет внести в журнал и обдумать. — Мне не нравится, когда меня игнорируют. И смеются, — говорит мужчина, следуя за ней. В его голосе нет злости и обиды, но Гермиона знает лучше, чем обманываться отсутствием эмоций с его стороны. — Мне не нравится, когда копаются у меня в голове и следуют по пятам, — бросает она, вышагивая по промерзлой траве и вглядываясь в ночь. Какое-то время темный лорд молчит. Гермиона спокойно заканчивает обход и усаживается у костра, глядя в огонь и грея руки. Небо сегодня особенно чистое: она вглядывается в сине-фиолетовую даль и будто бы где-то на периферии отсчитывает звезды. Уроки астрономии всегда казались ей особенно волшебными — они почти не использовали палочки, но в том и состояла магия. Находить что-то необычное в том, что ты можешь видеть каждый день. Знать, что звезды существуют гораздо дольше их всех, и все-таки продолжают рождаться… и сгорать. Мужчина колеблется, поглядывая на траву, и все-таки садится на небольшое бревно, которое они с Гарри прикатили сюда пару дней назад. Толстая, изогнутая ветка в лесу — она не вызовет подозрений, даже если кто-то сможет ее увидеть под слоем заклинаний. Лорд молчит, и остаток ночи она проводит в тишине, вслушиваясь в треск костра и редкие звуки вокруг: чей-то вой, тихий вскрик птиц ближе к утру, хруст ветки, когда мимо проходит олень. Привычность расслабляет. Веки почти смыкаются, хотя все тело остается бдительным к малейшим изменениям. — Я тоже хотел бы чувствовать себя особенным, — тихо говорит мужчина, изучающе поднося руку к самому огню и растирая пальцы, которые все еще не способны почувствовать его жар. Это помогает ей разлепить уставшие глаза и хмуро моргнуть, но говорить им не о чем. Минувшая ночь была самой спокойной за последнее время — по крайней мере, в его присутствии, немного отстраненном и не выказывающем явной игры или угрозы. Когда же он не показывался, это заставляло ожидать внезапного появления. Может, Гермиона просто слишком устала, чтобы и дальше отдавать ему сил больше, чем стоило бы. Потянувшись к почти опустевшему термосу, она наливает чай в крышку и делает глоток. Попавшая внутрь жидкость согревает и словно пробуждает тело, напоминая о том, каким морозным выдалось это утро. Плечи вздрагивают, и она поднимается с места, чтобы размять ноги и обновить приток крови. — Зови меня Том, — говорит он, когда Гермиона вновь сжимает палочку и осматривает окрестности, начиная обход. Она идет вдоль периметра, не оборачиваясь.

***

— У тебя еще достаточно времени, — напоминает мужчина, сидя напротив, когда она в очередной раз корпит над книгами. — Но оно истекает. — Ничего страшного. Я потерплю. Его губы кривятся: — Истекать временем и кровью не одно и то же. Гермиона задерживает перо в чернильнице и поднимает на него взгляд: — Смерть кажется тебе чем-то красивым? Мужчина приподнимает брови и медлит. — Нет. Смерть есть смерть. Зачем он в таком случае начал этот разговор, она решает второй раз не уточнять. — Ты ведь могла бы все изменить, — продолжает он тихо. — У тебя был маховик. Если правильно рассчитать, ты могла вернуться назад. Предупредить себя, или… Знает ли он, кому она его отдала? Последний из еще существующих — остальные были уничтожены Министерством. Искушение велико, но Гермиона знает, что это будет неправильно. Любое перемещение настолько далеко — или взаимодействие с собой, если на то пошло, могло привести к временному парадоксу. Сойти с ума она уже не боялась, но окончательно разрушить их шансы на победу… — Ты перестала со мной говорить, — вновь заговаривает Том, погодя. Она посылает ему взгляд, который обычно предназначался для Рона, спросившего что-то донельзя очевидное. То, что он должен был прочитать на первой же странице главы в учебнике. — Ты и так читаешь мои мысли. Он склоняет голову. Губы, уже слишком знакомо, изгибаются в кривой, еле заметной, сияющей тайным знанием ухмылке. — Нет. Гермиона отказывается поддаваться на провокацию. — Уже несколько дней. Может, неделю, — добавляет он будто бы искренне, понимая, что она не ответит. Она разжимает пальцы и оставляет перо, вновь поднимая на него взгляд. — То есть мысли ты не читаешь, — фыркает она, готовясь к конфронтации. — Это не нужно, когда все написано на твоем лице, — парирует он. — Ты логик. А еще… На сей раз он не улыбается, но его глаза поблескивают, подчеркивая, что ему есть, что сказать. — Как логик, — иронизирует она, — я вижу, что ты явно хочешь поговорить. Говори. Вот теперь Том улыбается, его лицо становится непривычно мягким — то ли в силу появления на нем красок, то ли потому, что он редко позволял себе показывать какие-либо эмоции, предпочитая демонстрировать маску превосходства. — Это не относится к теме. — Отлично. Тогда молчи, — она раздраженно выдыхает и тянется к перу. Он смеется. Гермионе начинает казаться, что она бредит. — Ладно, мисс Грейнджер, — он наконец соизволил назвать ее правильно, и девушка пренебрежительно фыркает. — При всех твоих неоспоримых достоинствах, у тебя есть один недостаток. Гермиона вновь обмакивает кончик пера в чернила и продолжает выводить буквы убористым почерком, заполняя пергамент. — Мхм… — тянет Том и барабанит пальцами по столу, заставляя ее отметить, что слышит звук. Но нет. Теперь он молчит, и закончив писать, она откладывает перо в сторону и закатывает глаза. — Только не говори, что это отсутствие терпения. Глаза Тома весело сужаются, но он хранит молчание. Ей очень хочется чем-нибудь его стукнуть. Может, если он начнет проявляться в реальности… Решив, что с нее достаточно, Том пожимает плечами. Темно-зеленая, с иголочки, мантия сидит на нем безупречно, приминаясь исключительно на сгибе его локтей, когда мужчина подается вперед. — Ты женщина, — говорит он бесцветно. — Значит, веришь в любовь. Это звучит так абсурдно, что Гермиона пытается понять, серьезен он или нет. Смеха не следует, но даже намек на веселость выглядит как издевка. Сделав глубокий вдох, она вовлекается в разговор, раздражаясь, что такой колкий собеседник мог появиться исключительно в ее голове. — А мужчины, значит, нет? — отвечает Гермиона в тон ему. Том вздергивает брови, словно удивляется тому, что она наконец заговорила. Положив руку на стол перед собой, он пожимает плечами: — У мужчин это работает иначе. Они больше сосредоточены на своей значимости, — серьезно говорит он. — Хочешь завоевать мужчину, найди правильный способ управлять его эго. — Ты, стало быть, мастер управлять всеми, — иронизирует она, прекрасно зная, что как бы ей ни хотелось узнать, что это не так, это правда. Лорда ее эмоции, кажется, совершенно не трогают. — Да, — твердо соглашается он, и выдержав короткую паузу, добавляет. — И потому даю тебе столь важный совет как знак доброй воли. — Доброй воли? — Гермиона не знала, что в ней еще осталась способность испытывать холодную ярость. — Не думаю, что он мне пригодится. Ей осталось жить несколько недель. Может, месяц. Информации о крестражах не так много, но едва ли раз Джинни не смогла этому сопротивляться, сможет она. Добрая воля, как же. Единственная добрая воля, которая могла бы ей пригодиться — знание, где взять меч Гриффиндора. Или клык василиска — не возвращаясь в Хогвартс. Потому что тот вариант, который у нее есть сейчас, это Адское пламя, при использовании которого, вероятно, она погибнет сама. Ей приходится тянуть с решением. Гарри все еще нужна ее помощь. — Если выживешь, пригодится, — многозначительно сообщает мужчина, прежде чем скривиться. — Чувствую себя любимчиком Дамблдора, когда это говорю, но должен напомнить, что любовь бывает не только романтическая. Гермиона моргает, прежде чем вновь сфокусировать на нем взгляд. Он не может быть серьезен. Насколько она знала из рассказов Гарри, у Темного лорда никогда не было друзей и каких-либо привязанностей. Самое близкое ему существо — змея, что, конечно, она могла бы понять, проведя некоторые параллели с ней и Живоглотом, только… она кота не использовала как оружие. — Не привязывайся, — низким голосом сообщает он. — Родные? Разочаруют, умрут или станут лишним инструментом давления. Друзья? Забудят о тебе или предадут. Зависть, страх, собственные амбиции — для мистера Уизли последней каплей, может, и стало мое воздействие, но точно так же это мог быть любой внешний фактор. Он бьет в самые уязвимые места: родители действительно стали «инструментом давления», но Гермиона не за что бы не променяла годы жизни с ними на то, чтобы никогда не знать их любви. Рон? Может, в словах лорда и есть правда — в конце концов, он всегда старался смешивать ее с лукавством или своими убеждениями — но и здесь Гермиона выбрала бы годы дружбы с мальчиками, нежели знания, выстроенные среди книг и одиночества. — Рано или поздно, в каких-либо других обстоятельствах это случилось бы, мы оба это знаем, — заканчивает лорд, и ее прежде холодная ярость превращается нечто согревающее. Знакомое чувство: триумф, когда она знает, что ее убеждения истинны и она права. — Может, поздно. Может, обстоятельств бы не было. Людям нужно доверять, если они того заслуживают: и я знаю, что Гарри никогда меня не предаст, — твердо заявляет она, чувствуя раскатывающееся по конечностям тепло. То, что на мгновение за маской Темного лорда прорывается изумление, только усиливает согревающее сердце чувство. — Ему некуда деваться, — мужчина находится быстро, его тон никак не выдает секундного замешательства. — Только когда вы вернетесь в Хогвартс, когда он сойдется с Джинни… он не такой правильный, как ты. Если вновь будет выбор, он выберет ее. Это задевает, но Гермиона знает, что с какой-то стороны это было бы правильно. — Он ее любит. Это логично, что я не могу и не буду его выбором номер один всю жизнь, — цедит она. Они не будут вечно жить рядом. Если война закончится, каждый пойдет своей дорогой. Гарри ей как брат, а не придаток: и случись выбор между ней и Джинни, или снова между ней и Роном, он не смог бы выбрать сторону. Даже если до этого он всегда был скорее ближе с другом, чем с ней, когда они ссорились… Нет. Она не может думать в этом направлении. Мужчина ставит локоть на стол и перебирает воздух пальцами. — Интересно, что первым, о чем ты подумала, стала любовь романтическая, — издевательски елейно подмечает он, не глядя в ее сторону, словно бы витая в мыслях. — Это проявление той самой женственности? Или мое влияние? Гермиона фыркает так сильно, что сдувает пергамент перед собой. — Смею напомнить, две минуты назад ты сам назвал меня логиком, — подчеркивает она. — Было бы невероятно наивно начать испытывать к тебе сколько-то теплые чувства, зная, что ты. Вопреки ожиданиям, он не улыбается. Его лицо вновь становится маской, но на сей раз не надменной, а каменной, словно мужчина выключил все свои эмоции. — Ты права, — неожиданно говорит он, садясь прямо. — Логики в тебе больше, чем женственности. Гермиона испытывает смешанные чувства от того, что это должно значить, но молчит. По крайней мере, это ее отрезвило. Привычка к ужасному вовсе не делает это ужасное приемлемым. Волан-де-морт подобным напоминанием сейчас сыграл ей на руку — у него не могло быть причин проделывать это, проводя границу и отстраняясь вместо того, чтобы вновь заставить ее сомневаться и понять его. Остаток часа они проводят в тишине. Закончив с записями, она потирает глаза, разминает спину и встает из-за стола, чтобы пройти в кухню. Скоро нужно будет вновь отправляться на вылазку за продуктами и свежей газетой, но пока Гермиона достает грибы и начинает чистить картошку. — Знаешь, — раздается голос Тома у ее уха. — Твою безупречную логику уравновешивает не менее горячее сердце. Она замирает, чувствуя, как пульс предательски подтверждает его слова, окутывая тело страхом. — Если бы кто и мог понять темного лорда и проникнуться к нему, это ты. И ты должна быть умна достаточно, чтобы по крайней мере этого не отрицать. Это логическая ловушка, думает она. Капкан. Цугцванг. Любой ответ будет ошибочным и именно таким, чтобы дать ему то, чего он хочет. В голове шумит, время тянется бесконечно, но никто ее не торопит. Это кажется издевательством — не в силах выдерживать пытку, она поворачивается, чтобы увидеть его лицо, и встречается с пустотой. Том не появляется до следующего дня, когда вновь наступает ее очередь носить крестраж, и ведет себя так, будто этого разговора не было.