Вне времени и вне возможностей

— Мисс Грейнджер… — Ты не находишь, что это просто смешно — звать меня «мисс Грейнджер», когда, во-первых, чувствуешь себя главным, во-вторых, я младше тебя, и в-третьих, ты надо мной издеваешься. — Я думал, ты уже не попросишь, — склоняет голову он. — …Гермиона. Может, потому я и издевался. — Как будто ты похож на мальчика, который дергает за косички понравившуюся девочку, — отмахивается она. — Что? — непонимающе смотрит на нее Том. — Ты же… — она осекается, прежде чем успевает сказать, что раз он жил в маггловском приюте, то должен знать. Но что, если нет? В конце концов, если задатки тьмы были в нем уже в малом возрасте, значит, в приюте едва ли царила хоть какая-то легкость. — Неважно. Так обычно говорят про тех, кто не умеет проявлять свои чувства. Том сводит брови вместе, прежде чем его лицо светлеет. Гермиона любит и ненавидит такие моменты больше всего: секундная надежда, что перед ней человек, сменяется пониманием, что это ничего не меняет. Это крестраж. Часть Волан-де-морта. — Что-то в этом есть, — заявляет тот. — И что же, по-твоему, нормальные проявления чувств? Свидания при луне? Чтение сонетов? Или облапывание друг друга в чулане для метел? — Об… облапывание? — она задыхается от возмущения и смеха. — Откуда ты вообще взял такое слово? Том теряется, и Гермиона ничего не может с собой поделать — это веселит ее еще больше. Темный лорд — взрослый темный лорд, потому что выглядит он лет на 25-30, только что выразился как самый обычный школьник! Если она сходит с ума, то уж по крайней мере, благодарна, что делает это весело. — Я… неважно, — недовольно бормочет он. — Знаешь, для той, кто только что попросил звать тебя по имени, странно вести себя как… мисс Грейнджер. — Я-то думала, ты назовешь меня занозой в заднице или еще чем похуже, — ничуть не огорчается она. — Неужели растерял весь свой лексикон? Том закатывает глаза. — С этим ты справилась и сама. Я вообще-то, о серьезных вещах с тобой говорю. — Ну да, потому что как только ты обретешь плоть, то планируешь со всей серьезностью идти охмурять какую-нибудь дурочку, а не захватывать мир, — фыркает Гермиона, тем не менее, немного серьезнея. Может, они и общаются вот так, в мире ничего не изменилось. Люди продолжают погибать. Волан-де-морта нужно уничтожить. — Может, я не собираюсь дожидаться захвата мира, — низким, прошибающим на мурашки голосом, говорит лорд. — За этим нет ничего интересного. — Рада, что ты нашел способ развлечь себя. — Рад оказаться в твоих руках. Гермиона не собирается продолжать этот разговор.

***

— Ты уверена, что это стоит показывать? Выглядит как угли. Пахнет соответствующе. — Не мешай, — Гермиона огрызается, потому что и сама знает, что есть это невозможно. Очередная попытка сделать что-то отличное от их скудного рациона увенчалась фиаско. — Тут нечему мешать, — лорд, кажется, больше забавляется, нежели правда издевается над ней. — Давай, убери это заклинанием и приготовь снова. Я никому не скажу… Гермиона. — Лучше продолжай звать меня «мисс Грейнджер», — сквозь сжатые зубы выдыхает она, уже зная, что так и поступит. — Боюсь, пролитое зелье в склянку не воротишь. — Сказал знаменитый волшебник. — Рад, что ты знаешь, что это всего лишь оправдание.

***

— Что ты искала бы в партнере? — Неудачный вопрос. — Ты слишком хорошо знаешь, кто я, чтобы хоть один вопрос был удачным. Гермиона закатывает глаза, но находит его ответ забавным. Самую малость. — Ты мог бы попробовать: «Станешь ли ты относиться ко мне лучше, если я разрушу медальон изнутри?», — предлагает она. — И ты бы стала? — Том вздергивает брови, будто бы удивляясь ее щедрости. — Только если бы ты сопроводил это соответствующим действием. — Я подумаю.

***

Ей снится то, о чем он говорит, и то, о чем она боится подумать, зная, что рассыплется. Рон, целующийся с Лавандой. Рон, целующий ее, а после сообщающий, что Молли сказала, что им пора пожениться. Непонятно откуда взявшийся Малфой, который смотрит на нее так, будто увидел впервые, и спрашивает, с чего бы такой, как она, его защищать. Лаванда, которая виновато качает головой и бормочет что-то неразборчивое. Полумна, из глаз которой текут голубые слезы, превращающиеся в нити, что стягивают ее тело. Она не может проснуться, хотя очень пытается: знает, что дальше будет больнее. Появление Гарри бьет под дых. Он мягко берет ее за руки только чтобы со скорбным лицом выдавить из себя, что у него теперь есть семья, и она сама все понимает. Родители стоят вдалеке. Она знает, им не удается вернуть память. Знает, что они в муках умирают от рук Пожирателей, даже не понимая, за что. Сквозь слезы, она видит восстающую из руин магическую Британию, которой Гермиона Грейнджер после выполнения миссии оказалась не нужна. «Извини, Гермиона, — басит Кингсли, бывший суровый идеал, возглавивший Орден после смерти директора. — Война принесла слишком много потрясений. Люди не готовы…» Она просыпается, уже зная виновника кошмаров: готовая встретиться с ним взглядом и спросить, почему ему так нравится мучить людей. Руки утирают влагу с лица машинально — слезы жгут и щекочут, они стали ее спутниками, но остались непозволительной слабостью. Ее глаза встречаются с пустотой палатки. Его нет — медальон у Гарри. Значит… это все только в ее голове. Гермиона опускается на подушку, словно из нее разом выкачали все силы. Никто не готов к потрясениям. Даже она. Именно поэтому они должны довести войну до конца, а после сделать все, чтобы обществу больше не пришлось переживать подобное. Куй железо, пока горячо, шутливо говорил отец своим пациентам, если тем нужно было вылечить сразу несколько зубов. Это было страшно и больно, но необходимо, чтобы обойтись без куда более неприятных последствий. Она тоже сделает то, что должно, Гермиона знает это и так. Даже если придется перетрясти все вверх дном и принести еще большие жертвы. Включая себя.

***

— Годрикова впадина, — мрачно говорит Том, когда она в очередной раз штудирует справочник с рунами, пытаясь если не найти символ, которого, она знает, там нет, то хотя бы сложить его из других. — Что? — недоверчиво смотрит Гермиона. — Не говори, что ты об этом не думала. — Думала. Его слова выглядят как ловушка. Он не стал бы помогать ей просто так, пускай и с «живым» собой связи сейчас не имеет. — Ты и без меня знала, что вам стоит туда отправиться и что вполне вероятно, там будет если не патруль, то ловушка, — закатывает глаза он. — И нет, я все еще не читаю твои мысли. У тебя на лице все написано. Вот сейчас ты меня влюбленно ненавидишь. Гермиона смотрит на него так, будто он вместо того, чтобы взять нож с вилкой, начал есть курицу рукой. — Какие еще варианты? — Хм-м… скажем, в леса возвращаться вряд ли стоит. Скорее всего, я должен был перепрятать диадему, — сообщает он. — Хогвартс. Место, где меня вернули к жизни. Место, где я сейчас нахожусь. — Ты слишком щедр сегодня, — она берет его мысли на заметку, но не уверена, что рискнет поделиться ими с Гарри. — Может, я последовал твоему совету. — Скорее чувствуешь, что мне не так много осталось. Том кривит губы, и ей не удается понять его эмоции. — В таком случае… получается, я подставляюсь, чтобы дать тебе возможность выжить. — Или добить меня более эффектно. Он склоняет голову — привычный жест, которым тот не первый раз сообщает, что видит в ней достойного оппонента. Это игра на ее гордости? Гермиона не хочет знать. Она просто старается просчитывать как можно более безопасный путь, чтобы не убить их с Гарри в процессе. — Ты будешь скучать по мне, — информирует он погодя. И, не дожидаясь ее ответа, пожимает плечами. — Если же победу одержу я, то обещаю о тебе вспомнить. Она не собирается на это реагировать. Том, однако, тянется к ней, и Гермионе приходится сдвинуть руку назад. — Я кладезь знаний, Гермиона, — напоминает он. Их глаза встречаются, и ей не нравится то, как замирает сердце под его темным взглядом. — Подумай об этом. Она в очередной раз подмечает, что крестраж слишком хорошо понимает, на что давить: оставляя интригу, возможность получить знания и каждый раз обрывая диалог. Неохотное желание воспользоваться неозвученным предложением, однако, перевешивает куда более серьезный в рамках их с Гарри миссии вопрос — насколько она доверяет себе в том, что последнее решение все-таки остается за ней.

***

Гарри подходит к ней двумя днями позже, огорошивая предложением отправиться в те же места, что накануне она обсуждала с лордом. Ей удается не показать, что она скорее испугана, чем удивлена; разум лихорадочно начинает планирование — они ни за что не отправятся туда без должной подготовки. — Твоя идея? — спрашивает она, глядя вдаль, когда чувствует знакомое присутствие за своей спиной. — Общая. Возможно, я слышал его мысли. Все-таки я все еще… часть медальона, — ей кажется, что он мог скривиться, но Гермиона запрещает себе оборачиваться. Идет снег, закрывая видимость и умиротворяя. Она достаточно доверяет своим защитным чарам, и все-таки постоянная бдительность не вредила еще никому. — Для той, что знает о том, что твое время ограничено, ты слишком долго думаешь, — тихо говорит Том, занимая место рядом с ней. Его ботинки не оставляют следов, и Гермиона в очередной раз ловит себя на том, что ей стоило бы воспользоваться возможностью, записать информацию, чтобы можно было передать ее Невыразимцам, когда все закончится. Он прав, разумеется. Сколько она потратила, вновь и вновь штудируя книги и справочники — и все безрезультатно? Рон ушел, они с Гарри просто тянут время. И хоть идти куда-либо без плана опасно, они давно могли начать проверять места вместо того, чтобы сидеть на месте. Только… — Если бы у нас был второй крестраж, твои осколки высасывали бы из меня жизнь в два раза быстрее? Объединились в одну часть? — спрашивает она, поворачиваясь, и с удивлением видит искреннее замешательство мужчины. Или даже… нечто большее? Его лицо медленно темнеет, возвращая прежнюю невозмутимость. — Я не хотел бы проверять. Это, пожалуй, самый неожиданный ответ из всех, что она могла получить. — Почему? Том на ее прямоту деланно вздыхает и качает головой. — То, что я уважаю твой ум, не значит, что я готов давать тебе ответы, — говорит он. — Даже напротив, как раз поэтому… — Чушь, — обрывает Гермиона. — Ты не сказал бы никому. Подчиненным — потому что они не стоят твоего внимания, равным — потому что равных тебе нет и даже близкие к тому представляют опасность. Его взгляд сочится язвительно-нежным одобрением. Гермиона отворачивается и вновь фокусирует взгляд перед собой. Его упрямство невыносимо. Должна быть причина, по которой он отказался отвечать. Что он знает? Это знания того лорда, что заключал душу в крестраж, или он, уже будучи в медальоне, узнал что-то, чего не могут понять они? — Лучше потрать время на подготовку, — говорит он спустя минуту, и ей почти кажется, что в этих словах сквозит забота. — Гарри спит. Начнем тренировки, когда проснется. Она к тому моменту уже устанет, но это мелочи: подготовка Гарри важнее, а у нее будет больше шансов нормально уснуть. Они действительно потеряли много времени — и когда Рон был с ними, и особенно… особенно, когда тот ушел. Она расклеилась. Только и могла, что закапываться в книги, в то время как мир не останавливался и люди продолжали умирать. Гарри, она знала, постоянно проверяет карту. Вместе они смотрят старые номера «Пророка» в надежде не увидеть знакомых имен. Ее чувства не должны влиять на их миссию: она осталась, чтобы быть Гарри помощником, а не обузой и постоянным напоминанием о том, что он потерял. — Ты можешь задать другие вопросы, — говорит Том. Гермиона переминается с ноги на ногу, чувствуя прохладу легкого ветра. В конце концов, если они идут в Годрикову впадину, возможно, ей осталось меньше, чем она думала. От ее вопросов хуже не станет — Том и так знает о крестражах все, что ему нужно. Она же может получить знания, которые останутся кому-то еще. — Ты чувствуешь, что становишься… живее? Она не знает, как еще сформулировать вопрос. — Да. — Ты сам выбираешь, когда выйти из медальона? Почему именно я тебя вижу? Увидит ли тебя Гарри, если сейчас выйдет из палатки? Вопросы, которые она уже задавала, когда поняла, что с крестражом что-то происходит, и которые он проигнорировал. Она никогда не отличалась хитростью, но это его шанс создать видимость, что за это время между ними что-то изменилось. — Браво, мисс Грейнджер, — протягивает он. — На первый вопрос ответ «да». На третий, предполагаю, тоже. Может, ты и не замечаешь, как слабеешь с каждым днем, или списываешь это на усталость и недоедание, это не единственная причина. Я вытягиваю твои силы медленно, но уже неделю я чувствую запахи и, если позволишь, твое тело. — Что, прости? — голова сама снова поворачивается к нему. — Присутствие. Ты же тоже чувствуешь, что я стою рядом. Даже когда меня не видишь. — Да, но… Она осекает сама себя. Эффект идет в обе стороны: наверное, это хорошо. — Ты не ответил на второй вопрос. Том склоняет голову, становясь чуть ближе. — Твои уязвимость и любовь к знаниям сыграли против тебя. Если можно так сказать, это позволило мне… синхронизироваться с тобой. — Ты пытался проделать это же с Роном? Реддл корчит гримасу. — Уволь. Он слеп, но уперт. Это ни к чему бы не привело. Гермиона вновь вспоминает Джинни. То, как лорд забрался ей в голову, дал то, чего той не хватало, влюбил в себя… Она отворачивается и закрывает глаза. Нет, у нее определенно нет влюбленности, но отрицать то, что она привыкает к их своеобразному общению было бы лицемерием. Они похожи больше, чем она думала — так он сказал. Как бы ей ни хотелось от этого отмахнуться и не иметь с убийцей ничего общего, это оставалось правдой. — Ты чувствуешь, что меняешься? Перенимаешь черты, которые тебя раздражают? Я не знаю… Том вскидывает брови: — Имеешь в виду, не перенимаю ли я черты твоего характера? Едва ли. Может, самую малость… — он позволяет себе фыркнуть. — В конце концов, я все еще с тобой говорю и даже подсказываю. Гермиона чувствует, что слабо улыбается. Его слова не позволяют ничего подтвердить и опровергнуть, но это правда забавно, если забыть о том, что они в мире не одни. — А ты? Вопрос выходит тихим, но серьезным. Ей приходится немного отклониться назад, чтобы не чувствовать дискомфорт от давящей близости. — Возможно, — Гермиона задумывается. — С тобой я могу взвешивать вещи вместо того, чтобы нервничать о потерянных возможностях и торопиться все исправить. Она бы могла списать это на усталость, но с Гарри, когда крестраж находится в углу палатки, ее суетливость и нервозность возвращаются. Это точно эффект артефакта, только с чего бы ему забирать те черты, которые ускоряют процесс обмена силой? — Ты так и не сказала, что искала бы в партнере, — напоминает он. — Я думала, что вопросы задаю я. — Это равноценный обмен, чтобы ты не чувствовала себя обманутой. Ей не нравится, к чему это идет — впрочем, как и любой разговор с Томом, который затрагивает что-то настолько личное. Это игра, она знает: только он уже проник настолько глубоко, что от ее ответа ничего не поменяется. В конце концов, может, через неделю ей удастся избавить от этой связи их обоих. — Я не так часто об этом задумывалась, — признается она. — То есть, конечно, девчонки часто обсуждали парней, но… не знаю, это как-то поверхностно. Том заинтересованно смотрит на нее, но не перебивает. — Я хотела бы чувствовать себя защищенной. Понятой. Принятой. Это сложно сформулировать. — Не верю, что у тебя могут возникнуть с этим сложности. Гермиона чувствует, как рдеют ее щеки. Но что она может на это ответить? — Тогда попробуй сформулировать сам. — За тебя? — губы Тома подергиваются в недоуменной улыбке. — За себя. Его лицо снова становится маской, прежде чем он расслабляется и позволяет ей увидеть свою серьезность. — Думаю, для тебя не станет секретом, что я не верю в любовь и привязанности. Это фикция. — Почему так вышло? Неужели ты ни разу… — щеки Гермионы начинают пылать, и она замолкает. — Целовался? Да. Думаю, и не только, если мы говорим о том мне, который продолжил существовать за пределами крестража. Тело это такой же инструмент. Как и сказки о любви. Он рассуждает об этом так просто, что Гермионе становится его жаль. Она пугается этого чувства — родители говорили, что у нее всегда было большое сердце, но жалеть темного лорда? Она не может себе этого позволить. — Сейчас ты выглядишь как взрослый мужчина, — зачем-то говорит она. — Кстати… почему? — Так проще. Напоминание нам обоим, кто я. Наверное, это правда лучше, чем видеть его юным парнем. Только тот своей холодностью не оставлял сомнений в том, что обязательно убьет — этот же, повзрослевший, не лишившийся части своей человеческого облика Том выглядел совершенно не так. Его суровость контрастировала с живым поблескиванием глаз и колкими, но необязательно обидными словами. — Ты не закончила, — напоминает он. — Чего не хватило твоему предыдущему парню? — Рону? Мы не… — Тому, кто был до него, — уточняет лорд. — Была же причина, по которой в этот раз ты выбрала влюбиться в него. Она предпочитает проигнорировать нотки язвительности, но сам вопрос вгоняет ее в ступор. Если подумать, Виктор был ее идеалом: учтивый, добрый, серьезный, умный и искренне старающийся ее понять. Расстояние не стало бы проблемой — он был старше и мог бы периодически приезжать, но… Может, дело было в разнице в возрасте? Она ведь знала, что рано или поздно любой мужчина захочет близости, и уже тогда понимала, что вряд ли будет скоро к этому готова. Но Виктор не давал повода бояться — просто… — Не знаю. Может, нам просто не хватило каких-то… чувств. Химии, как говорят, — признается она. — Рон совсем не такой, но с ним я чувствую желание попробовать что-то новое, наверное. Понять его. Том хмурит брови, словно пытается понять, но судя по его лицу, выходит у него плохо. — Его не так сложно понять, — наконец, говорит он. — Младший сын, вечно в тени друга. Не самый глупый, не самый умный. Все его достижения теряются среди окружения, хотя существуй он вне его, его бы давно заметили. Немного признания заслуг, ублажения эго… — Я не об этом, — теперь уже хмурится Гермиона, потому что ей нужно совершенно не то. Лорд видит людей как набор переменных и символов, выводя нужные уравнения, но это путь к влиянию, но не отношениям. — Ты раскладываешь людей на составляющие, глядя на них трезво и используя. Отношения… это так не работает. — Расскажешь? — Том делает небольшой шаг, сокращая выстроенную ей ранее дистанцию, и Гермиону вновь обжигает страхом. — Нет, — отвечает она куда более резко, чем хотела, и отшатывается назад. Том не смеется и даже не кривит губы в знакомой ухмылке — только замирает и смотрит на нее так серьезно, будто не до конца понимает, как относиться к тому, что сейчас произошло. Складка между его бровей становится глубже, и он медленно кивает. — Хорошо.

***

— Говори, — голос Тома отвлекает от мыслей, зудящих в голове с самого начала ночи, и только сейчас она понимает, насколько был напряжен ее лоб. — Не понимаю, зачем тебе отправлять нас в Годрикову впадину. Если мы выберемся… — Если. Все равно это очевидно. Корни основателей, место, где родился твой друг. Наверняка я все перепроверил после возвращения, и либо перепрятал артефакты, либо усилил охрану. — Все равно не понимаю. Веришь или нет, ты не так умен, как считаешь. Гарри не раз удавалось… — Великий Гарри, — тихо иронизирует Том. — Ему не может везти вечно. — Может, тогда дело вовсе не в везении, — парирует она. Том кривит губы. — Может. В таком случае тот я, который сейчас ходит по земле, вполне заслуживает своего финала. — Ты так просто об этом говоришь… — качает она головой. — Я не понимаю. — Ты просто любишь усложнять. Ей остается только проглотить эту правду. Иначе нельзя: может, в любой другой ситуации она постаралась бы переломить себя и постараться расслабиться, но сейчас у них нет вторых шансов. — Я не говорил, что это плохо, — смягчается Том, занимая место у костра сбоку от нее, на расстоянии достаточно близком и далеком, чтобы он не сидел ни вплотную, ни напротив. — Любой тактик продумывает все варианты. Тебе нужно научиться срезать лишнее. Лишнее… как понять, что лишнее, а что нужное? В их случае остается только проверять или искать зацепки. Второе вышло слишком долгим и неплодотворным. Значит, остается действовать. Так, как могут. Гермиона подносит озябшие руки к костру и позволяет пламени облизнуть кончики пальцев. Горячо. Хорошо. Значит, она все еще жива. Бредит, но собрана достаточно, чтобы исполнять свою функцию. — Ты держишь руки у самого огня. Не чувствуешь его? — спрашивает Том. Гермиона продолжает смотреть на движущиеся языки пламени: близкие, напоминающие о самом крайнем и безрассудном варианте. — Чувствую. Я ведь правильно понимаю, что когда останется совсем немного, я просто отключусь? — Если так работал прошлый крестраж, — уклончиво отвечает Том. — Сложно сказать. Каждый может действовать слегка иначе. Он подносит руку к огню и растирает тепло на пальцах, привлекая ее взгляд этим движением. Он жив настолько, насколько умирает она: так ли это? Ей хотелось бы знать, но она не имеет понятия, как это проверить. — Не дергайся. — Что? Она не успевает понять и поднимается с места одновременно с Томом, настораживаясь. Он замирает и хмурится, прежде чем, оценив, что она не двигается, сделать к ней шаг. — Я не собираюсь тебя насиловать. Куда уж. Как будто темный лорд позволит себе коснуться грязнокровки. Только Том щурит глаза, делает еще шаг и поднимает руку, чтобы медленно коснуться ее плеча. Гермиону обуревает гамма чувств. Вместо того, чтобы протянуть ладонь, он коснулся плеча — словно палкой задел, проверяя, жива она или нет. Подходил осторожно, словно она загнанная в угол лань. Зачем он вообще решил это сделать? Почему она каждый раз напрягается так, словно его возможное прикосновение способно сделать ей хуже, чем уже есть? Прежде чем она успевает как-то осмыслить этот водоворот эмоций, Том отступает назад и вновь занимает свое место у костра. Медленно, она опускается следом. Он жив. Или, по крайней мере, действительно осязаем — для нее. Гермиона вовсе не чувствует, что умирает, и это должно ее пугать, но кажется скорее чем-то обнадеживающим. — Я скажу, когда конец будет близко, — тихо говорит Том. — Не скажешь, — отмахивается она. Он усмехается, но какое-то время молчит, не утверждая и не опровергая. — Возможно, — тихо говорит он, когда получасом позже она поджаривает себе тост на веточке. — Я единственный, кто способен тебя понять. У нее нет сил шутить про то, что он вряд ли так же любит есть еду с костра. Вместо этого Гермиона позволяет себе искренность, которая, напоминает она себе, с каждым днем имеет все меньше значения. — Возможно, — неохотно признает она, вспоминая все те разы, когда ее считали сумасшедшей, насмехались или просили объяснить свои выводы. — Но может, мне не нужно понимание. Есть люди, которые меня принимают, хотя не всегда способны понять. Это стоит куда дороже. У нее было время об этом подумать: и это то, во что она верит сейчас. Несмотря ни на что, она верит, что Гарри всегда ее поддержит. Что закончится война, и Рон извинится за свое поведение. Что Джинни и Невилл будут ей рады и выслушают, Фред и Джордж игриво предложат очередное свое изобретение, а Молли и Артур примут в своем доме. По лицу Тома проходит тень. Если бы перед ней сидел любой другой человек, она бы решила, что его это задело. В любом случае, ее собственные слова придают Гермионе сил. Это правильная вещь. Истинная. Та, что помогает ей держаться и оттягивать его триумф. Триумф если не того Тома, что она видит сейчас, то крестража, которым он продолжает являться. Они оба знают, что это значит. Если бы когда-нибудь он смог действительно ее принять, это значило бы добровольный отказ от самой сути темной магии, поддерживающей его существование. Невозможный парадокс даже в мире чародейства и волшебства.