Под небом Монтаны

День был таким, каким он, наверное, и любил — ясным, ветреным, с высоким небом, по которому плыли редкие облака. Свежесть в воздухе уже предвещала скорую осень. Они стояли на небольшом холме на краю его же земли, откуда открывался вид на бескрайние поля, уходящие к синеющим склонам гор. Место он выбрал сам, когда-то в шутку обронил: «Вот тут, чтобы все видеть». Собрались самые близкие. Не толпа, а именно круг. Те, кто знал его не понаслышке. Сэм стоял, сжав кулаки в карманах черного пиджака, который сидел на нем мешковато. Он смотрел на гроб, опущенный в землю, но взгляд его был пустым, устремленным куда-то вглубь себя. Слезы текли по его щекам молча, ровными ручьями, будто из какого-то неиссякаемого внутреннего источника горя, с которым он еще не научился справляться. Рядом с ним, плечом к плечу, стоял Дин. Он был бледен, глаза покраснели от бессонных ночей. Его рука время от времени сжимала плечо брата — жест опоры, который был больше для него самого. За его спиной, не касаясь, но создавая незримый щит, стоял Кастиэль. Его лицо было строгим и печальным. Он не плакал, но его глаза блестели влагой, а челюсть была напряжена так, будто он сжимал в зубах все несказанные слова, всю свою боль за Дина. Он смотрел не на могилу, а на затылок любимого, будто пытаясь силой воли забрать часть его тяжести на себя. По другую сторону ямы стоял Бобби, старый фермер, друг и сосед. В своих поношенных, но чистых «воскресных» джинсах и клетчатой рубашке, он снял ковбойскую шляпу и прижал ее к груди. Его грубое, обветренное лицо было мокрым от слез, которые он даже не пытался смахнуть. Он плакал открыто, по-мужски, без стыда — за друга, за брата по духу, за того, с кем делил и радость, и горечь утрат. Чуть поодаль, завернувшись в простой темный платок, стояла Эллен. Она знала Джона почти всю жизнь. Она видела, как он влюблялся, как хоронил жену, как черствел от горя. Она подавала ему виски в тихие вечера, когда ему нужно было просто помолчать. Сейчас она тихо всхлипывала в платок, ее плечи тряслись. Она плакала не только по нему, но и по уходящей эпохе, частью которой он был. Священник произнес последние слова, и наступила та тяжелая, неловкая пауза, когда нужно бросить горсть земли. Все замерли. И тогда шаг вперед сделал Дин. Он подошел к самому краю. Ветер трепал его волосы. Он взял в горсть влажную, холодную землю и сжал ее в кулаке, глядя в темную глубину. Голос у него сорвался, был хриплым от сдержанных рыданий, но звучал на удивление четко в тишине: — Пусть он и был не идеальным. Пусть он был упрямым, резким и часто... просто плохим отцом. — Дин сделал паузу, глотая комок в горле. Сэм вздрогнул, поднял на него глаза. — Но он был нашим отцом. Он был «отцом». И этого... этого уже не изменить. И не забыть.— Он разжал пальцы, и земля с глухим стуком упала на полированную крышку гроба. Звук был таким окончательным. — Он любил эту землю. И, в своем стиле, он любил нас. Этого достаточно. Этого... должно хватить, чтобы идти дальше. Он отступил, и его место занял Сэм, потом Бобби, потом Эллен. Кастиэль бросил свою горсть, стоя рядом с Дином, его жест был тихим и полным уважения. Когда церемония закончилась и люди начали медленно расходиться, они еще какое-то время стояли вчетвером — два брата и два мужчины, которые теперь были их новой, странной, но нерушимой семьей. Горе все еще висело в воздухе, густое и осязаемое. Но в словах Дина, в этом горьком, но принявшем признании, уже был росток чего-то нового. Не замены, не забвения, а продолжения. Жизнь, жесткая и реальная, как эта монтанская земля, требовала идти вперед. И они стояли вместе, готовые сделать первый шаг.

***

Ремонт на ранчо был закончен. Дом дышал по-новому. Свежая краска на стенах, новые рамы в окнах, впускающие максимум света, отремонтированное крыльцо, где теперь стояли два старых, но вычищенных и покрашенных кресла-качалки. Вечер был тихим и теплым. Последние лучи солнца цеплялись за вершины гор, окрашивая небо в персиковые и лиловые тона. На том самом крыльце, в тех самых креслах, сидели Дин и Кастиэль. Между ними на полу стояли бутылки холодного пива, но пили они мало. Просто сидели, слушая, как в доме Сэм громко перекладывает вещи в своей комнате, готовясь к отъезду в колледж через неделю. Звук молний чемоданов и перемещаемых коробок был фоном их молчания. Дин смотрел на свои земли. На знакомый до боли рельеф холмов, на старую амбарную постройку, на бескрайнее небо, которое он видел каждый день своей жизни. Все двадцать два года. Он глубоко вздохнул, и звук этот привлек внимание Кастиэля. Тот оторвался от созерцания заката и повернулся к нему, его взгляд был мягким, вопрошающим. — Знаешь, — начал Дин, голос его был тихим, немного хриплым, но спокойным. Он не смотрел на Кастиэля, а продолжал всматриваться в угасающий горизонт. — Я прожил здесь всю свою жизнь. Каждый камень, каждое дерево, каждый запах влажной земли после дождя... Это все мое. Я дышал этим. — Он сделал паузу, собираясь с мыслями. — Но я теперь понимаю... Я был привязан к этому месту не им самим. А им, отцом. Это была его земля, его царство. Моя обязанность, мой долг, моя тюрьма и... мой дом — только потому, что он был тут. Он был точкой отсчета. Ярким, жгучим, болезненным центром всего моего мира.— Дин наконец повернул голову и посмотрел на Кастиэля. В его глазах стояла не детская тоска, а взрослая, выстраданная ясность. — Его теперь нет. И этот центр... исчез. Земля осталась. Но дома нет, а тот магнит, который меня тут держал — сломался. Кастиэль молчал, давая ему договорить, всем своим существом показывая, что слушает каждое слово. — Я не хочу больше быть тенью на земле своего отца, — тихо, но твердо сказал Дин. — Я хочу... начать свою жизнь. Нашу жизнь. Там, где она уже началась по-настоящему.— Он потянулся через пространство между креслами и взял руку Кастиэля в свою, сжимая пальцы с такой силой, будто искал в них опору для своих следующих слов. — Увези меня в Портленд. К себе. Если... если ты не против. Если я не буду обузой. Я хочу жить с тобой. Строить что-то наше. Не здесь, в тени прошлого. А там, где все может быть новым. Его голос дрогнул на последних словах, выдав всю уязвимость этого признания, всю огромность шага, который он предлагал сделать. Кастиэль не сразу ответил. Он посмотрел на их сплетенные руки, потом поднял взгляд на лицо Дина. В его глазах не было ни тени сомнения или удивления, только глубокая, бездонная нежность и понимание. Он видел не испуганного мальчика, бегущего от воспоминаний, а сильного мужчину, нашедшего в себе смелость выбрать будущее. Он притянул руку Дина к себе и мягко поцеловал костяшки пальцев. — Меня не нужно было даже спрашивать, — сказал Кастиэль, его голос был низким и теплым, как этот вечерний воздух. — Мой дом — там, где ты. Если твое место теперь со мной в Портленде, значит, это и есть наш дом. Я заберу тебя куда угодно. Вчера, сегодня, завтра. Лишь бы тебе было хорошо. Лишь бы ты был счастлив. Это все, что мне нужно. Они сидели так еще долго, держась за руки, пока последний луч солнца не скрылся за горами. В доме затихли звуки сборов. На ранчо воцарилась мирная, немного грустная, но полная надежды тишина. Одна история заканчивалась. Другая — та, что они напишут вместе, — была готова начаться на новой странице, в новом городе, под новым небом.