Разложение на два

Месяцы стекали один в другой, как грязная вода по раковине. Дни не запоминались, ночи путались, и где-то между этим незаметно стало тринадцать. Не праздник. Не рубеж. Просто цифра, которая ничего не исправила. В спокойные периоды они уже научились не дёргать управление телом без причины. Аарон держался. Эндрю наблюдал. Всё работало… терпимо. Поэтому в тот день что-то сразу было не так. Эндрю пришёл в себя резко, без привычного мягкого провала. Не как обычно, когда Аарон аккуратно отступал и оставлял место. Его будто вытолкнули вперёд. Грубо. Нервно. Он моргнул. Холод пола ударил через тонкую ткань штанов. Спина ныла. В затылке стояла тупая тяжесть, как после слишком долгого напряжения. Он сидел на полу у комода. И на долю секунды мир стал слишком чётким. Слишком понятным. Месяц назад он уже видел. Краем глаза. Когда Тильда, полуживая, шарила в ящиках и прятала что-то, думая, что никто не смотрит. Тогда он запомнил. Просто отложил в сторону. На всякий случай. Сейчас память щёлкнула, как предохранитель. Эндрю медленно опустил взгляд. В его руках был зажат маленький зип-пакет. Пальцы сжимали его так сильно, что пластик тихо потрескивал. Внутри — таблетки. Мелкие. Белые. Слишком знакомые. И в этот момент внутри стало тихо. Не пусто. Именно тихо. Потому что он понял. Не сразу пришёл гнев. Не сразу — страх. Сначала пришло холодное, вязкое осознание, которое растеклось под рёбрами тяжёлой плёнкой. Аарон. Вот почему. Вот от чего он сбежал. Эндрю медленно втянул воздух через нос. Запах комнаты был обычным — пыль, старое дерево, слабый след дешёвого порошка от стирки. Химия. Он посмотрел на пальцы внимательнее. Они дрожали. Чуть-чуть. Почти незаметно для чужого глаза. Для него — достаточно. В груди что-то неприятно дёрнулось. Не истерика. Не паника. Хуже. Понимание, что он опоздал на секунду позже, чем хотел бы. Аарон сбежал. Опять. Только в этот раз не от криков. Не от Тильды. От самого себя. Эндрю медленно разжал пальцы и посмотрел на пакет внимательнее. Пластик хрустнул. Таблетки тихо перекатились внутри. Мир вокруг оставался обычным. Слишком обычным для такого дня. И где-то очень глубоко, под слоями привычного холода, поднялось то редкое, вязкое чувство, которое он особенно ненавидел. Тревога. Потому что это был плохой знак. Очень плохой. И, судя по тому, как судорожно Аарон исчез из управления, тот это понял раньше него. И в тот момент, сидя на полу с этим проклятым пакетом в руках, Эндрю понял то, что до этого отказывался складывать в единую картину. Это не случайность. Не один раз. Не отчаянный жест. Аарон делал это не впервые. Он уже знал, как держать пальцы, как прятать, как сидеть тихо. Он не дрожал от незнания. Он дрожал от другого. Значит, он возвращался к этому. Снова и снова. Пока Эндрю не смотрел. Пока всё казалось «спокойно». Внутри что-то щёлкнуло. Не громко. Просто стало жёстче. Эндрю резко поднялся, чувствуя, как кровь стучит в висках. Пакетики с остатками он сжал так, будто хотел раздавить их прямо в кулаке, размазать, стереть, чтобы этого никогда не существовало. Пластик больно впился в кожу. Хорошо. Боль отрезвляет. Он прошёл по коридору быстро, почти бесшумно. Дом был пуст. Тильды не было. Ни её смеха, ни шарканья, ни чужих голосов. Сегодня должно было быть иначе. Сегодня совпало редкое чудо — их день рождения и ни одного постороннего в квартире. Ни одного запаха перегара. Ни одной тени в дверном проёме. Должно было быть спокойно. Эндрю юркнул вглубь дома, в неприметный угол, куда Аарон обычно даже не смотрел. Засунул пакетики под старую коробку с хламом, под слои пыли и ненужных вещей. Подальше от его рук. От этих доверчивых, глупых пальцев. Вечером он достал их снова. Долго смотрел. Потом пошёл в туалет и, не раздумывая, высыпал всё в унитаз. Таблетки глухо ударились о фарфор. Вода закрутилась, холодная, безразличная. Всё исчезло в мутной воронке. Смыв был громким. Слишком громким для такой тишины. После этого Эндрю ходил по дому, как оголённый провод. Любой звук — и он дёргался. Любая мысль — и она жгла. В груди стояло постоянное напряжение, будто кто-то натянул струну и забыл ослабить. Им тринадцать. Тринадцать, чёрт возьми. Сегодня их день рождения. Он представлял себе это иначе. Даже без матери. Даже без торта. Просто тихий день без страха. Без чужих шагов. Без необходимости прятаться. Он хотел просто лечь на кровать и знать, что никто не войдёт. А вместо этого он получил подарок — знание. Осознание того, что всё это время, пока он считал, что держит всё под контролем, Аарон уже давно нашёл свой способ исчезать. Не просто закрываться в глубине. Не просто отдавать руль. А глушить всё. Химией. Той же дрянью, что разрушала Тильду, только в другой упаковке. Эндрю не знал, сколько это продолжается. Неделю? Месяц? Дольше? От этой неизвестности внутри становилось липко. Значит, были моменты, когда он приходил в себя и не понимал, почему тело такое тяжёлое. Почему голова мутная. Почему руки ватные. Он списывал это на усталость. На недосып. На стресс. Он не хотел думать, что это было чужое решение. Он ещё ребёнок. Тринадцать. И вместо того чтобы думать о чём-то нормальном, он вынужден разбираться с тем, что другой в их теле решил медленно его травить. Злость поднималась резкая, почти животная. Хотелось ударить стену. Хотелось орать. Хотелось схватить Аарона за плечи и трясти, пока тот не перестанет прятаться. Ты не один здесь. Это и моё тело. Ты не имеешь права. Он ходил по комнате, сжимая кулаки. В груди жгло. День, который должен был быть тихим островком среди всего этого болота, оказался испорчен. Даже без Тильды. Даже без её мужчин. Они сумели разрушить его сами. Он чувствовал, как где-то глубже Аарон снова сжимается. Не выходит. Не отвечает. Как будто провинившийся ребёнок, который спрятался под кроватью и надеется, что его не найдут. Но от этого становилось только хуже. Потому что последствия будут общими. Любая дрянь, которую он глотает, проходит через их кровь. Их сердце. Их мозг. Побочные эффекты не выбирают, кто был за рулём. Тошнота, ломота, слабость, скачки настроения — всё это ляжет на обоих. Эндрю не хотел этого. Он устал бороться с тем, что приходит извне. А теперь приходится воевать и внутри. Тринадцать лет. В этом возрасте люди загадывают желания. Он стоял посреди комнаты, смотрел в пустоту и понимал, что его желание будет максимально простым. Чтобы хотя бы внутри было не хуже, чем снаружи. Но, похоже, даже это слишком много.