Greenwood case

Лезть в собственную лавку через чёрный ход, перешагивая через ящик с пустыми стеклянными банками, которые Джисон когда-то собирался сдать в переработку, но так и не собрался, было тем ещё приключение, особенно если учесть, что ключи от склада давно лежали у него в кармане, и вся эта конспирация, на которой настаивал Минхо, казалась ему не просто глупой, а какой-то театрально-нелепой, будто они снимались в любительском фильме про ограбление века. На складе пахло пылью, старыми травами и той особенной затхлостью, которая появляется в помещениях, где долго не проветривали, и Джисон, чихнув два раза подряд, виновато посмотрел на Минхо, который в этот момент сосредоточенно колдовал над полицейской пломбой на двери, ведущей из склада в основной зал. — Если ты сейчас подожжёшь мою лавку, я тебя никогда не прощу, — прошептал Джисон, косясь на голубоватые искры, вылетающие из-под пальцев Минхо. — Не подожгу, — так же шёпотом ответил тот, не отрываясь от замка. — И вообще, прекрати ныть. Ты хотел забрать чай и специи? Мы забираем чай и специи. Всё по твоему дурацкому плану, хотя мог просто взять деньги у меня. — План не дурацкий, — вздохнул Джисон, оглядывая узкое помещение склада, где на стеллажах вперемешку стояли банки с кардамоном, коробки с имбирным чаем и несколько забытых кем-то зонтов. — Ты и так заплатил за мою учёбу. Ты не должен содержать меня, я не ребёнок. Минхо, аккуратно снимающий пломбу с помощью точечного нагрева — заклинание, которому его научил какой-то сомнительный тип в столичном переулке три года назад и которое с тех пор ни разу не подвело, даже не повернул головы. — Не ребёнок, — согласился он, и голос его звучал так, будто он обсуждал погоду или выбор кружки для утреннего чая. — Но ты мой друг, у которого проблемы с законом и деньгами. Джисон открыл рот, закрыл и отвернулся, рассматривая трещину на стене с таким видом, будто эта трещина была самым интересным объектом во всей вселенной. Потому что Минхо был прав, как обычно, как всегда, как во всём, что касалось его, Джисона, финансовой несостоятельности и упрямого отказа брать от друга больше, чем уже взял. И это бесило. Бесило до зубного скрежета, но спорить было не о чем. — Ладно уже, — буркнул он, когда замок на двери щёлкнул и дверь приоткрылась, пропуская слабый свет из основного зала. — Но почему днём? Ночью темно, никто бы нас не заметил, а сейчас любой прохожий может заглянуть в окно и увидеть, что в закрытой лавке кто-то ходит. Минхо, распахнувший дверь шире и уже шагнувший внутрь, в зал, где всё ещё пахло корицей и мёдом, где на прилавке лежал забытый Джисоном блокнот и где на стене висел тот самый старый календарь с Тибетом, обернулся и посмотрел на друга с выражением, которое трудно было назвать иначе, чем снисходительно-терпеливым. — Потому что ночью, мой дорогой горе-бизнесмен, — сказал он, делая ударение на каждом слове. — Патруль усилен. После того, как твою лавку закрыли, Совет, скорее всего, ждёт, что кто-то попытается что-то вынести. Днём они расслаблены, думают, что все порядочные граждане работают, а не лазают по чужим складам. Основная дверь опечатана, окна заколочены — никто не ожидает, что мы полезем через чёрный ход в такое время. Это называется нестандартное мышление, Джисон. Попробуй иногда. Он отвернулся и пошёл вдоль стеллажей, проводя пальцами по банкам и пакетам, как будто приценивался, хотя прекрасно знал, что брать. Джисон, тяжело вздохнув — вздох получился таким глубоким, что, казалось, из него вышла половина воздуха из лёгких, — поплёлся следом, открывая крышки, заглядывая в коробки и складывая в принесённую с собой холщовую сумку то, что можно было бы быстро и выгодно продать через знакомого на окраине. Сбор чаёв и специй, как выяснилось, был кропотливым делом, требующим времени и терпения, а они оба не были наделены этим качеством в достаточной мере, поэтому процесс шёл с переменным успехом, сопровождаемый приглушёнными ругательствами и звуками падающих банок, которые, к счастью, не разбивались. — Имбирный? — спросил Минхо, протягивая пакет с рыжеватой надписью, выцветшей от времени. — Да, бери, — ответил Джисон, не глядя. — И тот, с бергамотом, слева. Они уже почти собрали всё необходимое и Минхо, склонившись над полкой с травами, читал этикетку на какой-то сомнительной смеси, которую в своё время привёз знакомый из Тибета, когда оба одновременно замерли. Снаружи, со стороны основной двери, ведущей на улицу, раздался звук. Тихое, уверенное лязганье, которого не должно было быть в пустой, опечатанной лавке среди белого дня. Кто-то возился с полицейской пломбой. — Твою мать, — беззвучно прошептал Джисон, и брови его поползли вверх так быстро, что, казалось, вот-вот упадут в затылок. Минхо, не сказав ни слова, схватил его за руку и потащил за стеллаж, в самый дальний угол, где между стеной и высоким шкафом оставалась узкая щель, как раз такая, чтобы втиснуться двоим, если не дышать и мысленно стать чуть тоньше. Они вжались в эту щель, прижавшись плечами друг к другу, и Джисон на мгновение подумал, что Минхо пахнет полынью, а полынь — это горькая трава, которую бабушка добавляла в чай от бессонницы, и что сейчас он сам не чувствует ничего, кроме собственного бешено колотящегося сердца. Дверь открылась. Свет из прихожей упал на пол узкой полосой, и в этой полосе появилась длинная тень. Тень двигалась медленно, уверенно, как человек, который пришёл сюда не красть и не разорять, а по совершенно конкретному, одному ему известному делу. Шаги гулко отдавались от пустого деревянного пола, и каждый из них Джисон чувствовал собственными позвонками, звук проходил сквозь стены, сквозь стеллажи, сквозь его собственное тело, заставляя зубы сжиматься до скрежета. На свет вышел Ким Сынмин. Без куртки, в простой серой футболке, и без значка инспектора на груди, он выглядел почти обычным, просто высоким бледным парнем с резкими скулами и усталыми глазами, который зашёл в закрытую лавку за чем-то личным. Он осмотрелся, привыкая к полумраку, затем медленно, с какой-то даже медитативной неторопливостью, прошёлся вдоль стеллажей, рассматривая банки, будто выбирая что-то особенное.Джисон, затаившийся в щели, почувствовал, как Минхо рядом с ним весь обратился в слух и напряжение, он даже дышать перестал, и от этого тишина стала совсем невыносимой. Сынмин остановился у полки, где хранились редкие сорта чая, снял с неё жестяную баночку с тёмно-синей этикеткой, на которой было написано «Серебряная игла. Белый чай, провинция Фуцзянь». Подержал её в руках, взвешивая, как делают люди, которые знают в этом толк, потом открыл крышку, понюхала, и на его лице, освещённом узким лучом из приоткрытой двери, мелькнуло что-то, очень похожее на удовольствие. — Хороший, — прошептал он едва слышно, одними губами. Он взял с прилавка небольшие весы, насыпал немного чая в бумажный пакетик, аккуратно завернул края конвертиком, потом поставил баночку обратно на полку, убрал весы и вынул из кармана джинсов несколько купюр. Он положил их на прилавок, придавив краешком баночки с мёдом, которую никто так и не убрал, и развернулся к выходу, даже не оглянувшись на стеллаж, за которым замерли два нарушителя спокойствия. Дверь закрылась так же тихо, как и открылась. Лязгнул засов. Щёлкнула пломба, возвращённая на место. И снова в лавке стало темно и пусто, только на прилавке остались лежать деньги, смятые, торопливо отсчитанные, но совершенно честные. Тишина длилась ещё минуту, может, две. Потом Минхо выдохнул долго, шумно, как ныряльщик, вынырнувший на поверхность после трёх минут под водой, и отлепился от стены, разминая затекшую шею. — Надо же, какая образцовая честность, — сказал Минхо, и в его голосе смешалось недоверие, раздражение и что-то ещё, какая-то странная, неохотная усмешка, похожая на признание заслуг противника, которого ты не уважаешь, но не можешь не заметить. — Никто не узнал бы, возьми он чай просто так. Джисон, выбирающийся из щели и отряхивающий свитер от пыли, посмотрел в сторону прилавка, где на покрытой царапинами столешнице темнели бумажные деньги, придавленные мёдом. — Может, заберём? — спросил он неуверенно, делая шаг в ту сторону. — Как раз будут деньги, пока это не продам. — Нет, — Минхо перехватил его за локоть и удержал на месте с такой силой, что Джисон даже не попытался вырваться. — Не трогай. — Почему? Он же купил мой чай, а это значит моё. — Потому что он вернётся, — перебил Минхо. — Не завтра, может, через неделю. За другим чаем. И когда он вернётся и увидит, что деньги пропали, он поймёт, что кто-то здесь был. И тогда вместо одного закрытого дела у нас будет второе, покруче. Тебе это надо? Джисон покачал головой, опуская взгляд в пол. Ему хотелось забрать эти деньги отчаянно, до боли в пальцах, распрямляющихся и сжимающихся в кулаки, но он знал, что Минхо прав. Минхо был прав всегда, когда дело касалось предусмотрительности и расчёта, и это бесило, наверное, даже больше, чем сама ситуация. — Ладно, — выдохнул Джисон, закидывая на плечо сумку с чаями и специями, которую они успели собрать до прихода инспектора. — Пошли отсюда. У меня такое чувство, что он может вернуться в любую минуту, а у меня сердце не выдержит второго акта этого цирка. Минхо кивнул, бросил последний взгляд на прилавок, на деньги, на баночку с мёдом, на тень от календаря, упавшую на пол косым квадратом, и направился к чёрному ходу, бесшумно ступая по скрипучим доскам так, будто знал, где какая половица прогибается, хотя был здесь всего третий раз в жизни. Джисон поплёлся за ним, обернувшись на пороге склада, и ему показалось, что лавка смотрит на него пустыми окнами и так же скучает по своему владельцу. Чёрный ход закрылся за ними с тихим щелчком, и через минуту двор за лавкой опустел, только ветер прошуршал весенней листвой да где-то вдалеке залаяла собака, почуявшая чужих, но не решившаяся подойти ближе.