«Соседи»

Хан проснулся от того, что за окном кто-то громко спорил. Он приподнялся на локте и выглянул в окно. Во дворе дома напротив стояли Хёнджин и Йеджи. Она была в пижаме, с растрёпанными волосами, он — в джинсах и футболке, с чашкой кофе в руке. — Я не понимаю, почему ты не можешь просто убрать за собой! — Йеджи размахивала руками. — Тарелка в раковине с того вечера! — Я мою её, — устало ответил Хёнджин. — Ты моешь, когда она начинает пахнуть! Это не мытьё, это дезинфекция после катастрофы! — Йеджи, сейчас девять утра... — А должна была быть помыта вчера! Хёнджин вздохнул, повернулся и ушёл в дом. Йеджи осталась стоять на крыльце с независимым видом, но было видно, что она злится. — Хорошая девушка, — сказал отец, который тоже смотрел в окно. — С характером. — С характером — это мягко сказано, — ответил Хан. — Как твой папа. — Не сравнивай. — А что? Твой папа тоже спорит по утрам. Тоже машет руками. Тоже выглядит устрашающе. — Папа — омега. А она... — А она кто? — Не знаю. Но она не папа. Отец усмехнулся и ушёл на кухню. Хан остался у окна. Йеджи села на крыльцо, поджав ноги, и уставилась в телефон. Со стороны казалось, что она спокойна, но Хан видел, как её пальцы нервно стучат по экрану. — Ёжик, — сказал он тихо. — Кого ты назвал ёжиком? — спросил Чанбин, проходя мимо комнаты с гаечным ключом. — Никого. — Ты смотрел на дом напротив. — Я смотрел на погоду. — Погода там, а дом напротив здесь. — Чанбин, иди чини свой гараж. — Он уже починен. — Тогда почини что-нибудь ещё. Чанбин покачал головой и ушёл. Хан отвернулся от окна, но мыслями остался там — на крыльце дома напротив, рядом с девушкой, которая умела злиться громче, чем Минхо, и выглядела при этом так, будто её это нисколько не смущало. Хан решил, что отступать некуда. Он вышел на улицу около полудня, взял с собой две банки колы — одну для себя, другую для неё. Йеджи сидела на своём крыльце, на этот раз с книгой. Увидев Хана, она подняла голову. — Привет, — сказал Хан. — Привет. — Не хочешь колы? Жарко. — Я не пью колу. — А что пьёшь? — Воду. — Тогда воды. — У меня есть. Хан присел на корточки у забора — не переходя на её сторону, но и не уходя. — Ты всегда такая? — спросил он. — Какая? — Недружелюбная. — Я не недружелюбная. Я просто не трачу время на пустые разговоры. — А этот разговор пустой? — Возможно. — А если я хочу узнать, как у тебя дела? — Зачем? — Потому что ты сестра моего соседа. — И что? — Хорошие отношения с соседями — это важно. — Хорошие отношения — это когда не мешают друг другу. — А я мешаю? Йеджи посмотрела на него. Долго. Внимательно. — Да, — сказала она. Хан усмехнулся. — Ну, извини. Я такой. — Я заметила. Она снова уткнулась в книгу. Хан не уходил. Он открыл свою колу, сделал глоток и стал смотреть на облака. — Ты ещё здесь? — спросила Йеджи через минуту. — Здесь. — Я же сказала, что не хочу разговаривать. — А я и не разговариваю. Я пью колу и смотрю на облака. — Ты смотришь на облака в мою сторону? — Облака везде. Йеджи вздохнула, закрыла книгу и уставилась на него. — Ты навязчивый, — сказала она. — Мне говорили. — И упрямый. — Это тоже. — И у тебя нет чувства меры. — Есть. Просто оно спит. Она почти улыбнулась. Почти. Уголки её губ дрогнули, но она быстро спрятала улыбку за маской равнодушия. — Ладно, — сказала она. — Пей свою колу. Но не отвлекай меня. — Я не отвлекаю. — Ты отвлекаешь. — Чем? — Присутствием. Хан усмехнулся. — Это комплимент? — Это диагноз. Она открыла книгу и продолжила читать. Хан сидел на корточках, пил колу, смотрел на облака и чувствовал, как внутри разливается тепло. Она не прогнала его. Это уже был прогресс. Вечером Хан сидел на диване и смотрел в потолок. — Ты чего задумался? — спросил Феликс, садясь рядом. — О Йеджи. — О чём именно? — О том, почему она такая... колючая. — Может, боится? — Чего? — Что её обидят. Или что она привыкнет, а потом потеряет. Хан посмотрел на брата. — Откуда ты знаешь? — Я наблюдательный. В отличие от тебя. — Ты всегда такой умный? — Только когда надо. Хан вздохнул. — Я подошёл к ней сегодня. С колой. — И что? — Сказала, что не пьёт колу. — А что пьёт? — Воду. — И что ты сделал? — Сказал, что облака везде. Феликс улыбнулся. — Ты идиот, — сказал он. — Знаю. — Но это работает. — С чего ты взял? — Она не прогнала тебя? — Почти. — Значит, работает. Хан задумался. Может, Феликс и прав. Может, Йеджи не такая неприступная. Просто ей нужно время. — Как думаешь, что ей нужно? — спросил Хан. — Терпение. И чувство юмора. И чтобы ты не навязывался, но был рядом. — Как кот? — Как хороший знакомый. Хан кивнул. — Ладно, — сказал он. — Буду хорошим знакомым. — И не беси её. — Постараюсь. Феликс улыбнулся и ушёл. Хан остался сидеть на диване, смотреть в потолок и думать о девушке, которая пила воду и читала книги на крыльце. На следующий день Хан снова вышел на улицу. На этот раз без колы, без телефона, без книги. Просто вышел, сел на своё крыльцо и стал смотреть на дом напротив. Йеджи вышла через полчаса. Увидела Хана, вздохнула и села на своё крыльцо. — Опять ты, — сказала она. — Опять я. — У тебя нет других дел? — Есть. Но я делаю перерыв. — Перерыв от чего? — От жизни. Йеджи усмехнулась. — Ты странный. — Мне говорили. — И неисправимый. — Это тоже. Она покачала головой, но ничего не сказала. — Йеджи, — позвал Хан. — Что? — А ты всегда живёшь с братом? — Нет. Раньше жила одна. — А почему переехала? — Потому что он не умеет за собой следить. Я приехала на три дня, увидела, что у него в холодильнике только пиво и кетчуп, и решила остаться. — Ты заботливая. — Я контролирующая. Есть разница. — Какая? — Заботливая — та, кто помогает. Контролирующая — та, кто не доверяет. — А ты кому не доверяешь? — Брату. — А себе? Йеджи посмотрела на него. — Себе я доверяю. Себе можно. — А кому нельзя? — Тем, кто обещает и не делает. — А я обещал тебе что-то? — Нет. — Значит, я в безопасности. Она усмехнулась. — Временной. — Достаточно. Они помолчали. — Хан, — сказала Йеджи. — М? — Ты всегда такой настойчивый? — Только с теми, кто мне интересен. — Я тебе интересна? — Да. — Почему? — Не знаю. Ты... настоящая. Не притворяешься. Йеджи опустила глаза. — Притворяться умеют все, — сказала она. — Я просто не вижу смысла. — Вот это мне и нравится. Она подняла голову. Посмотрела на него. — Ты глупый, — сказала она. — Возможно. — Но честный. — Это правда. Она встала. — Мне нужно идти. Спасибо за компанию. — Всегда пожалуйста. Она ушла в дом. Хан остался сидеть на крыльце. — Прогресс, — сказал он сам себе. — С кем ты разговариваешь? — спросил отец, выходя с кружкой. — С собой. — Полезное занятие. — Отец, ты когда ухаживал за папой, ты боялся? — Боялся. — Чего? — Что пошлёт. — И что? — Послал. Три раза. — А потом? — Потом привык. Хан улыбнулся. — Значит, есть надежда. — Всегда есть. Отец ушёл. Хан посмотрел на дом напротив. В окне мелькнула тень. — Йеджи, — сказал он тихо. — Я не отступлю. В пятницу вечером за ужином Хан сидел хмурый. Минхо заметил это сразу. — Что с тобой? — спросил он. — Ничего. — Врёшь. — Думаю. — О ком? — О Йеджи. Минхо положил вилку. — Что с ней? — Она бесит меня. — Чем? — Хамит. Отмахивается. Делает вид, что меня не существует. А через минуту начинает разговор. Потом снова хамит. — Как я, — сказал Минхо. Хан поднял голову. — Что? — Ты сравниваешь её со мной. Я прав? Хан покраснел. — Нет. — Врёшь. Я тебя знаю. Ты её бесишься так же, как бесишься на меня. — Папа, ты не бесишь. — Бешу. Я знаю. Ты просто молчишь. Хан опустил глаза. — Она как ты, — сказал он тихо. — Та же манера говорить. Тот же взгляд. Те же колючки. — И что ты чувствуешь? — Раздражение. — Ещё. — Желание доказать. — Ещё. — Что она не права. Что она не может так себя вести. — А она может, — сказал Минхо. — Она имеет право. Как и я. — Но это несправедливо. — Справедливость — понятие растяжимое. Ты считаешь несправедливым, что она тебя отталкивает. А она считает несправедливым, что ты лезешь без спроса. — Я не лезу. — Лезешь. Ты лезешь, потому что она тебе нравится. Но она этого не знает. Хан замолчал. — Папа, — сказал он. — А ты бы на её месте... — Я на её месте был. Когда твой отец ухаживал за мной, я делал то же самое. Отталкивал. Хамил. Делал вид, что мне неинтересно. — А почему? — Потому что боялся. Что он уйдёт. Что я привыкну, а потом он передумает. Что я сделаю первый шаг, а он его не оценит. — И что случилось? — Он не ушёл. Он остался. И теперь мы здесь. Хан посмотрел на отца. — Ты его любишь? — Безумно. Иначе не терпел бы его виски по утрам. Отец, который сидел на диване и делал вид, что смотрит телевизор, улыбнулся. — Я слышал, — сказал он. — И правильно, — ответил Минхо. — Потому что это правда. Хан сидел за столом и думал. О Йеджи. О том, как она хмурится, когда читает. О том, как она поправляет волосы, когда злится. О том, как она смотрит на него — недоверчиво, но с любопытством. — Она меня боится? — спросил он. — Не тебя. Себя. Своих чувств. — Что мне делать? — Не отступай. Но не напирай. Будь рядом. Жди. — Долго? — Столько, сколько нужно. Хан кивнул. — Спасибо, папа. — Не за что. Иди уже. Мне посуду мыть. Хан улыбнулся и ушёл. Минхо остался сидеть за столом. — Ты хороший отец, — сказал отец с дивана. — Я знаю. — И я тебя люблю. — Знаю. — И виски у меня ещё есть. — Чан, не начинай. — Уже. Минхо закатил глаза, но улыбнулся.