«Соседи»

Субботнее утро в доме Ли началось так же, как и любое другое утро — с крика. — ЧАН, Я КОМУ СКАЗАЛ — НЕ ПЕЙ С УТРА! — Это не утро, это уже десять часов! — донеслось из спальни. — Десять часов — это утро! — Для пенсионеров. А я ещё молодой. — Тебе сорок три, Чан. Ты не молодой, ты просто не хочешь взрослеть. — А зачем? У меня есть ты. Ты взрослеешь за нас двоих. Минхо хотел ответить что-то уничтожающее, но в этот момент на кухню спустился Хан. Он был в пижаме, с взлохмаченными волосами и банкой энергетика в руке. — Пап, вы опять орете? — Мы не орём, мы разговариваем. — У нас в прошлом доме соседи вызывали полицию из-за ваших разговоров. — Это были плохие соседи. — Это были нормальные соседи. Просто вы громкие. — Хан, иди в гараж и начинай разбирать коробки. — А завтрак? — Завтрак после гаража. — Пап, это жестоко. — Жизнь жестока. Иди. Хан вздохнул, допил энергетик и поплёлся в гараж. По пути он встретил Феликса, который спускался с лестницы в чистой футболке и с уложенными волосами. — Ты чего вырядился? — спросил Хан. — А ты чего в пижаме? — Я в пижаме, потому что мы будем работать в гараже. Там будет пыльно, грязно и противно. А ты выглядишь так, будто собираешься на свидание. — Я всегда так выгляжу. — Врёшь. Феликс покраснел и ускорил шаг. Хан хмыкнул и пошёл за ним. Чанбин уже был в гараже. Он успел разбудить себя сам, без будильника, сделать зарядку, принять душ и теперь стоял посреди бардака с планом действий в голове. — Я разбил гараж на четыре зоны, — сказал он, когда Хан и Феликс зашли. — Зона А — инструменты. Зона Б — старые покрышки и запчасти. Зона В — банки с краской и химия. Зона Г — мусор. — А где зона Д? — спросил Хан. — Зона Д — это отдых. Она наступит, когда всё остальное будет готово. — Я люблю зону Д. — Все любят зону Д. Поэтому мы начнём с зоны А. Чанбин раздал задания: Феликс сортирует инструменты, Хан выносит мусор, Чанбин разбирает стеллажи. Минхо пообещал присоединиться через полчаса, потому что «мне нужно закончить с отцом, который опять налил себе виски в кофе». — Ты не трогай его, — сказал Чанбин. — Отец в хорошем настроении — дом тише. — Когда отец в хорошем настроении, он начинает петь, — напомнил Хан. — Лучше пусть поёт, чем орёт. — Он орёт, когда поёт. Это одно и то же. — Работаем, — сказал Чанбин, и спорить расхотелось. Чонин пришёл последним. Он сел на старую покрышку в углу, открыл книгу и объявил: — Я буду следить за порядком. — Ты будешь помогать, — поправил Минхо, появившийся в дверях гаража. — Я помогаю морально. — Ты помогаешь физически. Бери коробку с гвоздями и сортируй по размеру. — Пап, это скучно. — Жизнь скучна, Чонин. Привыкай. Чонин вздохнул, закрыл книгу и взял коробку. Минхо окинул взглядом своих сыновей. Чанбин разбирал стеллажи с видом инженера, проектирующего мост. Хан выносил мусор и умудрялся делать это так медленно, будто каждый пакет весил центнер. Феликс раскладывал инструменты и то и дело поглядывал в сторону улицы. Чонин сидел на коробке и сортировал гвозди с видом мученика. — Работаем, — повторил Минхо и взялся за банки с краской. Около одиннадцати утра Феликс заметил движение в доме напротив. Сначала он подумал, что ему показалось. Но потом увидел, как входная дверь открылась, и на крыльцо вышел Хёнджин. Феликс замер с гаечным ключом в руке. Хёнджин был в светлой футболке и джинсах. Он стоял на крыльце, щурился на солнце и смотрел на дорогу, как будто кого-то ждал. — Феликс, ты завис, — сказал Хан, проходя мимо с очередным пакетом мусора. — Я не завис, я думаю. — О чём? — О том, как правильно сортировать отвёртки. — Ты смотришь на дом напротив. — Я смотрю на отвёртки. — Отвёртки у тебя в руках. А глаза у тебя смотрят на крыльцо соседа. Феликс опустил взгляд. Хан усмехнулся, но ничего не сказал. Он пошёл к мусорному баку, но на полпути остановился как вкопанный. — А это кто? — спросил он. Феликс поднял голову. К дому напротив подъехала машина — маленькая, белая, с наклейкой «Уступи дорогу» на бампере. Из неё вышла девушка. Она была молодой — может, девятнадцать, может, двадцать. Тёмные волосы собраны в хвост, на лице — большие солнечные очки, на ногах — кеды. Она хлопнула дверью машины, что-то крикнула Хёнджину и побежала к крыльцу, размахивая сумкой. Хёнджин рассмеялся, обнял её и закружил. — Это кто? — снова спросил Хан. На этот раз его голос звучал иначе. Там не было обычной лени. Там было любопытство. И ещё что-то. Феликс посмотрел на брата. Хан стоял с пакетом мусора в руке, но не двигался. Его взгляд был прикован к девушке, которая сейчас смеялась и что-то рассказывала Хёнджину. — Хан, — позвал Феликс. — А? — У тебя слюна течёт. Хан закрыл рот. Он даже не заметил, что открыл его. — Кто это? — спросил он в третий раз. — Откуда я знаю? — пожал плечами Феликс. — Может, девушка Хёнджина. — У него есть девушка? — А ты почему переживаешь? — Я не переживаю, — слишком быстро ответил Хан. — Просто интересно. — Тебе интересно? — Феликс прищурился. — С тех пор как я тебя помню, тебе никогда не было интересно, кто приезжает к соседям. — Мне всегда интересно. — В прошлый раз, когда к старушке слева приехала внучка, ты сказал: «лишний шум, не высплюсь». — Та внучка была громкой. А эта… — Хан запнулся. — Эта не громкая. — Ты даже не слышал её голоса. — Я слышал. Она крикнула «опаздываю, прости». Это было мило. Феликс улыбнулся. Он узнал этот взгляд. Так смотрел Чанбин, когда видел хороший чертёж. Так смотрел отец, когда папа Минхо кричал на него из другой комнаты. Так смотрел сам Феликс, когда впервые увидел Хёнджина. Хан влип. И это было смешно. — Иди уже выкидывай мусор, — сказал Феликс. — А то простоишь так до вечера. — Я не стою, я иду. Хан пошёл. Но на полпути снова обернулся. Девушка уже зашла в дом, а Хёнджин нёс её сумку. Дверь закрылась. Хан выкинул мусор и вернулся в гараж. Лицо у него было задумчивое. — Хан, — спросил Чанбин, не поднимая головы. — Ты чего? — Ничего. Просто. Думаю. — О чём? — О том, как правильно сортировать мусор. — Ты два года сортируешь мусор неправильно. И тебя это никогда не волновало. — Всё когда-то бывает в первый раз. Чанбин поднял голову и посмотрел на брата. Потом перевёл взгляд на Феликса. Феликс коротко кивнул — мол, да, всё так. Чанбин понял и вернулся к работе. К вечеру гараж был разобран. Чанбин стоял посреди идеально организованного пространства и улыбался. Хан сидел на коробке с инструментами и мечтал о том, чтобы упасть лицом в подушку. Феликс вытирал руки и краем глаза поглядывал на дом напротив. Чонин спал в углу на старом матрасе, закрыв лицо книгой. — Мы молодцы, — сказал Чанбин. — Мы трупы, — поправил Хан. — Завтра будем красить забор. — Чанбин, я тебя убью. — Не убьёшь. Папа Минхо сказал, что завтра отец готовит мясо. Хан ожил. — Мясо? — Мясо. — Тогда я, может быть, выживу. Феликс ничего не сказал. Он вышел из гаража и сел на крыльцо, вытянув ноги. Дом напротив горел тёплым светом. Феликс смотрел на окна и думал о Хёнджине. О том, как он улыбался сегодня утром. О том, как помогал с переездом. О том, как смотрел на Феликса — прямо, открыто, без стеснения. — Задумался? — спросил Хан, плюхаясь рядом. — Просто отдыхаю. — Ты отдыхаешь и смотришь на дом напротив. — Я отдыхаю и смотрю на закат. Закат там, где дом напротив. — Удобно, — Хан усмехнулся, но развивать тему не стал. Они сидели молча. С улицы доносились звуки вечера: где-то лаяла собака, где-то играла музыка, где-то кричали дети. А потом до них донёсся другой звук. С крыльца дома напротив. — Я не понимаю, почему ты не сказал мне раньше! — голос Йеджи был звонким, но в нём звучало такое раздражение, что Феликс невольно подобрался. — Я не хотел тебя волновать, — ответил Хёнджин. Его голос был тихим, но в нём чувствовалось напряжение. Как у человека, который сдерживается из последних сил. — Не хотел волновать? — Йеджи повысила голос. — Ты уволился с работы, Хёнджин! Ты! Уволился! И даже не сказал мне! — А что ты бы сделала? Приехала бы и начала орать? Как сейчас? — Я бы помогла! — Ты бы начала лезть в мою жизнь. Как всегда. — Я твоя сестра! — И поэтому ты думаешь, что имеешь право решать, что мне делать? — Я имею право знать! Феликс и Хан переглянулись. Они не хотели подслушивать, но голоса разносились по всей улице. — Тише, — сказал Хёнджин. — Нас услышат. — А мне плевать! — крикнула Йеджи. — Пусть все знают, какой ты идиот! — Йеджи. — Ты бросил нормальную работу, чтобы… чтобы что? Чтобы сидеть дома и ждать чуда? Ты думаешь, что кто-то придёт и решит твои проблемы? — Я не жду чуда. — А что ты делаешь? — Я ищу себя. — Искать себя — это для подростков. Тебе двадцать три, Хёнджин. Пора взрослеть. Хёнджин замолчал. Феликс видел его силуэт на крыльце: плечи напряжены, голова опущена, руки сжаты в кулаки. — Знаешь что, — сказал Хёнджин, и его голос стал холодным. — Ты приехала на два дня. Два дня, Йеджи. Я прошу тебя просто побыть рядом и не лезть в мою жизнь. — А если я вижу, что ты катишься вниз? — Я не качусь. Я просто... остановился. — Остановился? Ты уволился, у тебя нет девушки, ты живёшь один в этом старом доме, и ты говоришь, что ты просто остановился? — Мне нравится здесь. — Здесь глушь! Здесь даже нормального магазина нет! — Зато здесь тихо. — Тихо — значит, не с кем поговорить! — Мне не нужно с кем-то говорить. — Тебе нужно с кем-то быть! Ты же альфа, Хёнджин! Ты не можешь быть один! — А с кем мне быть? — Хёнджин повысил голос впервые за весь разговор. — С кем, Йеджи? С теми, кто считает меня неудачником? С теми, кто говорит, что я «качусь вниз»? Спасибо, обойдусь. — Мама волнуется. — Мама всегда волнуется. — Отец звонил мне. Он сказал, что ты не берёшь трубку. — Потому что он будет говорить то же самое, что и ты. — Может, потому что мы правы? — А может, потому что вы не хотите меня слушать! — А что ты хочешь сказать? Что ты счастлив? Что ты доволен своей жизнью? Хёнджин молчал. — Вот видишь, — сказала Йеджи тише, но не мягче. — Ты даже не можешь этого сказать. — Я могу, — ответил Хёнджин после паузы. — Я просто не хочу. — Потому что это неправда. — Потому что это не твоё дело. — Я твоя сестра. — И поэтому ты думаешь, что имеешь право на всё? — Я имею право волноваться. — Волнуйся молча. Феликс и Хан смотрели на дом напротив, не в силах отвести взгляд. Они не знали Хёнджина. Они не знали, что за человек живёт напротив. Но сейчас, слушая этот разговор, они начинали понимать. Хёнджин был не просто наглым парнем с лёгкой улыбкой. Он был тем, кто устал. Тем, кто сломался. Тем, кто пытался собрать себя заново. А Йеджи была той, кто не умел любить иначе, кроме как через критику. — Жестко, — прошептал Хан. — Ага, — ответил Феликс. — Ну что, — сказала Йеджи, и в её голосе появилась усталость. — Я пойду спать. Завтра рано вставать. — Иди. — А ты? — Я посижу. — Не пей много. — Я не пью. — Ты начинаешь, когда тебе плохо. — Йеджи. — Что? — Иди. Пожалуйста. Дверь хлопнула. Йеджи ушла в дом. Хёнджин остался на крыльце один. Он сидел, обхватив голову руками, и не двигался. Феликс смотрел на него и чувствовал что-то странное. Не жалость. Не сочувствие. Что-то другое. Желание подойти. Сказать что-то. Просто быть рядом. — Феликс, — позвал Хан. — Что? — Не лезь. — Я и не лезу. — Ты смотришь так, будто собираешься. — Я просто смотрю. — Вот и смотри. Издалека. Феликс кивнул, но не двинулся с места. Он продолжал смотреть на Хёнджина, который сидел на крыльце в темноте, один, со своими проблемами, которые никто не хотел понимать. Отец вышел на крыльцо через десять минут. Он нёс в одной руке кружку с виски, в другой — плед для Минхо, который он так и не отдал, потому что Минхо заснул на диване. — Вы чего тут сидите? — спросил он, увидев Феликса и Хана. — Тишину слушаем, — ответил Хан. — Тишина нынче громкая, — заметил отец, кивая в сторону дома напротив. — Я слышал из кухни. — И что ты думаешь? — спросил Феликс. — Я думаю, что у каждого есть скелеты в шкафу. Просто у некоторых их больше, чем у других. — Он уволился с работы, — сказал Хан. — Сестра сказала. — И что? — Как «и что»? Он безработный. — И что? — повторил отец. — Безработный не значит плохой человек. И не значит, что он не сможет найти себя. — А если не найдёт? — Тогда будет искать дальше. Или найдёт что-то другое. Жизнь длинная, Хан. Успеет. — Ты слишком оптимистичен, отец. — А ты слишком молод, чтобы быть пессимистом. Отец сел на ступеньку рядом с сыновьями. — Знаете, — сказал он, сделав глоток. — Я тоже был безработным. Когда Минхо родил Феликса, я остался без работы. — Правда? — Феликс удивился. — Ты никогда не рассказывал. — Потому что стыдно было. Сидел дома, смотрел в потолок, пил дешёвое вино и думал, что я никчёмный. — И что помогло? — Минхо. Он сказал: «Ты не никчёмный. Ты просто идиот, который не умеет искать работу». И дал мне три дня, чтобы найти новую. — Три дня? — Три дня. Я нашёл за два. — И что это была за работа? — Продавец в магазине стройматериалов. — Отец усмехнулся. — Представляешь? Я, который не знал, чем молоток отличается от топора, пошёл продавать стройматериалы. — И как ты справился? — Научился. За неделю. Потому что надо было кормить семью. Отец замолчал. Потом посмотрел на дом напротив. — У парня там, — сказал он. — Вид такой, будто ему не хватает того, кто сказал бы: «Ты справишься. Просто возьми себя в руки». — Ты хочешь ему помочь? — спросил Хан. — Нет. Я хочу пригласить его на виски. А помочь он сам себе должен. — Но ты же сказал, что папа тебе помог. — Минхо не помог. Он пнул меня. И это сработало. Может, и этому нужен пинок. А может, просто кто-то, кто выслушает. Не знаю. Посмотрим. Чан встал, отряхнул штаны и направился к забору. — Отец, — окликнул Феликс. — Ты куда? — К соседу. Спрошу, не хочет ли он выпить. У меня тут бутылка почти полная, а Минхо всё равно заснул. — А если папа проснётся? — Скажешь, что я пошёл дышать свежим воздухом. — Ты врёшь. — Я стратегирую. Это разные вещи. Отец перешагнул через низкий забор и направился к крыльцу Хёнджина. Феликс и Хан смотрели на него, открыв рты. — Он серьёзно? — спросил Хан. — Похоже на то, — ответил Феликс. — Папа его убьёт. — Не убьёт. Он слишком устал для убийств. — Ты недооцениваешь папину выносливость. Они замолчали и стали смотреть. — Эй, — позвал Чан, подходя к крыльцу. Хёнджин поднял голову. В темноте его лица было не разглядеть, но Чан чувствовал напряжение, которое исходило от парня. — Привет, — ответил Хёнджин. — Вы что-то забыли? — Я ничего не забывал. Я пришёл предложить выпить. — Вы шутите? — Нет. У меня есть виски. Хороший. Минхо не знает, где я его прячу. И у тебя, кажется, был тяжёлый день. — Вы слышали? — Вся улица слышала. Хёнджин помолчал. — Извините, — сказал он. — Это не должно было... — Ничего, — перебил Чан. — У всех бывают ссоры. Тем более с сёстрами. Сёстры умеют достать так, что враг не сможет. — У вас есть сестра? — Есть. И меня она тоже бесила. — И что вы делали? — Пил. Или уходил в гараж. Или и то, и другое. Хёнджин усмехнулся — невесело, но искренне. — Ладно, — сказал он. — Давайте выпьем. Раз уж вы пришли. — Я не заставляю. — Я знаю. Я сам хочу. Они сели на крыльце. Чан протянул Хёнджину кружку и налил виски. — Вы не пьёте? — спросил Хёнджин, заметив, что сосед не налил себе. — Я уже выпил достаточно. Сегодня я буду наблюдать. — За чем? — За тем, как ты будешь пьянеть и рассказывать мне о своих проблемах. — Я не буду рассказывать. — Будешь. — Не буду. — Поспорим? — На что? — На бутылку виски. Хёнджин посмотрел на Чана. Тот улыбался — по-доброму, по-отечески, без капли насмешки. — Вы странный, — сказал Хёнджин. — Я старый. Старые люди всегда странные. — Вы не старый. Вам, наверное, лет сорок. — Сорок три. Но душой мне двадцать пять. И пять из них — в состоянии алкогольного опьянения. Хёнджин рассмеялся. Впервые за весь вечер — по-настоящему. Они сидели на крыльце и пили виски. Чан не задавал вопросов. Хёнджин не рассказывал. Они просто были рядом. И этого было достаточно. Через час Чан вернулся. Феликс и Хан всё ещё сидели на крыльце. Увидев отца, они облегчённо выдохнули. — Ну как? — спросил Феликс. — Нормально, — ответил отец, садясь рядом. — Хороший парень. — Он рассказал, что случилось? — Нет. Мы просто пили молча. Иногда это лучше, чем слова. — Ты узнал что-то новое? — Узнал, что он любит тёмное пиво и не выносит солёные огурцы. И что у него была собака, которая умерла два года назад. Её звали Чучу. — Это всё? — спросил Хан. — Это много. Когда человек говорит о собаке, которая умерла, он говорит о боли, которую носит в себе. Всё остальное — детали. Феликс смотрел на дом напротив. В окне горел свет. Тень Хёнджина ходила по комнате. — Отец, — сказал он. — М? — Он тебе нравится? Отец подумал. — Нравится, — сказал он. — Потому что он не притворяется. Он не надевает маску, когда больно. Он просто сидит и молчит. Такие люди — редкие. Феликс кивнул. — Ты его защищаешь? — Я его не защищаю. Я просто не осуждаю. Есть разница. — Папа будет осуждать. — Папа будет осуждать всех, кто смотрит на тебя не так. Но это не значит, что он плохой. Просто он боится. — Чего? — За тебя. За всех вас. Феликс замолчал. Хан тоже. Они сидели на крыльце, смотрели на звёзды и думали о своём. Каждый о чём-то своём. Феликс — о Хёнджине, о его усталых глазах и о том, как он хотел бы быть рядом. Хан — о девушке с наклейкой-единорогом, о её звонком голосе и о том, как она кричала на брата, но при этом, кажется, любила его. Отец — о Минхо, который спал на диване, о том, как он будет ругаться завтра утром, и о том, что виски закончился, а это, пожалуй, самая большая проблема в этом вечере. — Идёмте в дом, — сказал отец, вставая. — Холодает. — Идём, — ответили Феликс и Хан почти одновременно. Они зашли в дом. Дверь закрылась. А в доме напротив, в комнате с тёплым светом, Хёнджин сидел на подоконнике, смотрел на звёзды и думал о том, что, возможно, не всё так плохо. Потому что есть сосед, который пришёл просто так. С виски. И без вопросов. И потому что в доме напротив живёт парень с веснушками, который смотрит на него из окна, когда думает, что его никто не видит. Хёнджин улыбнулся. Впервые за сегодня — искренне.