Квартирантка

«Можно обмануть весь мир, но не свою сестру» Ханна Аббот. Я почувствовала вибрацию телефона в кармане и, бросив взгляд на светящийся экран, бегло прочла сообщение: «Ханна, задержусь в Хогвартсе. Один гриффиндорец решил, что будет забавно выпить сок ядовитой тентикулы… Постараюсь выбраться к ужину. Извинись за меня перед отцом, целую. Невилл.» Уголки губ невольно дрогнули в улыбке. Я так соскучилась по нему за последний месяц — а впереди ещё целый учебный год. Мне безумно не хватало тех двух‑трёх часов в конце недели, когда мы могли увидеться. Но я, конечно, не давила на него: преподавание для Невилла так же важно, как для меня — мой паб. Хотя иногда мне казалось, что он любит свои мандрагоры больше, чем меня. Ну что ж, ревность к растениям — это новый уровень. — Пап! Нельзя так пугать! — раздался за спиной возмущённый голос Энолы как раз в тот момент, когда воздух со знакомым хлопком разорвала волна трансгрессии. — Тебе шестой десяток! Сколько ты ещё будешь использовать эти юношеские трюки?! Я обернулась к ним. Энола смотрела на нашего отца с таким видом, будто отчитывала провинившегося ребёнка. Отец же лишь лукаво улыбнулся в ответ и, не удержавшись, по‑отечески ущипнул её за щёку. — Детка, — мягко произнёс он, — Нельзя быть такой занудой. В твоём возрасте я уже столько глупостей натворил, что тебе и не снилось! Энола закатила глаза и легонько пихнула его в бок, продолжая сервировку стола. — Накрывай на четверых, — бросила я, проверяя индейку в духовке. — Невилл прибудет только к ужину. — Ох, уж эти зятья… — устало протянул папа, усаживаясь во главу стола. — Угораздило же моим дочуркам выбрать таких серьёзных мужчин: один в Министерстве, другой в образовательном поприще… Скука! Старику не с кем и пошутить… Я вопросительно подняла взгляд на Энолу, которая в этот момент тоже замерла на мгновение, держа в руках тарелку. Всем своим видом я спрашивала у неё: «Как? Ты не рассказала папе о расставании?» Энола, поймав мой взгляд, одними губами прошептала: «Потом». — Да, пап, — улыбнулась Энола, приобнимая его за плечи и нежно целуя в щёку. — С тобой, конечно, никто не сравнится… У мамы был отличный вкус. — Ваша мама была полностью моей противоположностью, — ответил папа, сжимая руку Энолы в ответ. Он задумчиво посмотрел в окно на сад, тот самый, в котором мама при жизни выращивала нежно‑розовые пионы. Пионы погибли той же осенью, когда она скончалась…. — Вся такая важная, умная, решительная и невероятно справедливая… А я… Папа усмехнулся, слегка тряхнув головой. — Ваш отец — тот ещё болван, вам ли не знать. Да… Болван, но обаятельный. И главное, до сих пор выглядит так, будто ему не пятьдесят, а двадцать пять. Магия, не иначе. Папа действительно не отличался серьёзностью. Озорной блеск в глазах, тёмные волосы, которых не коснулся ни один волосок седины, подтянутое телосложение. Весь его вид говорил о том, что он полон жизни. Но мы с Энолой знали: часть его души умерла в тот день, когда не стало мамы. В первые годы после её ухода он словно перестал быть собой. Даже отказался от партнёрства в лавке «Зонко» — той самой, где продавались забавные безделушки с магическим уклоном: Драчливый телескоп, который норовил ткнуть наблюдателя в глаз, Икотные конфеты, вызывавшие приступы нескончаемой икоты, и Навозная бомба — безобидная на вид коробочка, взрывающаяся облаком едкого запаха. Мистер Билмс тогда чуть ли не рвал на себе волосы. Видимо, понял, что без папиных выходок продажи резко пойдут вниз. И оказался прав — магия без веселья не работает. Я взглянула на сестру — и по тому, как она прикусила губу, стараясь не выдавать волнения, поняла, что её одолели те же гнетущие воспоминания. Это невероятно больно — осознавать, что от того весёлого волшебника, который устраивал фейерверки из одуванчиков и превращал лужи в зеркальные лабиринты, осталось лишь несколько привычек. Лишь пара внезапных трансгрессий внутри дома, от которых вздрагивали чашки на полках, да привычка напевать дурацкие песенки, когда он думал, что его никто не слышит. Впрочем, если честно, эти песенки иногда даже забавляли. — Пап, ты не болван… — вдруг прервала тяжёлое молчание Энола. — Вы были разными, но при этом настолько дополняли друг друга, что я даже не представляю, возможно ли такое… Он медленно кивнул, словно заново переживая эти слова внутри себя. — Спасибо, доченька… — тепло улыбнулся отец. — Ладно, хватит о печали! Лучше скажите мне, как вы умудрились выпроводить нашу Роби из кухни? — А разве ты не слышал её возгласы о том, что испокон веков готовкой занимались домовики? — усмехнулась я, вспоминая, как старая эльфийка, вдвое меньше нас с Энолой ростом, грозила пальцем и уверяла, что нам, юным особам, накрыть стол более чем из трёх блюд не по плечу. — Что поделать, — он тяжело вздохнул, глядя в сторону гостиной, куда ушла Роби заниматься вязанием. — Мы с мамой боролись с ней ещё до вашего рождения. Но даже вернув ей свободу, она всё равно продолжает твердить без перерыва, что служить этому дому это её долг! — Ханна, — повернулась ко мне Энола, — Хотя бы «хозяйками» перестала называть, и на том спасибо. — Ну знаешь, — задумчиво произнесла я, стараясь не закатить глаза, — миссис Долгопупс и мисс Аббот тоже далеко не лучше. А ведь она с пелёнок нас знает. И с тех самых пелёнок убеждена, что мир рухнет, волшебница возьмёт в руки половник вместо волшебной палочки. Дверь в гостиную тихонько скрипнула, и в проёме возникла Роби. Она стояла на пороге, нерешительно переминаясь с ноги на ногу, сжимала в руках край своего старенького фартука и робко поглядывала на нас из‑под седых бровей. — Простите, мисс Ханна… — тихо проговорила она, чуть ли не шёпотом. — Я не хотела мешать, правда… Но я учуяла запах… Может, индейка?.. Она ведь не подгорает? Я просто волнуюсь, знаете ли… — Всё в порядке, Роби, — мягко ответила я. — Я только что её проверила, ещё минут пятнадцать — и будет готова. — Если позволите, я… я просто посмотрю? На всякий случай. И тарелки… Они немного неровно стоят, а в моём понимании красивый стол — это когда всё аккуратно. Простите, если мешаю… Энола улыбнулась и жестом пригласила её подойти. — Конечно, Роби. Помогай, если хочешь. — Вот так лучше, — прошептала она, словно сама себе. — Так было принято в старые времена… Простите. Просто… просто хочется, чтобы всё было хорошо. — Мы это ценим, правда. Ты часть нашей семьи, и нам важно твоё мнение. Роби подняла на меня глаза, в которых блеснули слёзы, и быстро заморгала, стараясь их сдержать. Энола мягко коснулась плеча Роби, привлекая внимание. — Пап, помоги Ханне. А мы с Роби поднимемся наверх и приведём себя в порядок. *** Наши ежегодные ритуалы были понятны только нам. Мама была магларождённой, и ей так нравились простые радости маггловского мира! Она обожала подпевать песням из старых пластинок, хохотать над чёрно‑белыми комедиями и зачитываться книгами до глубокой ночи — иногда даже забывала про чары для сушки страниц, если случайно проливала на них чай. Телевизор тихонько загудел, и на экране замелькали финальные титры «Моя прекрасная леди» с неподражаемой Одри Хепберн — один из маминых самых любимых фильмов! Я невольно улыбнулась, вспомнив, как она каждый раз пыталась повторить знаменитую сцену с произношением и неизменно выдавала что‑то вроде: «Того и жди, пойдут дожди в Испании…» — и сама же первой заливалась смехом. Я оглядела гостиную и тепло улыбнулась. Энола, уютно устроившись на диване, положила голову на колени Роби. Домовик, сияя от радости, бережно гладила её по волосам — точно так же, как когда‑то мама гладила нас, когда мы были маленькими. Счастью Роби не было предела: Энола подарила ей новое муслиновое платье, и глаза той всё ещё были красными от слёз радости. Маленькое белое платьице прекрасно подошло эльфийке. Роби осторожно провела пальцами по вышивке, не в силах оторвать взгляд от подарка. Её губы дрогнули, и она наконец заговорила — тихо, срывающимся голосом, всё ещё не до конца веря в происходящее: «— Оно… оно такое красивое, мисс Энола… — прошептала она. — Вы правда сами его сшили? Для меня?» Она на мгновение замолчала, пытаясь справиться с эмоциями, а затем бросилась к Эноле, обнимая её так крепко, как только могла: «— Спасибо! Спасибо Вам! Я никогда его не сниму, обещаю! Оно самое прекрасное, что у меня, когда‑либо было…» После этого с самого обеда сестра не проронила ни слова. Лишь изредка выдавливала улыбку на забавные сцены из фильма и кивала в ответ на комментарии папы. В годовщины она старалась держаться особняком, чаще молчала и следовала устоявшимся традициям. В такие дни её взгляд становился отстранённым, будто она мысленно переносилась куда‑то далеко. Папа, развалившись в кресле с чашкой чая, громко хмыкнул. — И всё‑таки этот Хиггинс — невыносимый тип. Ну кто так обращается с девушкой? Элизе бы сразу огреть его чем‑нибудь по голове — книгой, зонтиком, да хоть горшком! Сразу бы стал вежливее. — Пап, это же классика, — рассмеялась я. — Классика — это когда вежливо и с уважением. А тут сплошное высокомерие. Хотя… — он задумчиво покрутил чашку в руках, — зато он научил её верить в себя. — Но всё же это не оправдывает его высокомерного поведения, — фыркнула Энола. — Что она ему такого сделала, что он позволяет себе обращаться к ней так, как ему заблагорассудится? Идиот. Роби от этой реплики даже вздрогнула, исподлобья покосившись на Энолу. — Мисс Аббот… Вам же нравился Хиггинс… разве нет? — Нравился… — Энола вздохнула. — Но вот сейчас я вижу, что он заносчивый тип, который считает, что он пуп земли. Хочет — ведёт себя отстранённо и холодно, а захочет — будет мил и вежлив, даже дружелюбен, даже извинится вроде бы от чистой души. Но… где гарантия, что он снова не станет играть с чувствами Элизы? В комнате повисла тишина. Я заметила, как дрогнули её губы — будто она хотела добавить, что‑то ещё, но сдержалась. Я вдруг поняла: она говорит не только про Хиггинса. — Никаких гарантий нет, Энола, — усмехнулся отец. — Верить этому Хиггинсу или нет — это дело Элизы. Но, думаю, у этой дамы достаточно смекалки и живости ума, чтобы как раз‑таки обернуть ситуацию в другую сторону и заставить этого Хиггинса перевоспитаться. Ты посмотри, как он забегал, как только почувствовал страх потери! Я подмигнула сестре. — Думаю, нужно направить твою энергию в нужное русло. В этом году твоя очередь открывать магическое караоке. Магическое караоке. Любой из нас выбирал песню из маминого сборника, взмахивал волшебной палочкой — и вуаля: слова появлялись прямо в воздухе мерцающими золотистыми буквами, мелодия звучала с усилением от заклинания резонанса, а если фальшивишь, микрофон слегка щекотал тебя за ухо. Роби радостно хлопнула в ладоши. Сама она стеснялась и не осмеливалась петь, но слушать и наслаждаться было её любимым развлечением. — Я ужасно пою, вы знаете, — нахмурилась Энола. — Пусть лучше папа… Отец отложил чашку и добродушно рассмеялся: — Ну уж нет, юная леди. В этом году твоя очередь. Без обсуждений. Энола неспешно подошла к проигрывателю и долго перебирала пластинки на стеллаже. В мамином сборнике было множество композиций: The Beatles, Elton John, Kate Bush, Queen, Michael Jackson, Blondie — всех не перечислить. Пальцы сестры скользили по конвертам, задерживаясь то на одном, то на другом. — Пусть будет ABBA, — наконец решила она, вытащив пластинку и показав её всем. Первые ноты вышли фальшивыми, робкими, неумелыми. Энола не любила внимание — она тот самый человек, что стоял за кулисами, управляя всем со стороны. Её голос дрожал, то срывался на шёпот, то вдруг набирал силу, будто она боролась сама с собой. You can dance, you can jive, having the time of your life. «Танцуешь ты, твой час настал». See that girl, watch that scene, dig in the Dancing Queen. «Все смотрят. В танце есть накал». Роби тихо подпевала своим тоненьким голоском, а папа уверенно качал головой в такт, притопывая ногой и подмигивая нам. Я посмотрела на Энолу. На её собранность. На строгий синий брючный костюм, идеально выглаженный, без единой складки. На безупречно выпрямленные волосы, уложенные в гладкую укладку. На ловко нанесённый макияж — ни одной небрежной линии. Чем безупречнее она выглядела, тем сильнее я чувствовала: внутри у неё сейчас настоящий шторм. Казалось, каждая прядь волос, каждый штрих туши, каждая складка костюма служили своеобразной броней — надёжной, непробиваемой, созданной для того, чтобы никто не догадался, как ей непросто. И я вдруг решила нарушить этот парадокс. В памяти всплыл давний эпизод: мне лет двенадцать, Эноле — девять. Она тогда взяла мою косметику без спроса. Я возмущалась: «— Мама, она взяла мою косметику! Скажи ей больше не лезть в мои вещи!» Мама тогда лишь тепло улыбнулась и сказала: «— Ты видишь только то, что она взяла у тебя без спроса — твою вещь, тем самым нарушив твои границы. Но вот что я вижу, Ханна: я вижу, что Энола восхищается тобой как старшей сестрой, поэтому она хочет быть похожей на тебя. Ты для неё пример.» Я глубоко вдохнула, решительно встала на диван и начала танцевать, чувствуя, как пружины подо мной заскрипели в такт музыке. Движения были неуклюжими, преувеличенно широкими — я крутила руками, притопывала ногами и специально фальшивила, подхватывая строчки песни: «With a bit of rock music, everything is fine… Танцуй ещё! You’re in the mood for a dance and when you get the chance…» Шанс получи опять!» Энола посмотрела на меня — опешила, широко раскрыв глаза, будто не могла поверить, что кто‑то вот так запросто нарушает её зону комфорта. Но в следующий миг папа тоже забрался на кресло — и начал отдаваться танцу с таким энтузиазмом, что оно под ним пошло ходуном. Он крутанулся, раскинул руки и воскликнул: — Ну же, дамы! Веселье только начинается! Роби подскочила, взяла Энолу за руку и начала кружиться с ней. Сестра сначала сопротивлялась — пыталась отступить, сохранить дистанцию, — её тело оставалось напряжённым, движения — скованными. Но Роби держала крепко, а папа уже подталкивал её в спину, приговаривая: — Энола, мама бы точно танцевала! Она бы прыгала до потолка! Энола позволила Роби увлечь себя в круг, сделала пару неуверенных шагов, затем ещё — и постепенно её движения стали свободнее. Сестра даже подхватила строчку песни: «You are the Dancing Queen, young and sweet, only seventeen. » « Ты — королева. Ночь твоя.» *** — Тебе сложно? — спросила я Энолу, когда мы шли по кладбищу в сторону дома. Роби и отец отделились от нас, трангрессировав прямо к дому, — и я наконец осталась одна с сестрой. — О чём ты? — переспросила она, не поднимая глаз и сосредоточенно разглядывая свои лакированные туфли. Мы медленно шагали по гравиевой дорожке, огибая старые надгробия, покрытые мхом и осенними листьями. — Всё это, — я бросила взгляд в сторону, где осталось надгробие матери. — Ты была совсем ещё ребёнком, Энола. Вполне нормально то, что ты переживаешь её утрату намного болезненней. — Ты тоже, Ханна, — тихо ответила Энола, всё так же глядя под ноги и подталкивая носком туфли сухие листья. Её тёмно‑коричневый плащ слегка развевался на ветру, а капюшон, который она накинула от холода, чуть сдвинулся, открыв прядь светлых волос. — Тебе было ненамного больше — шестнадцать лет, когда мы потеряли маму. И ты тоже оказалась в этом круговороте: школа, тревога, необходимость быть сильной для меня… Разве ты успела погоревать по‑настоящему? — Может, и не успела, — призналась я после паузы. — Но я хотя бы успела осознать, что потеряла. Понять, прочувствовать. А ты… ты была ещё ребёнком. И вместо того чтобы плакать, утешаться, вспоминать — ты сразу оказалась в мире, где нужно было выживать. Где горе отложили на потом, а потом оно так и не настало. — Ханна, не думай, что оттого, что ты родилась на три года раньше, ты обязана всю жизнь заботиться обо мне, забывая о своих чувствах, — голос Энолы звучал твёрдо. Она на мгновение остановилась, подняла глаза к небу, где кружили вороны, и снова пошла вперёд, чуть ускорив шаг. — Эта ответственность… что ты несла за меня… после смерти мамы, то, как ты оберегала меня во время обучения в Хогвартсе, когда школу заполняли пожиратели смерти… Всё это я ценю, но знаешь, что? — Что? — глухо отозвалась я, догоняя её. — То, что чем больше ты обо мне заботишься и переживаешь, тем эгоистичнее я становлюсь. Но, Ханна, я ведь тоже хочу… хочу быть не просто младшей сестрой, но и твоей опорой и поддержкой. Тем человеком, на которого ты можешь положиться. Тем, с кем ты будешь делиться переживаниями. А не только тем, кого нужно оберегать. — Никогда бы не подумала, что из‑за моей заботы ты чувствуешь себя эгоисткой… — я замолчала, пытаясь осмыслить её слова. В груди защемило от осознания, сколько всего мы не говорили друг другу годами. — Но, Энола, думаешь, для меня ты всё та же маленькая девочка? Думаешь, я не вижу, какой ты выросла? Ты — взрослая, успешная девушка, вполне способная за себя постоять. И хочешь секрет? — Да. — В моём желании тебя оберегать было что‑то эгоистичное… Понимаешь, я думала, что чем больше буду о тебе заботиться и думать, тем больше я буду похожа на неё… на маму. Энола сжала мою руку в своей — крепко, но бережно, будто подчёркивая значимость своих слов: — Пожалуйста, будь моей сестрой. Не опекуном, не второй мамой, не жилеткой для слёз… а просто Ханной. Той Ханной, с которой можно подраться из‑за последние шоколадки. — Хорошо. Но только если ты ответишь мне на один вопрос честно. Что с тобой происходит, Энола? Энола на мгновение замерла. Её пальцы всё ещё сжимали мою руку, но хватка чуть ослабла. Она опустила взгляд. Ветер подхватил прядь её волос и бросил в лицо — сестра машинально убрала её за ухо, но не спешила отвечать. Мы снова остановились у невысокой ограды, за которой виднелись свежие цветы на чьей‑то могиле. — Почему ты думаешь, что что‑то не так? — Я вижу это. — Что ты хочешь услышать? — голос Энолы дрогнул, и впервые за долгое время она посмотрела мне прямо в глаза. В них стояла такая боль, что у меня перехватило дыхание. — То, что меня жутко раздражают эти годовщины? То, что я не могу, как ты и папа… делать вид, что всё в порядке, Ханна… Потому что не в порядке. Ничего не в порядке… — В этот день… — её голос зазвучал хрипло, — В этот день мы узнали, что нашу маму убили пожиратели смерти, прямо на рабочем месте в Министерстве магии. Мы тряслись в поезде в гнетущем молчании полдня, потому что никто после захвата власти не хотел предоставлять детям «предателя крови» портал. А потом… потом были эти фальшивые соболезнования, эти взгляды — то жалостливые, то презрительные. И я не могла плакать. Просто не могла. Потому что, если бы начала — не остановилась бы. Я замерла, поражённая силой её слов. Столько лет она держала это в себе… — И теперь каждый год ты достаёшь её любимые маггловские фильмы. Папа печёт эти проклятые овсяные печенья, которые мама ела только из вежливости. И вы оба делаете вид, что это какой‑то праздник памяти. А я просто хочу… просто хочу в эти дни грустить. Хочу плакать, злиться, кричать — и не чувствовать себя виноватой за это. Хочу не притворяться, что всё хорошо, когда внутри всё кричит от боли. — Почему же ты не сказала? — я сжала руку Энолы чуть сильнее, будто боялась, что она отстранится. — Потому что вы не виноваты в том, что я не такая, — голос Энолы дрожал, а слова будто вырывались из неё против воли. — Что я не могу вот так вот предаваться светлым воспоминаниям и тёплым чувствам. И мне больно от того, что мама хотела бы именно этого — чтобы после её ухода никто не страдал, а я… наверняка я разочарование… — Энола, — начала я, но оборвалась на полуслове: с другого конца кладбища к нам направлялся Джордж Уизли. Он шёл медленно, опустив голову и глядя под ноги, будто искал что‑то среди опавших листьев и мелких веток. Его плечи были чуть сгорблены, а шаги — размеренными, почти механическими. Ветер слегка растрепал его рыжие волосы, выбившиеся из‑под тёмной вязаной шапки. Пальто плотно облегало фигуру, подчёркивая мускулистую стать. Когда он наконец поднял глаза и увидел нас, его лицо на мгновение застыло в удивлении. Он замер на полушаге, потом слегка смутился — и неловко улыбнулся, будто извиняясь за то, что прервал наш разговор. — Добрый вечер, дамы.