До последней страницы

Утро после Ночь в палатке закончилась тишиной, которая была странно плотной, почти осязаемой. Осенний воздух пробирался сквозь плотную ткань купола, принося с собой сырость, утреннюю прохладу и густой туман, словно осевший прямо на плечи. Настоящая осень застала их внезапно, прямо посреди глухого леса. Чонгук проснулся первым. Он не сразу понял, где находится. В полумраке палатки, едва разбавленном первыми бледными, синеватыми лучами рассвета, всё казалось размытым, зыбким, словно продолжение затянувшегося сна. Воздух пах остывшим костром, влажной землёй, сухой хвоей и едва уловимым, горьковато-сладким парфюмом, который за эти сутки прочно ассоциировался у него с одним-единственным человеком. Этот запах въелся в саму ткань палатки, в спальный мешок, в мысли Чонгука. Рядом — Тэхён. Они спали в разных спальных мешках, как и укладывались с вечера, строго очертив границы личного пространства. Но за ночь эти границы беззвучно капитулировали. Расстояние между ними сократилось до какого-то критического, опасного минимума. Тэхён лежал на боку, чуть поджав колени, уткнувшись носом в край своего капюшона. Его лицо сейчас выглядело непривычно спокойным, без той вечной, едва заметной маски собранности, лёгкой иронии или напускного веселья, которую он носил днём как защитную броню. Расслабленные губы, мягкая линия подбородка, растрёпанные тёмные волосы, упавшие на лоб и закрывающие брови. Почти чужой. И одновременно — пугающе, до боли близкий. Чонгук смотрел на него дольше, чем считал допустимым. Он затаил дыхание, боясь, что даже один глубокий вздох может разрушить эту хрупкую утреннюю иллюзию. Сердце глухо и размеренно стучало в грудной клетке, и этот стук казался Чонгуку оглушительным в абсолютной тишине спящего лагеря. Он попытался аккуратно пошевелиться, чтобы прогнать затекшее тело, и только тогда заметил, что его правая рука полностью выпросталась из тёплого кокона мешка. Пальцы онемели от холода — он их почти не ощущал, и именно поэтому не сразу понял, что намертво, судорожно, до побелевших костяшек вцепился в край плотной куртки Тэхёна. Ткань смялась в его кулаке. Чонгук замер, поражённый этим открытием. Это не было сознательным жестом. Это означало, что глубоко внутри, на уровне подсознания, даже во сне он отчаянно боялся его отпустить. Боялся, что если разожмёт пальцы, Тэхён исчезнет, испарится вместе с утренним туманом, оставив его одного в этой лесной глуши. Снаружи лагеря кто-то уже двигался. Сквозь брезент палатки доносился тихий, отчётливый треск сухих веток — видимо, кто-то пытался реанимировать ночной костёр. Затем послышался глухой стук металлического котелка, шаги по влажной траве и приглушённые, хриплые сонные голоса ребят. Хёны проснулись раньше, по-хозяйски обустраивая утренний быт и обсуждая планы на обратный путь. Чонгук медленно сел, аккуратно высвобождая ноги из мешка. Каждое движение давалось с трудом, мышцы ныли от долгого сна на неровной земле, но голова была тяжёлой совсем по другой причине. Она была налита свинцом — и дело было вовсе не в недосыпе. В черепной коробке набатом, бесконечным эхом отзывался их вчерашний ночной разговор. Разговор, изменивший всё. Перед глазами снова всплыла картина: в полумраке палатки Тэхён смотрел на тлеющие угли, и в его глазах не было ни слезинки — только сухая, выжженная пустошь. «Мои родители погибли». Эта фраза, произнесённая будничным, почти безразличным тоном, словно речь шла о плохой погоде, не выходила у Чонгука из головы. Она застряла осколком где-то под рёбрами. Чонгук сидел, обхватив колени руками, и смотрел на спящего парня. Внутри него бушевал настоящий шторм из мыслей, вопросов и странного, щемящего, почти болезненного чувства. «Неужели мы действительно настолько близки?» — этот вопрос пульсировал в висках, заставляя кожу покрываться мелкой дрожью. Тэхён. Ким Тэхён, который в университете всегда казался центром вселенной, душой любой компании, человеком, у которого нет проблем и секретов. Он всегда смеялся громче всех, шутил, притягивал к себе людей как магнит, но при этом… при этом Чонгук только сейчас ясно осознал, что Тэхён держал абсолютно всех на безопасном, строго выверенном расстоянии. Никого не подпускал к своему настоящему «я». А вчера вечером, здесь, в этой тесной палатке, он взял и открыл Чонгуку свою самую тёмную, самую глубокую и кровоточащую рану. Он доверил ему то, о чём, возможно, молчал годами, пряча боль за красивой улыбкой. Мысль о том, что Тэхён впустил его за свои тщательно выстроенные стены, пугала и одновременно заставляла сердце биться быстрее. Тэхён проснулся примерно через полчаса, когда солнце уже окончательно встало, подсветив купол палатки мягким, тёплым золотистым светом. Туман снаружи начал медленно рассеиваться. Он открыл глаза не резко — без испуга или удивления, но с какой-то застарелой, тяжёлой обречённостью. Чонгук заметил это мимолётное выражение лица до того, как Тэхён успел вернуть свою привычную маску. Он словно заранее знал, что возвращаться из сна в реальность — это всегда трудно и больно. Несколько секунд Тэхён просто лежал неподвижно, не моргая, глядя в одну точку на потолке палатки, а затем медленно сел, с силой потерев лицо широкими ладонями и взъерошив и без того беспорядочные волосы. — Ты давно не спишь? — спросил он. Его голос после сна был невероятно хриплым, низким. — Недолго, — тихо ответил Чонгук. Они не стали говорить о вчерашнем. Никаких неловких, вымученных извинений, никаких тяжёлых расспросов или утешений. Чонгук мысленно поблагодарил себя за то, что промолчал. Тэхён просто повернул голову, посмотрел на него пару секунд, а затем коротко, понимающе и искренне улыбнулся Чонгуку — одними только уголками глаз. В этой улыбке не было фальши. Они оставили свою ночную исповедь там, в темноте и сырости прошедшей ночи, запечатав её в стенах этой палатки. Но оба они прекрасно понимали: утренний свет застал их уже совершенно другими людьми. Они вышли к остальным позже всех, когда солнце уже вовсю прогревало поляну, лениво растапливая искрящуюся изморозь на траве и листьях. На календаре было 15 сентября — первый день их маленькой, личной осени, которая теперь, после этой ночи, ощущалась Чонгуком совсем иначе. Костёр уже почти догорел, лениво пуская в чистое, пронзительно-голубое небо тонкую струйку сизого дыма. На импровизированном столе, сооружённом из огромного поваленного бревна, уже дымились металлические кружки с крепким чаем. Лагерь жил своей привычной, суетливой жизнью. Намджун активно о чём-то негромко спорил с Хосоком, размахивая картой маршрута, Джин добродушно ворчал, пытаясь отмыть обгоревший котелок речным песком, а Чимин с Юнги упаковывали спальники. В любой другой день Чонгук чувствовал бы себя здесь абсолютно лишним, инородным телом. Он никогда не умел с ходу вписываться в чужую беззаботность. Но сегодня всё было по-другому. Чонгук ловил себя на странной, непривычной мысли: ему было спокойно. И причина этого спокойствия крутилась рядом. Тэхён всё время находился в зоне его видимости, постоянно удерживая Чонгука в поле своего зрения. --- Перед тем как свернуться окончательно, у ребят был ещё один важный ритуал — поздний утренний завтрак, который плавно перерос в настоящие, шумные посиделки у костра. Время словно замедлило свой ход. Джин, как главный шеф-повар их маленькой компании, превзошёл сам себя. Из остатков вчерашней провизии он умудрился соорудить сытный завтрак — поджарил на сковороде остатки сочных сосисок, завернул их в лаваш с сыром и подогрел всё это прямо на углях. Запах стоял такой, что у Чонгука голодно заурчало в животе. — Налетай, пока Юнги всё в одиночку не смолотил! — весело скомандовал Джин, размахивая деревянной лопаткой. Ребята сгрудились вокруг костра, усаживаясь на брёвна и раскладные стульчики. Намджун, пытаясь налить себе чай из термоса, умудрился пролить половину мимо кружки, на что Юнги лишь тяжело вздохнул и со своим фирменным ворчливым видом протянул ему сухую салфетку. — Намджун-а, если ты ещё и карту маршрута зальёшь, мы до зимы отсюда не выберемся, — пробормотал Юнги, но в его глазах прыгали добрые смешинки. Все разразились хохотом. Атмосфера была невероятно лёгкой, домашней и уютной. Чонгук сидел на краю небольшого бревна, держа в руках горячий лаваш, и тихо улыбался, наблюдая за хёнами. Хосок в лицах рассказывал какую-то нелепую историю из студенческих времён, активно жестикулируя, а Чимин хохотал так сильно, что его глаза превратились в узкие щелочки. В самый разгар этого веселья Чимин вдруг заговорщически подмигнул и вытащил из своего рюкзака ярко-розовую пачку. — Та дам! Смотрите, что я заныкал на утро! — торжественно объявил он, потряхивая пакетом. Внутри оказались крупные, белоснежные маршмеллоу. — Ооо, Чимина, ты мой герой! — воскликнул Хосок, уже вытягивая руку за сладостями. Ребята тут же оживились, отламывая длинные тонкие веточки и насаживая на них мягкие зефирки. Началось самое забавное зрелище. Намджун, естественно, в первую же секунду зазевался, и его маршмеллоу вспыхнуло ярким синим пламенем, превратившись в уголёк. — Да ладно, опять?! — сокрушался Намджун, под общий хохот пытаясь задуть костёр на палочке. — Намджун, ты не жаришь его, ты приносишь его в жертву богам огня! — сквозь слёзы от смеха кричал Джин, хватаясь за затылок. Чонгук смеялся вместе со всеми, чувствуя, как постепенно отпускает то внутреннее напряжение, которое сковывало его с самой ночи. Ему было хорошо. По-настоящему хорошо. В этот момент Тэхён, который до этого отлучался к палатке, вернулся к костру. Вместо того чтобы сесть на свободный раскладной стул рядом с Джином, он уверенно направился к бревну, где сидел Чонгук. Тэхён присел рядом. Не просто на то же бревно, а максимально близко, так, что их бёдра плотно соприкоснулись, и Чонгук мгновенно уловил кожей его тепло. Чонгук сглотнул, его сердце сделало привычный уже кульбит, но он заставил себя не отодвигаться. — Эй, Гуки, оставил мне зефирку? — негромко, так, чтобы слышал только Чонгук, спросил Тэхён. Его голос прозвучал прямо над ухом, бархатистый, низкий и сонный. Это имя, произнесённое Тэхёном так легко, словно оно принадлежало ему по праву, прозвучало в утреннем воздухе лагеря слишком отчётливо. Шум у костра на секунду затих. — Погодите-ка, — Чимин отвлёкся от своей пачки с зефиром и уставился на них, забавно сощурив глаза. — «Гуки»? Тэхён-а, ты когда успел придумать ему домашнее прозвище? Чонгук, ты позволяешь ему так себя называть? Чонгук почувствовал, как к ушам мгновенно прилила кровь. Он открыл рот, чтобы что-то ответить, но Тэхён перехватил инициативу. Вместо того чтобы смутиться, он уверенно повернулся к Чонгуку всем телом, полностью игнорируя недоумение хёнов. Он аккуратно поднёс палочку с тягучим, горячим маршмеллоу прямо к губам Чонгука — и на секунду его пальцы дрогнули, почти незаметно, выдавая напряжение, которое не отражалось на лице. — Кусай, Гуки. Ты сам почти ничего не съел, — мягко скомандовал Тэхён. В его глазах, подёрнутых утренней дымкой, плясали янтарные искры от костра. Взгляд Тэхёна буквально гипнотизировал, не оставляя путей к отступлению. Чонгук, чувствуя, как пунцовеют щёки под пристальными взглядами всей компании, послушно подался вперёд и аккуратно откусил половину нежного, сладкого маршмеллоу. Оно было горячим, приторным и таяло на языке. Тэхён удовлетворённо хмыкнул, перевернул палочку и спокойно, на глазах у всех, доел оставшуюся половину. — Смотрите на этих двоих, они устроили тут филиал романческой дорамы! — внезапно подал голос Юнги, прищурившись и глядя на них с хитрой, понимающей улыбкой. — Эй, Гуки, поджарь и мне тогда одну, раз ты у нас такой заботливый. — О, точно! Гуки, сделай хёну тоже идеальную прожарку! — тут же подхватил Хосок, весело рассмеявшись и оценив, как забавно звучит новое прозвище. — Намджуну костёр доверять нельзя, так что вся надежда на тебя, Гуки. — Эй! — беззлобно возмутился Намджун, но тоже заулыбался. Тэхён лишь весело и громко рассмеялся, ещё плотнее прижимаясь своим плечом к плечу Чонгука, который готов был провалиться сквозь землю, но внутри почему-то трепетал от восторга. — Хёны, руки прочь от моего повара, — парировал Тэхён, заставив всю компанию снова покатиться со смеху. — Ищите себе других мастеров по маршмеллоу. Наш Гуки занят. Чонгук смеялся вместе со всеми, но внутри него, прямо под рёбрами, разливалось такое огненное, сладкое тепло, какого не мог дать ни один самый жаркий костёр. Новое имя, подхваченное ребятами, словно окончательно стёрло невидимую стену между ним и остальной компанией. Он больше не был чужаком. Он был частью их мира. --- Когда лагерь был практически собран, тяжёлые рюкзаки выстроены в ряд у тропы, а палатки упакованы в чехлы, ребята решили устроить часовой перерыв перед финальным, долгим переходом обратно к цивилизации. Всем хотелось просто посидеть в тишине и насладиться последними часами на природе. Тэхён, закинув руки в карманы свободных спортивных штанов, подошёл к Чонгуку и незаметно, едва уловимым движением головы кивнул в сторону узкой лесной тропинки, петляющей среди густых кустов малины и ведущей куда-то вниз, к огромному озеру, у кромки которого они, собственно, и остановились на ночлег. Чонгук пошёл за ним беспрекословно, словно привязанный. Они ушли вдвоём, оставив позади громкие голоса хёнов, смех Чимина и бытовую суету лагеря. С каждым шагом шаги ребят становились всё тише, пока полностью не растворились в шелесте листвы. Здесь, у воды, мир казался колоссальным, бесконечным и абсолютно замершим. Озеро было огромным, его противоположный берег едва проглядывал сквозь утреннюю дымку. Вода была зеркально чистой, неподвижной, холодной и пугающе чёрной из-за отражающихся в ней глубоких теней вековых деревьев, подступивших к самой кромке. Насобирав у самой воды горсть плоских, гладких от времени камней, Тэхён принялся лениво, один за другим, пускать блинчики по безупречной водной глади. Чонгук просто стоял рядом, чуть позади, засунув руки глубоко в карманы своей чёрной толстовки. Он подставил лицо слабому, почти не греющему осеннему солнцу, слушая тихий всплеск от падающих камней. — Ты всегда так быстро просыпаешься? — нарушил тишину Тэхён. Он запустил очередной плоский камень, который сделал три быстрых прискока, оставив за собой круги, и с тихим бульконьем канул в тёмную, бездонную гладь. — Обычно я вообще не сплю нормально, — честно ответил Чонгук, не отрывая взгляда от расходящихся по воде кругов. Они медленно ширились, пока полностью не исчезали. — Из-за чего? — Тэхён повернул к нему голову, держа в руке следующий камень. Его взгляд был внимательным, пронизывающим. У Чонгука на уровне рефлексов уже крутился стандартный, заученный годами оборонительный ответ: «Не важно». Он всегда захлопывал эту дверь перед любым, кто пытался просунуть нос в его личное пространство. Но сейчас, посмотрев на красивый, сосредоточенный профиль Тэхёна, на его растрёпанные ветром волосы и абсолютно искреннее выражение лица, Чонгук вдруг остро понял: он не хочет врать. И не имеет права закрываться. Только не перед ним. Не после того, чем Тэхён поделился с ним ночью. — В голове будто радио, которое не выключается, — тихо, почти шёпотом признался Чонгук. — Бесконечный внутренний монолог, от которого не спрятаться. О том, что я делаю в этой жизни не так, о будущем, которое кажется туманным, о том, почему мне со всеми так сложно. Иногда он просто не даёт дышать. Тэхён замер. Он не стал смеяться, не стал засыпать его глупыми дежурными советами. Вместо этого он медленно кивнул, и в его глазах отразилась такая глубинная, застарелая усталость, что Чонгук понял: Тэхён знает об этих ночных монстрах абсолютно всё. — Знаю. У меня такое же, — негромко отозвался Тэхён. Он разжал пальцы, позволяя оставшимся камням глухо упасть на влажную гальку у ног. Тэхён повернулся к Чонгуку всем телом, сделал шаг ближе, сокращая расстояние между ними, и указал рукой на поваленное, огромное древесное бревно, наполовину ушедшее в воду у самой кромки. — Давай посидим? Ноги уже гудят. Они устроились на прохладной, слегка влажной древесине, покрытой мягким изумрудным мхом. Воздух у озера был по-настоящему ледяным. Резкий, порывистый ветер, дующий с открытой воды, пробирал до самых костей, легко пробивая плотную ткань одежды, несмотря на яркое солнце. Чонгук поёжился, слегка повёл плечами и попытался плотнее укутаться в воротник толстовки, пряча замёрзший нос. Тэхён заметил это мимолётное движение сразу же. Его реакция была мгновенной. — Замёрз? — спросил он, и в его низком голосе проскочило что-то такое… отчаянно мягкое, тёплое, бережное, от чего у Чонгука на секунду буквально перехватило дыхание, а в груди сладко заныло. — Немного, — признался Чонгук, шмыгнув носом. — Ветер с воды действительно холодный. Осенний. Тэхён не стал отвечать словами. Он просто решительно двинулся вбок по бревну, придвигаясь к Чонгуку вплотную. Настолько близко, что Чонгук бедром и плечом почувствовал сильное, надёжное тепло, исходящее от его тела сквозь слои курток. А затем Тэхён без единого предупреждения, плавно и уверенно протянул свою длинную руку, перекинул её через шею Чонгука и крепко обнял его за плечи, с силой притягивая к своему боку. У Чонгука внутри в это мгновение будто с треском коротнуло всю проводку. Он моментально замер, выпрямившись на бревне как натянутая струна, боясь даже пошевелить пальцем. Всё его тело каменно напряглось, сердце пропустило один огромный удар, остановилось на долю секунды, а затем заколотилось с бешеной, сумасшедшей, пугающей скоростью. Между ними в момент этого соприкосновения словно проскочила вполне реальная, осязаемая электрическая искра — острая, обжигающая, заставившая все волоски на его руках встать дыбом. — Да расслабься ты, чего ты как деревянный, — негромко, с мягкой усмешкой прямо над его ухом сказал Тэхён. Его тёплое дыхание коснулось чувствительной кожи на виске Чонгука, заставляя его зажмуриться. — Я просто грею тебя. Не чужие же люди, в конце концов. «Не чужие». Это слово мощным эхом отозвалось в сознании Чонгука. Он судорожно сглотнул. Этот тон Тэхёна — полушутливый, мягкий, но с какой-то глубокой, серьёзной и щемящей подоплёкой — полностью лишал его остатков воли. Ему больше не хотелось строить из себя независимого одиночку. Чонгук медленно заставил свои напряжённые мышцы подчиниться. Он выдохнул и обмяк, позволяя себе полностью опереться на крепкое, широкое плечо Тэхёна, укладывая голову где-то в районе его ключицы. Тэхён, почувствовав эту капитуляцию, лишь удовлетворённо хмыкнул и обнял его ещё крепче, практически вжимая в себя, защищая от пронизывающего озёрного ветра. Он чуть повернул голову и уткнулся подбородком в макушку Чонгука. Его вторая рука легла на плечо Чонгука, совершая медленные, успокаивающие, поглаживающие движения сквозь плотную ткань одежды. Где-то над водой хрипло крикнула невидимая птица, и её голос эхом прокатился по всей глади озера. Этот одинокий звук лишь подчеркнул абсолютную, звенящую тишину вокруг них. Это совершенно точно не было просто дружеским жестом. Это ощущалось Чонгуком как что-то невероятно интимное, колоссальное и абсолютно необратимое. Вокруг них расстилалась холодная, безжизненная, чёрная гладь озера, шумел от ветра огромный вековой лес, а здесь, в этой единственной точке их соприкосновения, было невыносимо, огненно жарко. Чонгук чувствовал, как глубоко внутри него разгорается какое-то совершенно новое, пугающее, незнакомое доселе чувство. Оно стремительно заполняло всё его существо. Чистая любовь это была или что-то ещё более сильное, но оно кружило голову и заставляло землю уходить из-под ног. Ему казалось, что он горит в этом огне, но этот огонь не причинял боли — он исцелял. Они сидели так очень долго. Время полностью потеряло всякий смысл. Чонгук прикрыл глаза, полностью растворяясь в чужом спасительном тепле, в мерном, сильном стуке чужого сердца под курткой, в родном запахе костра, хвои и Тэхёна. Чонгуку впервые за долгие, мучительные годы было по-настоящему не страшно. Впервые его вечные внутренние монологи, его бесконечное «радио» в голове, полностью заткнулись, уступая место звенящей, благословенной, абсолютной тишине. Всё, что имело значение — это рука Тэхёна на его плече. Именно здесь, на берегу этого холодного озера 15 сентября, Чонгук впервые отчётливо подумал о том, что, возможно, он пропал. Окончательно, бесповоротно и навсегда. --- Когда они, наконец, вернулись назад к лагерю, пришло время отправки к автобусу. Ребята суетились, укладывая последние мелочи. Чонгук помогал Намджуну аккуратно складывать огромный, тяжёлый общий тент от дождя. Руки слегка подрагивали, перед глазами всё ещё стояла чёрная гладь озера и ощущение чужого плеча. В этот момент Тэхён бесшумно подошёл к нему сзади. В руках он держал массивный походный рюкзак Чонгука. — Держи, Гуки, — негромко, с едва заметной хрипотцой позвал он. Чонгук быстро обернулся и протянул обе руки, чтобы забрать лямки. Но Тэхён не отпустил их сразу. Их пальцы — длинные, тёплые пальцы Тэхёна и холодные от волнения пальцы Чонгука — плотно соприкоснулись на грубой ткани. Обычное касание. Случайность. Но Чонгука словно мощным разрядом тока ударило во второй раз за это утро. Внутри снова с новой силой вспыхнуло то самое дикое электричество. Чонгук медленно поднял свой взгляд и столкнулся глазами с Тэхёном. Тэхён смотрел на него в упор. Прямо, темно, ошеломляюще глубоко, без единой капли своей привычной маски. В этом взгляде было сосредоточено столько невысказанного, столько глубинного признания и какой-то отчаянной нежности, что у Чонгука зашумело в ушах. Тэхён словно смотрел ему прямо в душу. Они продолжали стоять посреди лагеря, держась за один и тот же рюкзак. Секунда. Две. Три. Время вокруг них снова растянулось, превращая этот короткий момент в вечность. Ни один из них не отводил взгляда. Ни один не убрал руку. Это было их безмолвное соглашение, окончательное подтверждение всего того огромного и пугающего, что произошло между ними. Искры летели такие, что казалось, воздух вокруг вот-вот затрещит. Наконец, где-то совсем рядом громко рассмеялся Хосок. Этот резкий звук грубо разбил их приватный морок. Они одновременно резко вздрогнули. Тэхён разжал пальцы, отпуская лямки, и они оба поспешно сделали вид, что ничего не произошло. Чонгук, пряча вспыхнувшие пунцовым цветом уши, быстро закинул тяжёлую ношу на плечо, утыкаясь взглядом в землю. А Тэхён плавно отвернулся в сторону, делая глубокий вдох и пряча внезапно появившуюся на его губах мягкую, очень довольную улыбку. --- Дорога обратно на автобусе пролетела как в тумане. Ребята спали, прислонившись друг к другу, уставшие, но довольные. Тэхён сидел рядом с Чонгуком, и всю дорогу его рука как бы случайно покоилась на сиденье, едва касаясь мизинца Чонгука. От этого крошечного контакта Чонгук не смог сомкнуть глаз до самого Сеула, согреваясь накопленным за день теплом. Когда Чонгук наконец переступил порог своей квартиры, на город уже опустился поздний вечер 15 сентября. В комнате пахло привычной домашней тишиной, которая после шумного леса казалась оглушительной. Он скинул тяжёлую куртку, пахнущую дымом, оставил рюкзак у двери и, даже не переодевшись, прошёл к рабочему столу. Тело ломило от усталости, но внутри всё ещё горел тот самый пожар, зажжённый у озера. Он вытащил из ящика стола свой личный дневник — потрёпанную тетрадь в чёрной обложке, — открыл чистую страницу, взял ручку и несколько минут просто сидел, глядя на белый лист. За окном было тихо, но в ушах до сих пор стоял одинокий птичий крик над чёрной водой. Пальцы до сих пор помнили тепло рук Тэхёна. Каждое воспоминание сегодняшнего дня вызывало в груди острую, сладкую нехватку воздуха. Наконец, он придвинул тетрадь ближе и быстро, почти лихорадочно начал писать. --- Всю прошлую ночь я так и не смог нормально уснуть после тех его слов. В моей голове по кругу крутилась только одна-единственная мысль, от которой до сих пор перехватывает дыхание: неужели мы действительно стали настолько близки? Неужели я стал для него кем-то важным, раз он взял и рассказал мне про своих родителей? Доверил мне свою самую страшную, самую глубокую рану, которую он наверняка годами тщательно прячет от всего остального мира за своими красивыми улыбками и шутками? От осознания этого доверия внутри всё переворачивается. Утром, когда мы проснулись, мы не стали ничего обсуждать вслух. И это было наше лучшее, самое правильное решение. Мы просто всё поняли по глазам. А ещё… он назвал меня «Гуки» прямо при хёнах. Сказал это так естественно, будто называл так всегда. Ребята сразу подхватили, начали шутить, а я думал, что моё сердце просто разорвётся от грохота. Мне кажется, они все всё поняли. Или, по крайней мере, догадались. Потом мы ушли к озеру. Там дул ледяной, пронизывающий осенний ветер. Было чертовски холодно. Но когда Тэхён сел рядом и просто обнял меня за плечи, притянув к себе, мне показалось, что весь остальной мир просто перестал существовать. Словно нас вырезали из этой реальности. Между нами в секунду проскочила какая-то бешеная, осязаемая электрическая искра. У меня внутри коротнуло все предохранители. Я чувствовал каждую эту искру, каждое мимолётное движение его руки и мерный, сильный стук его сердца под курткой. Я до смерти боюсь того, что сейчас происходит. Я абсолютно не понимаю, во что превращаются эти искры и этот странный, тягучий жар в груди. Любовь это или какое-то безумие? Мне страшно, потому что я никогда ничего подобного не испытывал. Я чувствую себя беззащитным. Но одновременно с этим… впервые за всю мою сознательную жизнь моё бесконечное «радио» в голове полностью заткнулось. Наступила абсолютная, благословенная тишина. Оказывается, рядом с ним мир может быть не враждебным. Рядом с Тэхёном просто… тише.