Пылкая юность

      Дух кукловода оказался слишком опасным, поэтому, даровав ему ранг свирепого, было решено передать это дело более опытным старшим заклинателям. И если взрослые, вдоволь отругав Цзинь Лина и Лань Сычжуя за такую инициативность, принялись разбираться с дворцом (Цзян Чэн и вовсе пообещал сжечь там все повторно), то последствия ночной охоты продолжали отзываться эхом у молодых.       В Ланьлине стояла душная летняя ночь, но настоящая жара плавила Цзинь Лина изнутри. Он снова проснулся рывком, тяжело дыша, словно ему всё еще не хватало кислорода в той проклятой подземной «коробке». Сердце колотилось в самые ребра, а по спине катился крупный пот. Цзинь Лин судорожно зарылся пальцами в растрепанные волосы, чувствуя, как к горлу подступает не страх, а удушливая волна стыда, от которой щеки мгновенно делаются горячими.       Ему снова снился этот сон. И с каждым разом он становился всё более детальным, осязаемым и пугающе греховным…       Во сне сжимающиеся стены стремительно менялись его спальней в Башне Кои. Только вот Лань Сычжуй, неизменный герой каждого его сновиденья, превращался из праведника Облачных Глубин в гипнотизирующего и опасного мужчину. Цзинь Лин до сих пор помнил, как Сычжуй во сне медленно, не отрывая от него взгляда, стягивал с широких плеч белые одежды, оставаясь совершенно обнаженным; помнил, как прохладные пальцы Ланя ложились на его собственное лицо, как Сычжуй, перехватив его запястья одной рукой, вжимал его в подушки и шептал его имя – низко, с той хрипотой, которую он слышал в узкой западне. В этом сне адепт Гусу целовал его жадно, до боли прикусывая нижнюю губу, а его свободная рука бесстыдно скользила под золотые шелка, сминая кожу на бедрах и заставляя Цзинь Лина умолять о чем-то, чего он сам вслух никогда бы не посмел назвать.       Молодой господин тяжело выдохнул. Откинув в сторону одеяло, он с ужасом обнаружил, что шелковые простыни под ним были совершенно мокрыми и, к сожалению, далеко не от пота.       Это было выше его сил. Это было сумасшествием, крахом, катастрофой! Цзинь Лин чувствовал, что, если продолжит справляться с этими удушающими чувствами в одиночку, он просто сойдет с ума или сожжет когда-нибудь свою спальню. Ему нужно было перекинуть этот пожар на кого-то еще, а точнее, на того самого безупречного виновника его ночных кошмаров. Почему это он, Глава великого ордена, должен страдать от бессонницы и сгорать от стыда, пока этот идеальный адепт Гусу наверняка безмятежно спит в своей постели?! «Ну уж нет, Лань Юань, - яростно подумал Цзинь Лин, поднимаясь с кровати и даже не заботясь о том, чтобы сменить мокрую одежду: «Ты у меня тоже понервничаешь. Ты у меня спать спокойно не будешь!».       Он резко подошел к рабочему столу, зажег свечу и принялся что-то размашисто писать. Он мог бы спокойно заняться этим утром, по обычаю советуясь с наставниками, но сил терпеть явно уже не было.

***

      Утро в Облачных Глубинах началось с едва заметного тумана, выползающего из-за хребтов. Горный воздух сквозил прохладой и влажной хвоей. На уединенной поляне сидел Лань Сычжуй и медитировал: его дыхание было ровным, а разум - почти спокойным, если бы не глубоко запрятанные мысли об одном упрямом юноше.       Внезапно благословенная тишина прервалась, и на поляну влетел Лань Цзинъи. Он тяжело дышал от бега, со съехавшей лобной лентой и лицом настолько возмущенным, словно Лань Цижэнь заставил его переписывать правила на камнях кухонным ножом. - Сычжуй! - заорал адепт, активно жестикулируя. - Вставай! Живо! Там… там такое! Наш покой… они просто… Это уму непостижимо!!!       Внутри парня что-то нехорошо екнуло, но осанку он сохранил. - Цзинъи, в Облачных Глубинах запрещены бег и шум. Что случилось? - Да плевать на шум, ты сам сейчас побежишь! Идем! - Цзинъи буквально за рукав вытянул друга из позы лотоса.       Когда они все же спустились к главному двору, вся хваленая ланьская выдержка дала-таки серьезный сбой. Со звоном колокольчиков и шелестом дорогих тканей по территории ордена чинно шествовали послы Ланьлинь Цзинь и Юньмэн Цзян. Заклинатели Гусу в священном шоке расходились по сторонам, когда эта процессия прямо под Стеной правил начала выставлять огромные кадки с пионами и лотосами. Посреди бело-серых камней и строгих орнаментов Гусу эти желто-розовые цветы казались взрывом. - Они что, целые клумбы сюда притащили?! – шипел Цзинъи за спиной Юаня.       Чуть поодаль стояли старшие. Лань Цижэнь нервно тянул свою бороду вниз, а Цзэу-цзюнь, сохраняя безупречную, хотя и несколько растерянную улыбку, вежливо поклонился главному послу и принял из его рук официальные свитки. - Сычжуй, подойди, пожалуйста, - вскоре подал голос Лань Сичэнь. – Тут есть кое-что и для тебя.       Ошарашенный парень под конвоем округлившихся глаз Цзинъи сделал несколько шагов вперед. Слуга клана Цзинь с церемониальным поклоном вручил молодому Ланю свиток, запечатанный тяжелым сургучом с оттиском пиона. Он принял бумагу, совершенно не представляя, что за честь ему представлена, но стоило ему развернуть листок, как глаза упали на знакомый и, кажется, в этот раз слишком размашистый почерк Цзинь Лина. «Адепту Лань Сычжую. На правах главы ордена Цзинь я официально извещаю орден Гусу Лань, что обсуждение дела о духе-кукловоде будет рассмотрено на Совете кланов в Пристани Лотоса в следующем месяце. Настоящим письмом я приглашаю тебя (и Лань Цзинъи, так тому и быть) прибыть на Совет в Юньмэн для сопоставления отчетов. В прошлый раз на охоте ты посмел заявить, что в Гусу самые красивые пейзажи Поднебесной. Твоя безвкусица поражает. Настоящая красота цветет только в Ланьлине! Смотри на эти пионы каждый день и помни, как выглядит величие. И только попробуй не приехать – я самолично найду тебя и сломаю ноги за неуважение ко мне! Глава ордена Цзинь, Цзинь Лин.» - В смысле… В смысле все эти цветы для меня?!?! – вспыхнул краской Сычжуй, невольно отдавая письмо другу. - В смысле «И Лань Цзинъи, так тому и быть»?! – следом заорал Цзинъи. – Он вообще обнаглел! Отправляет цветы стоимостью в годовой бюджет и пытается доказать, что его пионы круче наших магнолий?! Ему что, золото в голову ударило?!       Лань Сычжуй взглянул на товарища и натянул невинную улыбку, надеясь, что тот не увидит его дрожащие от смущения руки.