Блеф на поражение

      Сатору действовал на чистых инстинктах, ведомый леденящей, безжалостной решимостью. Вместо того чтобы колесить по улицам в слепой надежде перехватить минивэн, он принял решение ударить по единственной доступной ниточке, которая связывала их с Синдикатом здесь и сейчас. Ему нужен был тот, кто знал структуру этой организации изнутри, кто понимал их логику и протоколы карательных операций.       Годжо поехал прямо в центральную тюрьму Токио строгого режима — монументальный бетонный комплекс, отрезанный от мира колючей проволокой и многоуровневыми блокпостами.       Сатору использовал свои экстренные полицейские жетоны и связи спецотдела, чтобы обойти стандартные протоколы досмотра и согласования. Ему было наплевать на регламент. Он ворвался в здание как ураган, требуя немедленной встречи с конкретным заключенным.       Этим заключенным был Квон Тадаши — бывший высокопоставленный оперативник Синдиката, которого они с Сугуру лично упекли за решетку месяц назад на банкете Лазара. Тадаши знал слишком много, и именно поэтому его держали в одиночном блоке максимальной изоляции.       Когда Сатору вошел в мрачную, лишенную окон комнату для допросов, разделенную пополам толстым бронированным стеклом, Квон Тадаши уже сидел на стальном стуле по ту сторону барьера. Его руки были прикованы тяжелыми наручниками к скобе на столе. Квон был искренне удивлен, что с ним вообще захотели увидеться — его конвоиры хранили молчание, не объясняя причин вызова.       Но стоило Тадаши поднять голову и увидеть, что в комнату вошел именно Сатору Годжо, как его удивление мгновенно сменилось пониманием. На его грубом лице расплылась хищная, зловещая улыбка, обнажая ровный ряд зубов — настоящая акулья улыбка человека, который почуял чужую слабость.       За толстым бронированным стеклом Квон Тадаши вел себя вызывающе, подчеркнуто расслабленно. Он откинулся на спинку стула, насколько позволяли цепи, вальяжно потянулся и уставился на Годжо с ленивым, издевательским пренебрежением.       Эта демонстративная вальяжность, эта наглая уверенность в собственной безопасности внутри тюремных стен не могла не раздражать Сатору, чьи нервы и без того были сожжены дотла.       Годжо не стал тратить драгоценные секунды. Он подошел к стеклу вплотную, швырнул свой тактический планшет на подоконник со своей стороны и начал сразу с козырей, не делая абсолютно никаких прелюдий, вежливых приветствий или тонких психологических заходов.       — Зачем Синдикату нужен Сугуру? — голос Сатору, пропущенный через тюремный интерком, прозвучал мертвенно-холодно, без единой эмоции.       Тадаши на секунду замер, переваривая информацию, а затем запрокинул голову назад и громко, надрывно рассмеялся от услышанного. Этот смех, хриплый и дребезжащий, эхом разнесся по ту сторону звукоизолированной кабины. Отсмеявшись, Квон подался вперед, вплотную приближая свое лицо к стеклу, и посмотрел на Годжо с ликующей, торжествующей улыбкой.       — Будто ты сам не знаешь, зачем им нужен предатель, — последнее слово Тадаши произнес с глумливой, протяжной и насмешливой интонацией, буквально смакуя каждый слог, словно выплескивая весь свой яд в лицо белого неформала.       Внутри Сатору что-то окончательно оборвалось. Не помня себя от ярости, он с глухим рыком сжал кулак и с размаху сокрушительно ударил по широкому подоконнику прямо перед стеклом. Звук удара был такой силы, что стальной каркас перегородки жалобно загудел, а стоявший рядом планшет подскочил в воздух.       Но у Квона Тадаши была ноль реакций. Он даже не моргнул, не отшатнулся назад и не выказал ни малейшего признака страха. Напротив, Квон всем своим существом наслаждался этим зрелищем. Он буквально упивался паникующим, обеспокоенным и взбешенным видом Годжо Сатору. Сатору, который всегда был для Синдиката костью в горле, занозой в заднице, слишком высокомерным, неприкасаемым и самоуверенным ублюдком, считавшим себя Сильнейшим.       Видеть, как этот идеальный, холеный легавый мечется перед ним, как раненый зверь, было для Тадаши высшим наслаждением. Тадаши опустил взгляд на свои закованные запястья, а затем снова посмотрел на Сатору с пренебрежительной усмешкой. Он заговорил медленно, растягивая удовольствие:       — Схватка Призрака с Синдикатом была лишь вопросом времени, Годжо. Ты же не думал, что они забудут всё, что он сделал, когда переметнулся к вам? У Синдиката свои жесткие, незыблемые правила, в которые входит один главный пункт: никакого прощения за предательство. Никому и никогда. Его выслеживали неделями. И то, что его взяли сегодня — закономерный финал.       Квон устроился поудобнее и с явным, извращенным наслаждением начал в красках расписывать свои личные предпочтения и догадки о том, как именно сейчас будут ломать Гето.       — Знаешь, как они поступают с такими, как он? О, его не убьют сразу, не надейся. Сначала его будут долго, методично пытать. Вскроют ногти, переломают пальцы один за другим, чтобы он никогда больше не смог держать ствол. Ему введут столько наркоты, что он сдаст все ваши конспиративные квартиры, все явки, всю вашу гребаную полицию. Он будет ползать на коленях в собственной крови и умолять о пуле, Годжо. Сам умолять будет. А когда он превратится в пустую, сломанную куклу, его тело просто скинут в промышленный измельчитель.       Сатору физически не мог выносить этот издевательский, грязный поток слов. В его глазах полыхало такое дикое, первобытное безумие, что конвоиры у двери за стеклом инстинктивно положили руки на кобуры. Годжо хотел убить Тадаши. Он хотел прямо сейчас разбить это чертово бронированное стекло головой этого ублюдка, вырвать ему язык и сломать шею голыми руками. Его пальцы скребли по гладкой поверхности пластика, оставляя влажные следы от кожаных перчаток, но он не мог добраться до заключенного из-за массивного физического барьера в виде толстого стеклянного окна, разделявшего их. Он был заперт по эту сторону, бессильный остановить этот глумливый монолог.       Тадаши, видя эту беспомощную ярость, расхохотался еще громче, запрокидывая голову. Этот сумасшедший, ликующий хохот буквально взрывал барабанные перепонки. Квон еще больше издевался над Сатору, чувствуя себя абсолютным хозяином положения, несмотря на свои кандалы.       — Где он?! — сорвавшись на хриплый, пугающий крик, спросил Сатору, вплотную вжимаясь лицом в стекло. — Где находится Сугуру? Говори адрес, ублюдок, или я найду способ сгнить тебя в этой камере!       Тадаши резко оборвал свой смех. Его лицо на секунду стало серьезным, а в глазах промелькнуло холодное безразличие.       — Да я понятия не имею, где находится твой малыш, — ровным, почти скучающим тоном ответил Квон, пожимая плечами.       — Не ври мне! — Сатору ударил по стеклу еще раз, так, что на бронированном пластике остался мутный след. — Ты знаешь их базы! Ты знаешь, куда увозят смертников!       Но Тадаши, как ни странно, говорил чистую правду. Он лениво покачал головой, и в его голосе больше не было издевки — только сухой факт.       — Я сижу в этой бетонной коробке уже месяц, Годжо. Я в полной изоляции. Ко мне не пропускаются никакие посетители, если только это не допросы полиции или ордера прокуратуры. Синдикат сменил три четверти своих безопасных домов и кодов сразу после моего ареста. Я отработанный материал для них, и они не стали бы делиться со мной планами похищения твоего ненаглядного напарника. Так что ищи своего мальчика сам. Если успеешь, конечно.       В итоге Тадаши, не удержавшись, опять начал свое извращенное издевательство, заметив, как по бледному лицу Сатору пробежала судорога отчаяния. Квон снова расплылся в акульей улыбке и приставил палец к своей шее, имитируя перерезание горла.       — Хотя, чего там искать... Скорее всего, к утру ты найдешь только его куски в портовой воде...       Сатору не выдержал. Последние капли его самообладания рухнули. Он потерял контроль и начал бешено, во весь голос кричать на Тадаши, осыпая его страшными, леденящими кровь угрозами, колотя руками по бронированной перегородке. Его крик, полный первобытной боли и ярости, разорвал тишину тюремного блока.       Услышав этот нечеловеческий ор и грохот ударов, дежурные полицейские по ту сторону стекла мгновенно среагировали. Дверь в камеру Квона резко распахнулась, внутрь влетели трое вооруженных конвоиров. Они грубо схватили Тадаши под руки, рванули его со стула, заставляя цепи громко зазвенеть, и, несмотря на его продолжающийся хриплый хохот, потащили обратно по длинному коридору в его одиночную камеру. Сатору остался стоять один в пустой комнате допросов, тяжело дыша и глядя на опустевший стул за стеклом. Времени больше не было.

***

      Годжо влетел в главный полицейский участок Токио, словно ураган. Тяжелые стеклянные двери с грохотом распахнулись, ударившись о стены, и этот звук мгновенно заставил притихнуть весь просторный оупенспейс. Годжо не стал снимать куртку, полностью промокшую от непрекращающегося ливня; с подола его плаща на начищенный линолеум стекали грязные струи воды. На его лице не было привычной ухмылки, а темные очки были сдвинуты на затылок, обнажая лихорадочно блестящие, налитые кровью голубые глаза.       Он шел напролом, чеканя каждый шаг тяжелыми армейскими ботинками. Все сотрудники, находившиеся в этот момент в зале — от рядовых патрульных до следователей — провожали его странными выражениями лиц. Все смотрели на него абсолютно по-разному. В воздухе участка, обычно пропитанном запахом дешевого кофе, табачного дыма и бумажной рутины, мгновенно воцарилось удушающее, грозовое напряжение.       Рядовые оперативники испуганно отводили глаза, инстинктивно вжимая плечи в куртки, потому что от фигуры Годжо сейчас веяло чистой, неконтролируемой агрессией зверя, у которого отобрали самое дорогое.       Старшие детективы смотрели на него с глухим, тяжелым осуждением и недоверием. Они знали о криминальном прошлом Сугуру и всегда считали этот дуэт Сильнейших тикающей бомбой внутри департамента. В их взглядах читалось немое: «Мы же говорили, что добром это не кончится».       Молодые секретари глядели на Годжо с тихим ужасом, смешанным с благоговением. Они никогда не видели этого безупречного, высокомерного оперативника в столь разобранном, диком состоянии.       Сатору проигнорировал эти взгляды, даже не повернув головы. Он целенаправленно двигался к дальнему кабинету, у дверей которого его уже ждали люди из их специального отдела.       Сёко Иэйри стояла у косяка двери, скрестив руки на груди. На ней был помятый белый медицинский халат, а под глазами залегли такие глубокие, черные тени, словно она не спала последние несколько суток. В зубах у неё дымилась зажатая сигарета, вопреки всем внутренним правилам участка — но прямо сейчас никто не осмелился бы сделать ей замечание. Она окинула Сатору своим привычным, уставшим и немного отрешенным взглядом, в котором, однако, промелькнула глубокая, застарелая тревога. Сёко прекрасно знала, кем Сугуру был для Сатору. Она видела часть их скрытой одержимости друг другом, но могла предположить что скрывается за этой небольшой сценой.       Когда Годжо поравнялся с ней, Иэйри медленно выпустила плотную струю сизого дыма к потолку и произнесла что-то поддерживающее, но исключительно в своем, холодном и циничном стиле:       — Жив твой Гето, Годжо. Синдикат не станет тратить транквилизатор на труп. Так что засунь свою панику в задницу, пока ты не разнес нам тут несущие стены, и включи голову. Ему там явно несладко, но если ты сейчас сдохнешь от инфаркта, вытаскивать его будет некому.       Сатору даже не повернулся к ней, лишь на секунду замер, крепко сжав челюсти до отчетливого хруста. Эти слова, лишенные ложной жалости, подействовали как ледяной душ на его раскаленный мозг.       Чуть поодаль, прислонившись спиной к фальш-стене, стоял Кенто Нанами. Его безупречный бежевый костюм был идеально отутюжен, несмотря на глубокую ночь, а на глазах красовались семиотические очки. Нанами не произнес ни единого слова — он знал, что любые банальные утешения сейчас будут звучать как кощунство и только взбесят Сатору еще сильнее. Вместо этого Кенто пытался помочь немым, исключительно практическим способом.       Он перехватил тяжелый, расфокусированный взгляд Сатору и молча протянул ему раскрытую папку-планшет, которую держал в руках. Нанами слегка постучал указательным пальцем по распечатанным листам. Это были свежие логистические отчеты по перемещению грузового транспорта Синдиката в районе порта, которые он успел поднять по своим каналам за те пятнадцать минут, пока Сатору ехал из тюрьмы. В этом жесте было всё: его преданность делу, его молчаливое сочувствие и готовность идти до конца. Сатору коротко, едва заметно кивнул Нанами, вырывая папку из его рук.       Дверь кабинета во главе коридора распахнулась, и оттуда вышел Масамичи Яга. Начальник специального отдела выглядел монументально и угрожающе. Его широкие плечи едва помещались в дверном проеме, а суровое лицо, наполовину скрытое темными очками, казалось высеченным из камня.       Сатору сделал шаг вперед и, не дожидаясь вопросов, с порога доложил хриплым, сорванным голосом:       — К сожалению, пока нет никакой новой информации относительно той, о которой я вам сообщить по дороге. Квон Тадаши подтвердил, что Синдикат не прощает предательства. У нас есть немного времени, пока они не начали... пока они не ликвидировали его.       В коридоре повисла мертвая тишина. Яга выслушал Годжо, не перебивая. Его кулаки, покоившиеся на поясе, сжались так, что кожа на костяшках натянулась. Похищение его лучшего оперативника, совершенное прямо посреди Токио — это был не просто вызов. Это был плевок в лицо всему его ведомству.       Яга не стал устраивать Сатору разнос за незаконный взлом камер ломбарда или за самоуправство в тюрьме. На это не было времени. Вместо этого он развернулся всем телом к замершему залу. Его зычный, громовой голос разорвал тишину участка, заставляя вздрогнуть каждого сотрудника:       — Всем слушать меня! — рявкнул Яга, и его голос эхом разнесся по этажам. — С этого секунды весь участок переходит на чрезвычайное положение. Отменяются все отпуска, все отгулы и смены. Нанами, поднимай архивы по всем закрытым докам Токио. Сёко, подготовь реанимационный набор и все известные антидоты к армейским транквилизаторам. Остальные — выворачивайте наизнанку каждого информатора в городе. Если кто-то усыпит мне хоть одну базу Синдиката — уволю без выходного пособия и лично упеку за решетку!       Яга заставлял всех работать сверхурочно, распределяя задачи с пугающей, бешеной скоростью, и абсолютно не успокаивался. Он лично рассылал шифрованные директивы, координировал штурмовые группы и требовал поминутные отчеты от аналитиков.       Участок превратился в гудящий, раскаленный улей. Сатору стоял посреди этого хаоса, сжимая в руке тактическую папку Нанами, и его взгляд медленно фиксировался на первой портовой точке. Охота началась.

***

      Пока в душном, залитом неоновым светом открытом зале полицейского участка Сатору и остальные оперативники, не жалея сил, работали сверхурочно, Сугуру Гето увозили всё дальше в глубь промышленных окраин Токио.       Ночной город за окнами тяжелого Mercedes превратился в размытое месиво из чернильной темноты и влажных огней. Сугуру везли на заднем сиденье минивэна. Мощный армейский транквилизатор, смешанный с наркотическими веществами, который ему вкололи при похищении, полностью лишил его связи с реальностью. Химия циркулировала по его венам, парализуя нервную систему. Гето находился в том пограничном, затуманенном состоянии, когда тело становится чужим, непослушным и ватным, а сознание рассыпается на психоделические осколки. Из-за действия наркотиуов он не мог себя контролировать — его голова беспомощно моталась из стороны в сторону, а мышцы лица не слушались.       Его руки были жестко, до хруста в суставах связаны за спиной толстыми пластиковыми стяжками, которые больно врезались в кожу. По бокам от него плотно, плечом к плечу, сидели два огромных амбала из Синдиката. Эти массивные мужчины, несмотря на очевидную беспомощность пленника, сидели в максимальном напряжении. Они крепко, мертвой хваткой держали Сугуру за плечи и локти, контролируя каждое его микродвижение, чтобы тот не выкинул какую-нибудь смертоносную штуку. Даже сейчас, будучи полностью накачанным наркотическими средствами, Гето нес для них огромную, смертельную опасность. Они прекрасно знали его досье.       Сугуру Гето — бывший снайпер и первоклассный ликвидатор хладнокровной мафии, известный в подполье под пугающим прозвищем Призрак. Человек, способный убивать одними пальцами или зубами, если дать ему хоть секунду свободы.       Полуоткрытые, тяжелые веки Сугуру подернулись мутной пеленой. Его уставшим, абсолютно расфокусированным взглядом он бессмысленно смотрел туда-сюда — то на кожаную обивку переднего кресла, то на проплывающие за стеклом редкие фонари, то на суровые маски своих конвоиров.       Из-за угнетенного состояния его рот искривился в нелепой, пьяной и совершенно неуместной улыбке. Губы подрагивали, а с подбородка стекала тонкая ниточка слюны. Он был похож на безумца.       Гето полностью потерял связь с моментом и что-то непрерывно нес под нос, бормоча откровенные глупости.       — Эй... — тихо, хрипло промямлил Сугуру, глупо хихикая и качая головой. — А Сатору... Сатору забыл свои черничные штучки... Они растаяли в воде. Большие такие... синие... Бариста... бариста был такой смешной, у него фартук в крапинку... Мы должны... должны купить еще... Сатору будет плакать... Белая глупая птица...       Один из парней, сидевший справа — плотный громила с бритым затылком, — раздраженно дернул Сугуру за плечо, встряхивая его обмякшее тело. На его лице расплылась торжествующая, ликующая улыбка. Ему доставляло дикое удовольствие видеть некогда грозного Призрака в таком жалком, раздавленном состоянии.       — Заткни свой рот, смертник, — процедил амбал с ликующей улыбкой, наклоняясь к самому уху Гето. — Тебе скоро пизда, понял? Якудза лично сдерет с тебя шкуру за предательство. Ты отсюда живым не выйдешь, Призрак. Нам приказано пустить тебя в расход, как только ты назовешь коды.       Сугуру, чья голова бессильно упала на грудь, услышал эти слова. Наркотический туман на секунду расступился, обнажая глубоко запрятанные, въевшиеся в подкорку инстинкты. Он ответил сразу же, совершенно не обдумывая свои слова, ведомый лишь абсолютной, слепой уверенностью в одном-единственном человеке.       — Это вам пизда... — вяло, но с пугающей, леденящей убежденностью пробормотал Гето. Его сорванный голос едва перекрывал гул мотора минивэна. — Годжо... Годжо вас всех убьёт. Он разорвет ваш Синдикат на куски... как только узнает, что со мной случилось. Он уже идет... Сатору... вас закопает.       И в самом конце своей путаной речи Гето снова нелепо, пьяно улыбнулся, глядя прямо в глаза конвоиру своей воспаленной, безумной гримасой.       Эта абсолютная, даже под наркотиками, преданность и издевательская уверенность в силе Годжо подействовали на амбала как пощечина. Ликующая ухмылка мгновенно сползла с лица парня, сменившись уродливой маской бешеного гнева. Он сжал зубы с такой силой, что на скулах заиграли желваки, и наотмашь врезал тяжелым кулаком Сугуру под дых, заставляя того согнуться пополам и зайтись в глухом, хрипом кашле. Но даже сквозь боль, теряя остатки сознания, Гето продолжал тихо, едва слышно хрипеть эту нелепую, торжествующую улыбку. Время Синдиката стремительно истекало.       Тяжелый удар кулаком под дых мгновенно вышиб остатки воздуха из легких Сугуру. Парень из Синдиката, которого до бешенства вывела эта нелепая, издевательская улыбка Призрака, не стал сдерживать себя.       Ликующая преданность Гето своему напарнику Годжо заставила амбала окончательно потерять самообладание. Видя, как этот ублюдок, находясь в полной отключке под наркотиками, все еще смеется им в лицо, громила зарычал и наотмашь нанес сокрушительный удар локтем прямо в челюсть Сугуру. Голова Гето с глухим стуком откинулась назад, ударившись о кожаное сиденье Mercedes, а его веки окончательно сомкнулись. Парень просто вырубил Сугуру ударом, так как тупая, пьяная улыбка Призрака бесила его до глубины души. В салоне минивэна наконец воцарилась тишина, прерываемая лишь тяжелым дыханием разозленного конвоира и гулом мотора.       Вскоре машина сбросила скорость и резко затормозила. Когда они приехали, Mercedes замер посреди заброшенной, полуразрушенной скотобойни на самом отшибе доков Кавасаки — идеальное, серое место, отрезанное от остального города. Дверь машины с грохотом отъехала в сторону. Обмякшего, находящегося без сознания Сугуру грубо вытащили из салона за шкирку, словно мешок с костями. Его ботинки безжизненно волочились по мокрому бетону.       Амбалы перехватили его подмышки и, тяжело дыша, начали тащить его по длинным, темным коридорам вниз — в глубокий, холодный подвал, предназначенный исключительно для пыток и показательных казней Синдиката.       Там пахло застарелой кровью, сыростью и ржавым железом. Сугуру швырнули на массивный стальной стул, намертво привинченный к бетонному полу в самом центре комнаты, под одинокую, тускло горящую лампу.       Его связанные за спиной пластиковыми стяжками руки зафиксировали дополнительными металлическими цепями, намертво привязав к каркасу стула. Гето все еще не приходил в себя, его голова беспомощно свисала на грудь, а длинные черные волосы грязными прядями закрывали лицо.       Вскоре тяжелая железная дверь подвала со скрипом отворилась, и внутрь вошел сам босс Синдиката — верховный Якудза, которого в криминальном мире все знали под именем Рюноске Танака.       Танака был мужчиной преклонного возраста, но от него веяло пугающей, монументальной силой. Он носил безупречно скроенный черный шелковый костюм-тройку с традиционными японскими мотивами, вышитыми золотой нитью по воротнику. Его седые, аккуратно зачесанные назад волосы открывали резкое, испещренное глубокими морщинами лицо. Самой приметной деталью его внешности был левый глаз — мутный, полностью белый из-за старого ножевого ранения, в то время как правый, угольно-черный, смотрел на мир с хирургической, леденящей душу проницательностью. На его старых руках тускло блестели массивные перстни, скрывающие шрамы от ритуальных отсечений фаланг пальцев — знаки абсолютной верности якудза.       Внутри Танака был расчетливым, хладнокровным психопатом старой закалки. Он не терпел хаоса, шума и, самое главное, предательства. Для него Синдикат был священной структурой, механизмом, где каждая деталь должна подчиняться общему порядку. Рюноске обладал садистским, изощренным терпением: он никогда не повышал голос, предпочитая ломать людей медленно, методично, наблюдая за их агонией с абсолютным, почти академическим спокойствием. Он считал себя справедливым палачом, очищающим свои ряды от гнили.       Следом за Якудзой в полумрак подвала вошли еще несколько ключевых фигур организации. Это был высший совет Синдиката: несколько младших боссов, курирующих районы Токио, и их личные, преданные капитаны штурмовых отрядов. Все они были одеты в строгие темные костюмы, их лица оставались каменными, а в глазах читалась лишь глухая, безжалостная готовность исполнить любой приказ Танаки.       Но среди них выделялась одна фигура, от которой даже у видавших виды оперативников кривились губы от отвращения. Это был Лазар. Как мы знаем, Сатору и Сугуру однажды выступали на его роскошном банкете как влиятельная пара мафиози — точнее, в этой роли на тот момент официально выступал только Сатору. А Гето тогда был его «трофейным мальчиком», дополнением к его статусу и красивым украшением подле Сильнейшего.       Лазар вовсе не был тощим мужиком. Напротив, это был мужик очень низкого роста. У него был огромный, выпирающий из-под дорогой, но трещащей по швам одежды живот, хотя выглядет довольно ухоженным. Этот жирный извращенец тащился по молодым мальчикам, и сейчас он стоял чуть поодаль, тяжело и хрипло дыша из-за своего лишнего веса и душного воздуха подвала. Лазар нервно облизывал пухлые губы, его маленькие, утонувшие в жировых складках глазки маслянисто блестели. Он не сводил липкого, похотливого взгляда с полуобнаженного, измотанного тела Гето, мысленно возвращаясь к воспоминаниям о том банкете, где этот породистый «мальчик» казался абсолютно недосягаемым под защитой Годжо. Теперь же этот трофей сидел перед ним на цепи.       Они все собрались здесь, в этом Богом забытом подвале, с одной-единственной, общей и монолитной целью — измучить предателя Синдиката, великого и некогда неприкасаемого Призрака. Для них Сугуру был не просто пленником; он был символом их уязвленного самолюбия, человеком, который посмел уйти и остаться в живых. И теперь они были готовы превратить его оставшиеся часы в бесконечный, осязаемый ад.       Рюноске Танака медленно подошел к стулу, на котором сидел без сознания Гето, и остановился в шаге от него. Якудза молча протянул руку назад, и один из капитанов тут же вложил в его ладонь тяжелую, наполненную ледяной водой армейскую флягу.       Танака перевернул её, выливая холодную струю прямо на макушку Сугуру, заставляя Призрака с хриплым вздохом приходить в себя и возвращаться в эту страшную реальность.