Блеф на поражение

      Заброшенный склад Синдиката пропах сыростью, машинным маслом и застарелой кровью. Сугуру был намертво прикручен к тяжелому металлическому стулу, врытому в бетонный пол. Его рубашка была разорвана и была где-то на полу, обнажая грудь и торс, на которых уже виднелись синяки от предварительного «знакомства» с охраной.       Якудза Танака неторопливо подошел к длинному столу. На брезенте были разложены десятки хирургических и слесарных инструментов. Его пальцы, покрытые татуировками, едва заметно скользили по металлу.       — Знаешь, Призрак, в нашем деле самое прекрасное — это честность, — негромко, почти лениво начал Танака, перебирая щипцы и скальпели. — Полиция прикрывается законами, значками, кодексами... Но здесь, в подвале, всё это шелуха. Здесь остаешься только ты, я, мои люди и то, сколько твоё тело способно выдержать, прежде чем твой хваленый дух сдастся.       Танака остановился. Его взгляд упал на массивный, охотничий нож с зазубренным обухом и идеально заточенным, матовым лезвием. Металл тихо звякнул, когда якудза взял его в руку.       — Я видел много таких, как ты. Гордых. Несокрушимых. Вы думаете, что ваша верность напарникам или долгу — это щит, — Танака медленно подошел к Сугуру со спины, наклонился и прижал холодную плоскость лезвия прямо к его виску. Сталь обжигала холодом кожу. — Но этот щит тает, когда начинается настоящая работа.       Сугуру даже не шелохнулся. Он не отвел взгляда от противоположной стены, его дыхание оставалось ровным, а лицо — абсолютно непроницаемым, словно к его голове прижимали не смертоносное оружие, а линейку.       Танака разочарованно хмыкнул, убирая нож от виска, и встал прямо перед Гето.       — Поиграем в молчанку? Хорошо. Посмотрим, насколько глубоко сидит твоя гордость.       Якудза резко, без предупреждения, прижал острие ножа к верхней части груди Сугуру, чуть ниже ключицы. Металл с легким тихим хрустом пробил верхний слой кожи. Танака повел руку вниз, медленно и с нажимом.       Лезвие пошло по плоти, оставляя за собой ровную, глубокую багровую полосу. Кожа расступалась под идеально заточенной сталью, наружу мгновенно толкнулась густая, темная кровь, тонкими струйками стекая по ребрам Гёто. Танака не торопился — он резал так, чтобы задеть как можно больше нервных окончаний, но не повредить крупные артерии раньше времени. Сугуру не закричал. Его лицо оставалось маской каменного спокойствия, но тело обмануть было невозможно. Вегетативная система выдала шок: зрачки мгновенно расширились, а по бледной коже покатились крупные капли пота. Под кожей на скулах вздулись жесткие желваки — Гето сжал челюсти с такой нечеловеческой силой, что в тишине подвала отчетливо раздался жуткий, сухой скрип его собственных зубов. Эмаль терлась об эмаль на пределе возможностей, пока изо рта, просочившись сквозь намертво сомкнутые губы, не потекла тонкая ниточка слюны, смешанной с кровью от прикушенного языка.       — О, зубами скрипишь, — с легким одобрением заметил Танака, доворачивая нож под углом, чтобы зазубрины на обухе зацепили края раны, разрывая плоть еще сильнее при обратном движении. — Это хорошо. Значит, чувствуешь.       Якудза начал вторую линию, параллельно первой, вырезая на груди Сугуру ровный, кровоточащий лоскут. Запах железа ударил в нос. Грудная клетка Гето судорожно дернулась, мышцы пресса и плеч натянулись до предела, веревки на запястьях въелись в кожу до мяса, пока он пытался преодолеть естественный рефлекс вырваться от боли. Он продолжал смотреть прямо перед собой, сквозь Танаку, хотя перед глазами от боли уже плыли черные круги, а каждый вдох отзывался огненным вспышками в развороченной груди.       Танака раздраженно вздохнул, отнимая окровавленный нож от груди Сугуру. Его холеные пальцы перехватили рукоять. Гето по-прежнему сидел неподвижно, только грудная клетка ходила ходуном, а изо рта тянулась багровая нитка слюны. Ни криков, ни мольбы — только этот проклятый, сухой скрип зубов. Для палача Синдиката не было ничего скучнее, чем резать труп, который забыл умереть. Процесс превращался в рутину, а Танака любил результат.       — Ты упрямый ублюдок, Призрак, — Танака брезгливо вытер лезвие о бедро Сугуру. — Значит, к боли в теле ты притерпелся. Ладно. Посмотрим, как ты запоешь, когда мы заберем то, без чего ты никто.       Якудза перевел тяжелый взгляд на привязанные к подлокотникам руки Сугуру. Бывший снайпер, а теперь лучший детектив отдела. Вся его жизнь, вся его хваленая меткость и карьера держались на этих руках. Быстрый указательный палец на спусковом крючке, крепкий хват хладнокровного убийцы.       Танака подошел к столу, отбросил нож и взял тяжелые, массивные кусачки для металла.       — Без пальцев ты не сможешь держать ни пистолет, ни ручку для отчетов, — буднично, словно рассуждая о погоде, произнес Танака, возвращаясь к стулу. — Ты станешь бесполезным куском мяса на пособии по инвалидности. Живым, но абсолютно пустым. Начнем с указательного, пожалуй.       Он грубо перехватил левую кисть Сугуру, силой разгибая онемевшие пальцы, и поднес холодные стальные губцы к первому суставу. Гето впервые за всё время едва заметно дернулся, в его потемневших глазах промелькнула тень глухого, яростного отчаяния. Ему могли резать кожу, но лишить его оружия, лишить возможности защищаться — это было равносильно смертному приговору.       — Танака, поберегите товар! — раздался из угла подвала хриплый, маслянистый голос.       Из тени, тяжело ступая, вышел Лазар. Этот старый, грузный извращенец всё это время молча наблюдал за допросом, и его видок внушал не меньшее отвращение, чем инструменты пыток. Лазар тяжело дышал, его глаза лихорадочно блестели, прикованные к полуобнаженному, покрытому кровью и потом телу Сугуру. Было заметно, как этот старик едва сдерживает дрожь — от одного вида изможденного, но всё еще хищного и красивого детектива Лазар был готов кончить прямо в собственные штаны.       — Прошу не делайте этого, достопочтенный Якудза, — Лазар подошел ближе, его ладонь легла на плечо Танаки, заставляя того опустить кусачки. — Не портите товар раньше времени. Я не хочу развлекаться с безруким калекой.       Танака недовольно поморщился и отступил на шаг, брезгливо окинув Лазара взглядом.       — Нам нужны ответы и страдания этого ублюдка, Лазар. А этот снайпер играет в героя.       — Ответы подождут, — Лазар облизнул пересохшие губы, не отрывая плотоядного, липкого взгляда от лица Сугуру. Он сделал еще шаг вперед, бесцеремонно вторгаясь в пространство Гето. От старика пахло дорогим парфюмом, но даже этот аромат не способен скрыть его свинскую натуру. — Вы только посмотрите на него... Какая стать, какая гордость. Мне нравится, когда они ломаются по-другому. Я сам им займусь. Дайте мне немного времени «повеселиться» с мальчиком, и я гарантирую — после меня он расскажет вообще всё, что знает.       Лазар протянул пухлую, дрожащую от нетерпения руку и грубо схватил Сугуру за подбородок, заставляя закинувшуюся голову повернуться к себе. Сугуру, несмотря на полуобморочное состояние от потери крови, сквозь силу сфокусировал взгляд на лице старого извращенца. В его глазах, помимо смертельной усталости, вспыхнула дикая, леденящая ненависть.       Якудза смерил Лазара долгим, полным презрения взглядом. Ему, как профессионалу своего дела, было мерзко от способа пыток, к которым прибегал Лазар. Конечно, это было бы куда эффективнее, учитывая гордую натуру Призрака, поэтому он согласился. Инструменты были аккуратно сложены обратно на брезент.       — Пятьдесят минут, Лазар, — холодно отрезал якудза, вытирая руки полотенцем. — Мне нужен отчёт к вечеру. Не заигрывайся слишком сильно. Мне всё еще нужно, чтобы его язык ворочался, когда ты закончишь свои... процедуры.       Танака кивнул остальным младшим боссом и капитанам, и мужчины один за другим покинули подвал. Тяжелая железная дверь захлопнулась с глухим, эхом разнесшимся по помещению стуком. Защелкнулся засов. Они остались одни.       В тишине подвала стало отчетливо слышно хриплое, прерывистое дыхание Лазара. Старик медленно повернулся к Сугуру, расплываясь в торжествующей улыбке. Теперь ему никто не мешал.       Он подошел ближе, почти вплотную, и протянул свои пухлые, влажные пальцы к голове Гето. Длинные черные волосы Сугуру, обычно безупречно собранные, сейчас растрепались, частично выбились из пучка, слиплись от пота, крови и пыли заброшенного склада. Но для Лазара они были сокровищем. Он грубо запустил пятерню в эту густую темную массу, с явным наслаждением ощущая чужие пряди, а затем резко, до упора накрутил их на свой кулак.       Голова Сугуру дернулась назад, шею пробило резкой болью от натяжения. Лазар потянул сильнее, заставляя детектива поднять лицо. Старик наклонился так близко, что Гето почувствовал зловонное, удушливое дыхание извращенца, смешанное с запахом дешевого одеколона. Секунду спустя Лазар слюняво, с мерзким причмокиванием вжался губами в бледную, испачканную щеку Сугуру.       К горлу Гето мгновенно подступила острая, удушающая волна тошноты. Его буквально наизнанку выворачивало от этого липкого, животного отвращения — физическая боль от ножа Танаки не шла ни в какое сравнение с этой омерзительной лаской.       Лазар отстранился, заметив, как судорожно дернулся кадык Сугуру и как позеленело его лицо. Старик лишь хрипло, довольно рассмеялся, поглаживая натянутые волосы на затылке пленника.       — Тошнит от меня, Призрак? Ничего, скоро привыкнешь, — Лазар прижал большой палец к губам Сугуру, мажа по ним кровью из разбитой губы. — Я ведь давно на тебя зубы точу. Еще до того проклятого благотворительного банкета в моём особняке. Я как увидел тебя в этом твоем строгом костюмчике... у меня аж колени затряслись. Я ведь всё просчитал. Думал, подпою тебя, вытащу в один из своих комнат и трахну прямо там.       Лазар злобно прищурился, и в его голосе промелькнула искренняя досада:       — Но твой напарник... Этот змеёныш Годжо. Из-за него всё пошло к черту. Напыщенный индюк. Он ведь крутился у фуршета, строил глазки каким-то девицам, казалось, вообще ни на что вокруг не смотрел. Но стоило мне к тебе хотя бы на метр подойти, этот ублюдок оборачивался и буквально прожигал меня своим ледяным взглядом. Как коршун, блять. Шагу не дал ступить. Я жопой чувствовал: если бы я тебя тогда хоть пальцем тронул, он бы мне башку там же открутил, прямо при губернаторах. Пришлось развлечься с утешительным призом.       Сугуру замер. На секунду он даже забыл о пульсирующей боли в изрезанной груди. Внутри него что-то удивленно екнуло, но он вовремя взял себя в руки и не позволил ни одному мускулу на лице выдать свое потрясение.       Сатору...       В памяти мгновенно всплыли обрывки того душного, пафосного вечера. Сугуру тогда чувствовал себя чужим на этом празднике жизни, а Годжо, как ему казалось, развлекался на полную катушку, купаясь в чужом внимании и совершенно позабыв про своего напарника. Гето тогда еще испытывал глухую, глупую обиду, думая, что Сатору настолько увлекся всеобщим обожанием, что просто перестал его замечать. Оказывается, он ошибался. Всё это время, пока Гето стоял в стороне, Годжо держал периметр. Годжо контролировал каждого, кто смел дышать в сторону его напарника. Он охранял его, даже не подавая вида.       Вместо страха перед Лазаром или отчаяния от своего положения, Сугуру вдруг почувствовал, как глубоко в груди, прямо под свежими, кровоточащими порезами, разливается странное, парадоксальное и такое неуместное сейчас тепло. На губах Гето сама собой появилась слабая, едва заметная, но абсолютно искренняя и высокомерная усмешка.       Он тихо, хрипло рассмеялся прямо в лицо опешившему старику. Этот смех, сорванный и тихий, прозвучал в подвале как чистая победа. Сатору контролировал всё.       Этот хриплый, тихий смех Сугуру подействовал на Лазара как пощечина. Улыбка мгновенно сползла с лица старика, сменившись бешеной, багровой яростью. Его эго, раздутое от предвкушения власти над беззащитным снайпером, было уязвлено до глубины души. Человек, который должен был молить о пощаде, смеялся над ним, думая о своем напарнике.       — Ты чему лыбишься, сука?! — взвыл Лазар.       Старик в ярости метнулся к столу с инструментами и схватил брошенный Танакой охотничий нож. Он тяжело подскочил к Сугуру и с силой прижал лезвие к фаланге его указательного пальца на левой руке.       На один короткий, сокрушительный миг у Сугуру перехватило дыхание. Чистый, первобытный ужас ледяной иглой прошил сердце. Лицо Гето побледнело еще сильнее, а зрачки сузились. Пальцы. Оружие. Его снайперское прошлое, его настоящее — всё это держалось на этих руках.       Лазар заметил эту вспышку паники и торжествующе, мерзко захихикал, чувствуя, что наконец-то нащупал слабость. Он слегка надавил, и острая сталь прорезала кожу; по пальцам Сугуру потекла густая, яркая кровь, пачкая подлокотник.       — О, испугался? — Лазар жадно всматривался в его лицо, ловя каждую эмоцию. — Не бойся, детектив, я не стану лишать тебя этой радости. Отрезать пальцы — это традиция Якудзы для предателей и крыс. Танака сам вернется и сделает это, медленно, один за другим. А для бывшего снайпера... для такого гордого стрелка, как ты, это будет вдвойне позорно. Ты станешь калекой, Сугуру. Беспомощным, никчемным обрубком. Ты ведь и сам прекрасно знаешь, что они с тобой сделают.       Лазар медленно убрал лезвие от кровоточащих пальцев, но на его перекошенном лице вдруг отобразилась новая, еще более извращенная и изощренная мысль. Садистская улыбка растянула его губы.       — Но раз уж пальцы принадлежат Танаке... я найду другой способ заставить тебя сломать, — прошептал старик. Его липкий взгляд поднялся выше, цепляясь за длинные, растрепанные пряди. — Твое достоинство. Твоя гордость.       Лазар повернулся к столу, намеренно медленно перебирая оставшиеся инструменты, шурша металлом и рассуждая вслух:       — Так, что тут у нас... Этот слишком тупой, будет рвать. О, а вот этот матовый, зазубренный... им будет очень удобно.       Сугуру сидел неподвижно, но внутри у него всё сжалось. Старик вернулся, грубо, до боли схватил Гето за волосы на затылке и с силой намотал их на свой кулак, заставляя голову пленника закинуться. Холодная сталь ножа прижалась к самым корням волос у затылка.       Лазар не собирался делать это быстро. Он начал резать мучительно медленно, затупившимся лезвием, буквально перепиливая прядь за прядью.       Раздался жуткий, тихий хруст срезаемых волос. В горле Сугуру встал огромный, удушливый ком. Грудная клетка судорожно дернулась, но он отчаянно, из последних сил пытался подавить этот порыв, заталкивая крик и слезы глубоко внутрь. Он не покажет слабость перед этим животным. Ни за что.       А волосы всё падали и падали на его окровавленные плечи, на изрезанную грудь, черными безжизненными нитями осыпаясь на грязный бетонный пол. Лазар методично, криво кромсал их под уродливое, неровное каре.       Сугуру закрыл глаза. Ему было невыносимо больно — не физически, ментально. Ему нравились его волосы. Но больше всего... больше всего на свете ему нравилось то, что они нравились Сатору.       Перед мысленным взором Гето, пробивая пелену боли, начали вспыхивать мимолетные, теплые воспоминания. Вот они сидят в кабинете после тяжелой смены, и Сатору, уставший, но как всегда неугомонный, лениво тянется к его затылку, распускает волосы и пропускает темные пряди сквозь свои длинные пальцы, тихонько посмеиваясь. Вот Годжо шутливо дергает его за челку, заставляя Сугуру ворчать, хотя внутри Гето в этот момент всегда таял от нежности. Сатору любил его волосы. Он постоянно играл с ними, касался их при каждом удобном случае, словно это было его личной собственностью.       «Только бы Сатору не увидел меня таким...» — пронеслась в голове Сугуру горькая, паническая мысль. Ему было до ужаса, до дрожи стыдно представить, что Годжо найдет его здесь — сломленным, изрезанным, уродливо остриженным, похожим на порванную куклу.       Но вслед за этой мыслью пришло тяжелое, отрезвляющее смирение. Сугуру едва заметно вздохнул сквозь сомкнутые зубы. Он ведь понимал, куда попал. Из подвалов Синдиката не возвращаются.       «Я умру здесь... Я умру раньше, чем Сатору успеет до меня добраться. Он не увидит этого позора».       Это успокаивало и одновременно разрывало сердце на части. Потому что глубоко внутри, под слоями гордости, боли и профессионального хладнокровия, Сугуру отчаянно, сильнее всего на свете хотел жить.       Он хотел снова встретить этого невыносимого, белоголовика. Хотел просто прижаться к нему, почувствовать тепло его тела, обнять так крепко, чтобы хрустнули ребра, и, наплевав на всю свою сдержанность, наконец-то поцеловать его. По-настоящему.       Лазар продолжал пилить волосы, тяжело дыша над самым ухом Сугуру, а Гето просто мысленно прощался с человеком, который стал для него всем, позволяя уродливым черным прядям падать в лужу его собственной крови.