Блеф на поражение

      Сатору оставил Сугуру в пентхаусе после бурной ночи, после которой Сугуру спал как убитый. Ушёл, поцеловав в щёку, в девять утра. Всего поспав три часа Сатору был бодр как никогда.       Годжо ушёл, пока Гето спал, потому что не хотел смотреть ему в глаза. Он знал, что Гето почувствует фальшь, но сейчас ему нужно было одиночество. Ему нужно было встретиться с этой историей лицом к лицу, без лишних свидетелей и профессиональных дискуссий.       Кладбище встретило его шелестом вековых кедров и запахом сырой земли. Сатору шел по узким тропинкам, сверяясь с картой, которую он выудил из закрытого реестра захоронений. Могила Рена нашлась в отдаленном секторе, где земля была дешевле, а тени — гуще.       Сатору остановился у скромной плиты из серого камня. На ней не было ни вычурных эпитафий, ни дорогих ангелов — только имя, даты и маленькое изображение скрипичного ключа, почти стертое временем.       Сатору засунул руки в карманы пальто и замер. Здесь, в этой тишине, всё величие его силы и статуса казалось пылью. Он смотрел на даты жизни мальчика — совсем ребенок, всего семнадцать лет. Сатору, который сам не раз терял тех, кто был ему дорог, чувствовал, как в груди разливается тяжелый, свинцовый холод. Он понимал Часовщика. Понимал ту зазубренную, острую ярость, которая рождается, когда мир ломает самое чистое, что у тебя есть, а потом просто выписывает чек за молчание. Ему было искренне, до боли жаль этого мастера Иоши, которого система сначала растоптала, а потом заклеймила сумасшедшим, чтобы не слышать его крика.       — Значит, это твоя цена, Рен... — тихо произнес Сатору, выдыхая облачко пара.       Он простоял так долго, погруженный в собственные мысли, пока холод не начал пробираться под одежду. Поправив очки, Сатору уже собирался уходить, но его взгляд случайно скользнул по соседнему надгробию.       Сначала он подумал, что ему показалось. Списал на игру теней или усталость. Но, сделав шаг в сторону, Сатору замер, и его сердце на мгновение пропустило удар.       Рядом с Реном, под таким же простым камнем, лежал тот, кого они искали по всему Токио. Иоши.       Сатору подошел вплотную, чувствуя, как внутри всё обрывается. Глаза за линзами очков расширились от шока. На камне четкими, холодными цифрами была высечена дата смерти: «10.05.2017».       — Не может быть... — прошептал он, и его голос сорвался.       Иоши умер ровно через год после сына. День в день. Девять лет назад.       Мир вокруг Сатору словно заложило ватой. Если Иоши мертв уже девять лет, то кто оставлял пуговицы в телах? Кто превращал женщин в механических кукол? Кто мстил за Рена?       Теория о «безумном отце-часовщике» рассыпалась в прах, обнажая нечто гораздо более жуткое. Иоши не мог быть убийцей. Он лежал здесь, в этой холодной земле, воссоединившись с сыном еще тогда, когда Сатору только начинал свой путь.       Сатору судорожно вытащил телефон, его пальцы заметно дрожали. Ему нужно было позвонить Гето. Ему нужно было сказать, что они охотятся не за человеком из плоти и крови, а за чьим-то чудовищным наследием или... призраком, который каким-то образом научился заводить часы.       Утро встретило Гето полнейшим, абсолютным физическим истощением, какого он не чувствовал со времен самых изнурительных тренировок. Когда в районе одиннадцати утра на прикроватной тумбочке надрывно завибрировал телефон, Гето с трудом заставил себя разомкнуть веки. Каждое движение отзывалось потяжелевшей, вязкой истомой во всем теле.       Ночной марафон, растянувшийся до шести утра, оставил после себя странное, почти осязаемое ощущение опустошенности и одновременно — предельного, доведенного до абсурда насыщения. Семнадцать раз. Это число казалось безумием, какой-то лихорадочной аномалией, стихийным бедствием, которое они добровольно обрушили друг на друга. Мышцы приятно, но ощутимо ныли, кожа до сих пор хранила фантомное тепло чужих, требовательных ладоней, а на шее и плечах горели неопровержимые доказательства этой безумной ночи. Сугуру чувствовал себя так, словно из него вытрясли всю душу, заменив ее чистым, концентрированным присутствием Сатору.       Гето хрипло вздохнул, нащупал телефон и прижал его к уху, даже не глядя на экран — он и так знал, кто звонит.       — Да, — тихий, сонный голос Сугуру едва походил на его обычный ровный тон.       — Сугуру, — голос Годжо в трубке, вопреки всему, звучал трезво и пугающе собранно, полностью выбиваясь из атмосферы их ленивого, интимного утра. — Иоши мертв.       Эта фраза ударила по сознанию как ушат ледяной воды. Весь утренний туман, вся эта сладкая, ленивая истома после бурной ночи испарились в одну секунду. Разум снайпера, еще секунду назад разомлевший от усталости, мгновенно включился в рабочий режим, хотя тело всё еще требовало покоя. Иоши. Человек, который был их единственным подозреваемым, мертв.       Сугуру медленно сел на кровати, чувствуя, как простыня скользит по обнаженной спине. Внутри него сейчас боролись два абсолютно полярных состояния: животное, глубокое удовлетворение от близости с Сатору и холодный, липкий реализм их жестокой работы, который снова бесцеремонно ворвался в их личное пространство, разрушая хрупкий покой.       — Погоди, Сатору... Давай мыслить трезво, — голос Гето был хриплым и сонным. — Ты сказал, что Иоши мертв? Блять... Ну и новости с утра пораньше...– сказал Гето, потирая виски и пытаясь удержать ускользающее ощущение безопасности, которое еще минуту назад казалось незы блемым.       На том конце провода раздался тяжелый выдох. Сатору не мог понять спит ли он до сих пор.       — Сатору, какого хуя и где ты, блять?       — На кладбище.       — Ты еблан?       — Нет.       — А мне кажется, что да. Что ты, блять, забыл, сука сколько время, – Гето посмотрел на время в телефоне,— в пол одиннадцатого утра на кладбище?!       — Это не важно!       Сугуру тяжело выдохнул по ту сторону трубки. Ему сейчас было очень некомфортно, и хотелось спать.       — Если убийца не Иоши, то это какой-то подражатель. Но не обычный фанат-психопат. Тот, кто оставляет пуговицы Рена и вшивает механизмы с хирургической точностью, делает это не просто ради пафоса. Он воссоздает их стиль, — продолжил Сатору, медленно обходя могилы по кругу. — Старушка говорила, что Иоши был часовщиком в третьем поколении. Ювелир. Человек, который видел мир через линзу и крошечные шестеренки. Убийца работает так же. Изящество, тонкость, никакой грубой силы. Каждая жертва — это идеально настроенный инструмент боли.       — Сатору, подумай, — Сугуру заговорил быстрее. — Убийца не просто мстит. Он указывает на них. Он использует их инструменты, их почерк, чтобы мы — или кто-то другой — обязательно нашли эту связь. Это не сокрытие преступления, это... мемориал. Кровавый мемориал из плоти и стали.       Сатору остановился, глядя на выцветшее фото Рена на камне. Мальчик со скрипкой.       — Он не убивает тех, кто виновен в смерти ребенка, — заключил Годжо. — Это двойное обвинение. Он хочет нелегальным способом указать на преступления совершенные теми детьми. Он тычет носом всё общество в то, что они погубили не просто мальчика, а целое поколение мастеров. Уничтожили талант Рена и превратили руки Иоши из созидающих в... такие.       — Значит, это кто-то, кто знал их обоих, — подытожил Сугуру. — Кто-то, кто достаточно сильно любил их, чтобы потратить десять лет на изучение часового мастерства. Это не безумие, Сатору. Это великое произведение искусства, которое этот человек пишет кровью уже десять лет.       Сатору поднял взгляд на верхушки деревьев. Ветер стих, и на кладбище воцарилась абсолютная, звенящая тишина. Только холодные плиты и правда, которая оказалась намного страшнее их первоначальной теории.       — Мы искали человека, — тихо сказал Сатору. — А нашли идею. Кто бы это ни был, он считает себя наследником их боли.       — Возвращайся, — коротко бросил Сугуру. — Теперь мы знаем, как он думает. Осталось понять, кто был тем третьим, о ком забыли архивы, но кто помнит каждый удар сердца Рена.       Сатору в последний раз посмотрел на могилу Иоши. Теперь он видел в этих цифрах не просто дату смерти, а начало обратного отсчета для всех остальных. Он развернулся и быстрым шагом направился к выходу, уже прикидывая в уме, чьи имена могли быть стерты из истории этой трагедии.       Охота продолжалась, но теперь правила игры изменились. Убийца не прятался — он приглашал их стать свидетелями своей идеальной, механической мести.       Шорох гравия под ботинками Сатору казался неестественно громким в звенящей тишине кладбища. Он быстро шёл к выходу, на ходу вытаскивая из кармана разрывающийся от вызовов телефон. На экране упорно мигало имя Нанами. Сатору принял звонок, даже не успев сесть в машину.       — Нанами, отбой по Иоши, — без предисловий, на одном дыхании выдохнул Годжо, открывая дверцу автомобиля. — Забудь про его счета и отчисления. Я стою у его могилы. Он мертв. Скончался десятого мая семнадцатого года, ровно через год после Рена. Наша теория о сумасшедшем отце-мстителе летит к чертям.       На том конце провода повисла тяжелая пауза. Было слышно, как Нанами на секунду перестал стучать по клавиатуре.       — Ты уверены, Годжо? — голос Кенто прозвучал глухо, но собранно. — Ошибки быть не может?       — Никаких ошибок. На плите чёткие цифры, — Сатору завёл мотор, и машина глухо заурчала. — Но убийца действует с хирургической точностью и почерком часовщика. Если это не Иоши, значит, мы ищем кого-то, кто перенял его безумие. Ищи того, кто связан и с анатомией, и с семьёй Рена.       — Понял. Дай мне полчаса, — отчеканил Нанами и повесил трубку.       Нанами не понадобилось полчаса. Пока Сатору на полной скорости мчался обратно в город, Кенто, запершись в архивном отделе и проклиная очередные сверхурочные, буквально перерывал закрытые базы данных академии «Сэйсин» за 2016–2017 годы. И система, до этого выдававшая глухие отказы на имена влиятельных учеников, вдруг прогнулась, выплюнув идеальное совпадение.       Когда Сатору ворвался в квартиру, Сугуру уже сидел у стола, держа в руках распечатанный Нанами файл, присланный пару минут назад. Лицо Гето было бледным и сосредоточенным.       — Нанами нашёл его, — Сугуру поднял на него глаза. — Твой звонок с кладбища спас нас от тупика. Смотри.       Он швырнул на стол досье на имя Дайки Мори. С фотографии на них смотрел мужчина средних лет с уставшим, проницательным взглядом — бывший учитель анатомии в академии «Сэйсин».       — Мори вёл дополнительные занятия по анатомии, на которые постоянно ходил Рен, — быстро заговорил Сугуру, указывая на строчки отчёта. — Они были невероятно близки. Рен видел в нём второго отца, даже играл ему на скрипке в кабинете. Мори был единственным из учителей, кто пытался остановить травлю мальчика, но администрация, купленная богатыми родителями, заткнула ему рот. А через год после смерти Рена, в том же семнадцатом году, Мори внезапно увольняется и полностью исчезает с радаров.       Сатору подошёл ближе, всматриваясь в документы. Логика Нанами была безупречной. Как только появилось имя Мори, все разрозненные кусочки пазла сошлись в одну страшную картину.       — Дальше — больше, — Сугуру вывел на экран планшета свежие выписки, которые Нанами выудил с теневых форумов. — Все те странные закупки на чёрном рынке, о которых мы не знали, что и думать... Они совершены через старые, но всё ещё активные банковские счета Дайки Мори. Медицинский клей, кардиоплегические растворы для консервации органов — всё оформлено на его старое имя.       — И взлом базы данных Центра кардиохирургии, — Сатору прищурился, вчитываясь в лог-файлы. — Цифровой след ведёт прямиком к старому IP-адресу, который когда-то принадлежал Мори. Он искал конкретную медицинскую карту... карту парня с механическим клапаном сердца.       Сугуру согласно кивнул, его кулаки сжались.       — Всё сходится. Учитель анатомии сошёл с ума от несправедливости. Он объединил свои знания человеческого тела с часовым мастерством, которое, по словам соседки, Иоши практиковал перед смертью. Мори забрал инструменты покойного отца Рена и решил закончить то, что старик не успел. Он создаёт этот чертов мемориал, и рычагом станет сердце одного из тех ублюдков.       Сатору смотрел на распечатанное лицо Дайки Мори, чувствуя, как внутри разгорается азарт охоты.       Сугуру с глухим стуком закрыл ноутбук. В квартире воцарилась душная, осязаемая тишина, нарушаемая только шумом далекого токийского трафика за окном. Дело официально «приостановили для уточнения данных» до завтрашнего дня из-за вмешательства верхушки, и это бессилие перед системой давило на плечи.       Сатору сидел на диване, закинув ноги на журнальный столик, и крутил в пальцах пустую пластиковую вилку.       — Ну и ладно! — громко, с наигранным восторгом выдал он, закинув голову назад. — Зато выспимся! А Нанами пусть там хоть весь архив перероет.       Он продолжал говорить, активно жестикулируя, строя смешные гримасы и пытаясь заполнить эту тишину своей привычной, взрывной энергией. Но Сугуру, сидевший у кухонного прилавка с уставшим видом, даже не улыбнулся. Он слишком хорошо знал Сатору. Он видел, как неестественно выпрямлена его спина, как слишком быстро двигаются пальцы и как за опущенными на кончик носа очками бешено и устало мечутся ледяные глаза.       Годжо просто пытался скрыть, насколько сильно эта история с Реном и Иоши выбила его из колеи, насколько сильно он выгорел за этот бесконечный день. Сугуру не стал читать нотации. Не стал говорить дежурные слова о том, что надо прекратить притворяться. Вместо этого он молча занялся делом на кухне, слушая фоновый поток шуток напарника.       Через несколько минут Гето подошел к дивану и молча поставил на столик перед Сатору тарелку и большую кружку.       На тарелке лежал идеальный треугольник черничного чизкейка — любимого лакомства Сатору, ради которого тот был готов продать душу. А в кружке дымился крепкий, глубокий черный чай без сахара. Сатору этот напиток терпеть не мог, считая его горькой водой, зато сам Сугуру обожал его всей душой.       Сатору замолчал на полуслове. Его взгляд переместился с чизкейка на дымящуюся кружку, а затем на Сугуру, который спокойно сел на другой конец дивана, поджав под себя одну ногу. Бёдра у него ещё болели.       — Сугуру, ты решил меня отравить этой горькой жижей? — попытался в своей манере отшутиться Сатору, но голос уже не прозвучал так звонко. Он дал осечку, просев на октаву вниз.       — Ешь, Сатору, — негромко, но очень мягко сказал Сугуру. На его лице не было ни капли осуждени — только безграничное, спокойное понимание.       Годжо посмотрел на чай, из которого поднимался терпкий аромат, и вдруг понял. Этот чай был не для того, чтобы Сатору его пил. Это был знак. Гето принес ему кусочек его детской радости и частичку своего собственного, успокаивающего уюта. Гето без слов показал, что он видит, что ему плохо, он здесь.       Маска, которую Сатору так тщательно удерживал всё утро, окончательно дала трещину и осыпалась.       Плечи Годжо заметно опустились. Из него словно выпустили весь воздух, удерживающий его в натянутом состоянии. Сатору отбросил вилку, медленно снял очки и положил их рядом с тарелкой, устало потерев глаза руками. Без линз его лицо выглядело бледным, с темными тенями под глазами.       — Чертовски устал, Сугуру, — тихо, своим настоящим, глухим и надломленным голосом произнес он.       — Я знаю, — отозвался Гето.       Сатору не стал есть чизкейк. Вместо этого он просто повалился набок, утыкаясь головой прямо в колени Сугуру. Он свернулся на диване, вытянув длинные ноги, и закрыл глаза, позволяя себе наконец-то стать слабым и беззащитным.       Сугуру ничего не сказал. Он лишь тихо вздохнул и положил ладонь на затылок Сатору, мягко перебирая пальцами его светлые, растрепанные волосы. Его пальцы двигались медленно, ритмично, массируя кожу головы и выбивая из мыслей Годжо весь накопившийся за день ужас.       В комнате снова воцарилась тишина, но теперь она не была душной. Она была спасительной. Сатору лежал неподвижно, чувствуя тепло чужих рук, и под это мерное, успокаивающее движение пальцев Сугуру его дыхание постепенно выровнялось.       Слишком много мыслей ворочалось в голове, слишком громко тикали настенные часы в гостиной. Под мерные движения пальцев Гето, перебиравших его светлые волосы, Сатору наконец глубоко вздохнул и перевернулся на спину, уставившись в потолок.       — Знаешь, что самое паршивое в этом деле? — тихо спросил Годжо, и на его губах появилась слабая, привычная ухмылка.       — То, что верхушка перекрыла нам кислород на самом интересном месте? — предположил Сугуру, не прекращая массировать его затылок.       — Нет. То, что этот чертов Мори, судя по всему, собирался сделать из нас идеальный дуэт секундных стрелок, — Сатору хмыкнул, прикрыв глаза. — Представь: мы висим на стене в логове часовщика, я дергаюсь каждые полсекунды, а ты уныло тащишься следом, изображая минутную стрелку. И Нанами такой заходит, смотрит на нас, сверяет время по своим швейцарским часам и говорит: «Опять отстают. Непрофессионально».       Сугуру тихо фыркнул, качнув головой.       — Если бы он делал из нас часы, Сатору, ты бы точно был кукушкой, которая вылетает каждые пятнадцать минут и орет дурным голосом, — парировал Гето. — А я бы просто крутил этот чертов маятник, чтобы ты не заглох.       — Кукушкой? Как грубо, Сугуру! Я был бы как минимум изящным колокольным боем. На весь Токио, — Сатору потянулся и, не вставая, умудрился зацепить пальцами кружку с остывающим горьким чаем, делая маленький глоток. Он поморщился. — Гадость какая. Как ты это пьешь? У тебя точно нет вкусовых рецепторов.       — Мои органы в полном порядке, — спокойно отозвался Сугуру, слегка дернув Сатору за прядь волос, заставив того шутливо зашипеть. — Просто я, в отличие от некоторых, не пытаюсь заглушить экзистенциальный кризис тремя килограммами сахара.       Сатору замолчал. Он поставил кружку обратно на столик и снова уставился в потолок. Шутки шутками, но тяжесть никуда не делась. Она просто на мгновение стала подъемной.       — Слушай, а если серьезно... — Сатору посерьезнел, и его голос вернулся к своей настоящей, глубокой тональности. — Тебе не кажется, что Мори в чем-то прав? Ну, в своей финальной задумке. Сделать так, чтобы сердце того, кто отнял жизнь у ребенка, буквально отсчитывало секунды в его мемориале. Это... жутко. Но чертовски поэтично.       Сугуру перестал перебирать его волосы и просто оставил ладонь на лбу Сатору, ощущая его легкий жар.       — Поэтично, — согласился Сугуру после долгой паузы. — Но это поэзия мертвецов, Сатору. Мори ведь не возвращает Рена. Он просто строит склеп побольше, втягивая в него всех остальных. Если мы позволим ему закончить десятого мая, то эти часы будут тикать не в память о мальчике. Они будут тикать как напоминание о том, что мы облажались.       Сатору приоткрыл один глаз, снизу вверх глядя на сосредоточенное лицо напарника.       — Мы не облажаемся. Завтра мы разнесем это дело, найдем нашего анатомического гения и лично объясним ему, что ломать чужие биологические часы — это паскудное дело.       — Рад слышать, что к тебе возвращается твой здоровый вид, — Сугуру мягко щелкнул его по носу.