Блеф на поражение

       Сатору, с трудом сдерживая рвущийся наружу хохот, втиснулся в щель между двумя рекламными щитами у входа в супермаркет. Телефон в его руке дрожал. Геймпад, который он с такой яростью тискал минут тридцать назад, был забыт. Теперь у него была игрушка поинтереснее. Его желание проходило… идеально. Просто восхитительно, чёрт возьми.       Перед тем, как выгнать Сугуру из квартиры, Годжо устроил ему полноценную фотосессию. Сначала это было «Селфи Победителя», где Сатору, сияя как начищенный таз, прижимался к каменному лицу Гето, который выглядел так, будто готовится к собственной казни. Потом Годжо включил режим «Мамочка собирает сына на утренник в садик», фотографируя Сугуру со всех ракурсов — спереди, сбоку, вполоборота, заставляя его «встать нормально» и «показать, какой он большой мальчик».       Каждая фотография сопровождалась комментариями: «Ой, как мило!», «Сугурчик, ты просто загляденье!», «Глазки, глазки покажи!».       Сугуру держался на честном слове, но его взгляд обещал Сатору долгую и мучительную смерть. А потом они вышли на улицу. Сатору пропустил Сугуру вперёд, в магазин, а сам, прикинувшись, что надо поговорить с кем-то, остался снаружи. И теперь он снимал.              Снимал исподтишка, через огромное витринное окно, молясь всем известным богам, чтобы не заржать в голос и не выдать себя. Сугуру выглядел… незабываемо. Это было произведение искусства, созданное безумным гением Сатору. Его любимое, пафосное чёрное оверсайз-худи, в котором он обычно выглядел как неприступный, мрачный жрец, теперь было щедро обмотано разноцветными светодиодными гирляндами. Сатору специально выбрал самые дешёвые гирлянды, так что Гето мерцал, как ёлка в преддверии Нового года, переливаясь всеми цветами радуги — от ядовито-зелёного до пронзительно-синего. Но главный акцент, вишенка на этом абсурдном торте, красовался у него на голове. Пушистый ободок с розовыми кошачьими ушками. Ярко-розовыми, пушистыми, с маленькими колокольчиками, которые тихонько звякали при каждом его шаге. Ушки нелепо торчали над его собранными в пучок тёмными волосами. В магазине было пустынно, только скучающая кассирша у кассы.       И вот, Сугуру, мерцая и звякая ушками, с каменным, абсолютно непроницаемым лицом мрачного детектива, величественной походкой подошёл к кассе.       Сатору снаружи прикрыл рот ладонью так сильно, что костяшки побелели. Телефон ходил ходуном. Глаза за линзами очков слезились от сдерживаемого смеха. Его просто разрывало. Он видел, как Гето, сохраняя тотальный покерфейс, начал выкладывать на ленту пачку за пачкой. Ярко-красные, синие, ультратонкие, классические… Пятьдесят штук. Пятьдесят, чёрт возьми, пачек презервативов!       Кассирша сначала медленно подняла глаза, потом её взгляд застыл на розовых ушках, потом опустился на мерцающую гирлянду, а потом — на гору контрацептивов. На её лице отразилась такая сложная гамма эмоций — от шока и недоумения до дикого, но сдерживаемого смеха, — что Сатору едва не выронил телефон.       Но самое крутое было впереди. Сугуру, невозмутимо, как будто он покупает хлеб, посмотрел на кассиршу своим самым глубоким, философским взглядом и, как и требовал Сатору, произнёс своим самым пафосным, бархатным голосом:       — Звёзды сошли с небес, чтобы я купил это.       Сатору снаружи рухнул на колени между рекламными щитами. Он уткнулся лицом в ладонь, его плечи сотрясались в беззвучном, конвульсивном смехе. Слёзы ручьём текли из глаз. Это было слишком. Это было лучшее желание в его жизни.       Он с трудом заставил себя подняться, вытер слёзы и, всё ещё хихикая, направился к тележке. Кажется, кассирша что-то сказала в ответ, но Сугуру уже начал упаковывать покупки в рюкзак.       Раунд окончен, но шоу продолжается. Впереди ещё был рейс в продуктовой тележке. И Сатору уже приготовил свой самый лучший звук гоночного болида. В конце концов, он выиграл, и ночь только начиналась.       Его улыбка, когда Гето вышел из магазина (всё ещё мерцая и звякая), была такой же хищной и многообещающей, как и тогда на диване. Он точно знал, какое предназначение ждёт эти пятьдесят пачек.       Выйдя из автоматических дверей магазина под прохладный ночной воздух, Сугуру первым делом сделал глубокий вдох, закрыл глаза и мысленно взмолился, чтобы прямо сейчас под его ногами разверзлась земля и поглотила его вместе с этим чёртовым супермаркетом, гирляндами и розовыми ушками.       — Твою мать, Сатору… — процедил Гето сквозь зубы, поправляя рюкзак, в котором глухо шуршали пятьдесят пачек латекса. — Какая же ты скотина. Какая же ты невыносимая, конченая, безмозглая скотина.       Он материл всё вокруг: кассиршу, которая провожала его взглядом до самых дверей, дурацкие дешёвые светодиоды, которые продолжали моргать ядовито-зелёным на его груди, колокольчики на кошачьих ушках, звенящие при каждом шаге, и, разумеется, виновника этого торжества.       Сатору стоял неподалёку, опёршись на металлическую белковую тележку для продуктов, и буквально умирал. Он не просто смеялся — он задыхался, согнувшись пополам, уперевшись лбом в холодный поручень тележки. Плечи содрогались в беззвучных судорогах, а изо рта вырывался лишь сиплый хрип. Это зрелище невероятно раздражало Сугуру, но в то же время… в этом было что-то до такой степени заразительное, что злиться долго не получалось физически.       Сугуру честно пытался сохранять мрачный и оскорблённый вид. Он скрестил руки на груди, грозно свёл брови, но стоило Сатору на секунду поднять на него своё заплаканное от смеха, абсолютно счастливое лицо, как броня треснула. Губы Гето предательски дернулись. Сначала это была лишь едва заметная усмешка, но через секунду он уже улыбался во весь рот — глупо, открыто, прямо как Сатору. Они стояли на пустой парковке в час ночи: один обмотанный в гирлянды «кот», второй — задыхающийся от хохота влиятельный детектив, — и улыбались друг другу как два конченных идиота.       — Ладно, клоун, — выдохнул Сугуру, качнув головой, отчего колокольчики снова звякнули. — Твоя взяла. Садись уже, пока нас полиция не забрала за нарушение общественного порядка.       Сатору мгновенно ожил. С ловкостью дикой кошки он запрыгнул внутрь продуктовой тележки, умудрившись как-то компактно сложить свои бесконечно длинные ноги и устроиться в этой узкой металлической сетке.       — Сугурчик, нас никто не сможет задержать! — Сатору победно вскинул руку вверх. — К звёздам и девственницам! То есть, к нашему дивану!       Сугуру закатил глаза, покрепче перехватил холодную ручку тележки, разбежался и с силой толкнул её вперёд по ровному асфальту пустой парковки.       — Наш диван давно не девственный, Сатору.       Сатору тут же включил обещанную звуковую дорожку.       — Сугуру, мать твою, быстрее! — истошно закричал Годжо, имитируя рев мотора спорткара на крутом повороте. — Вуууум-вуууум! Передача третья! Сугуру, поднажми, нас обходит Феррари!       Тележка с грохотом неслась по ночной улице. Сугуру, окончательно забив на остатки своего позора, бежал во весь дух, подталкивая Сатору на поворотах и позволяя гирляндам на своём худи развеваться по ветру, словно неоновые огни в каком-нибудь киберпанк-фильме. Сатору внутри тележки радовался как ребёнок: он наклонялся в стороны, имитируя заносы, громко визжал «тормозами» на светофорах и вообще создавал шума больше, чем целый автопарк.       Прохожих, к их счастью, почти не было, но редкие полуночники испуганно шарахались в стороны, наблюдая, как мимо них на полной скорости проносится светящаяся новогодняя ёлка с ушами, толкающая тележку с вопящим во всё горло парнем.       Когда они наконец докатились до своего двора, оба тяжело дышали. Сугуру остановил тележку у самого входа в здание, опёрся на неё руками, пытаясь перевести дух, и посмотрел на Сатору. Годжо сидел в сетке, взъерошенный, с сияющими глазами, и смотрел на него снизу вверх. Рев утих, оставив лишь тихий, довольный смешок.       — Ну что, покатушки окончены? — спросил Сугуру, слегка коснувшись пальцем одного из розовых ушек на своей голове.       Сатору медленно выбрался из тележки, потянулся, хрустнув суставами, и его взгляд снова приобрёл ту вкрадчивую, тёплую глубину, от которой у Гето внутри всё переворачивалось. Годжо подошёл ближе, почти вплотную, аккуратно поправил одну из мигающих лампочек на плече Сугуру и тихо, с мягкой полуулыбкой произнёс:       — Покатушки — да. А вот предназначение пятидесяти презиков… только начинается. Пошли домой, Сугуру.       Дверь здания пентхауса захлопнулась, отсекая прохладный ночной воздух. Оказавшись в зеркальном холле, они едва дождались, пока кабина лифта с тихим звуком откроется на первом этаже. Шагнув внутрь, Сугуру нажал кнопку верхнего этажа, где находился их пентхаус, но стоило дверям начать сдвигаться, как Сатору рванул его за воротник светящегося худи на себя.       Они столкнулись губами прямо у зеркальной стены. Поцелуй вышел голодным, быстрым, пропитанным адреналином после их безумной ночной гонки и долгим томительным ожиданием. Сатору прижал Сугуру спиной к зеркалу, его ладони мгновенно забрались под оверсайз-ткань, обжигая пальцами кожу на талии. Колокольчики на розовых ушках Гето бешено зазвенели от резкого движения.       Не прерывая поцелуя и едва заметно ухмыляясь в губы Сатору, Сугуру, не глядя, поднял правую руку вверх и четко, целенаправленно вытянул средний палец прямо в объектив камеры видеонаблюдения, установленной под потолком лифта.       Заметив это боковым зрением, Годжо тихо хмыкнул. Он перехватил запястье Гето, мягко, но настойчиво опуская его руку вниз, и отстранился буквально на пару сантиметров. Его синие глаза ехидно блестели, а на губах играла издевательская улыбка:       — Чшш... Сугуру, ты же не хочешь, чтобы нас поймали дяди полицейские за плохое поведение?       Сугуру приоткрыл глаза, тяжело дыша, и посмотрел на Сатору с точно такой же дерзкой, темной полуулыбкой. Контраст его пафосного лица с моргающей вовсю новогодней гирляндой и пушистыми ушками был просто крышесносным.       — Мы и есть дяди полицейские, — парировал Гето, качнув головой, — так что остальные пусть идут нахуй, Сатору.       Годжо от такой наглости утробно зарычал, снова впиваясь в его губы, пока лифт с тихим «дзинь» не замер на нужном этаже. Двери разъехались, и они буквально вывалились в коридор пентхауса. Сугуру на ходу пинком открыл входную дверь квартиры, и они ворвались внутрь, даже не заботясь о том, чтобы включить свет. Им хватало безумного неонового мерцания, которое всё ещё исходило от одежды Гето.       Рюкзак с заветными пятьюдесятью пачками с глухим стуком полетел на пол, следом за ним отправились кроссовки.       Сатору на ходу снял свои очки, окончательно освобождая свои бездонные глаза, в которых сейчас горело чистое, ничем не скрываемое желание. Он толкнул Сугуру на диван — тот самый, с которого час назад начиналось всё это безумие.       — Так, погоди, — хрипло рассмеялся Гето, когда Сатору навис над ним, блокируя все пути к отступлению. — Сначала сними с меня это чертово электрошоу, иначе я тебя закорочу.       — О нет, ушки остаются, — прошептал Сатору, ловко нащупывая блок питания гирлянды на поясе Сугуру и одним движением выключая моргающие огни. Комната погрузилась в приятный полумрак, освещаемый только лунным светом из панорамных окон. — Ушки мне очень нужны.       Сатору потянулся к рюкзаку, выудил оттуда первую попавшуюся пачку из тех пятидесяти и свайпнул её перед лицом Сугуру. Его голос стал опасно низким, вибрирующим где-то в груди:       — Ну что, Сугуру... Начнем выполнять предназначение? У нас впереди вся ночь, а ты у меня в долгу.       Сугуру только выдохнул, запуская пальцы в растрепанные белые волосы Годжо и притягивая его к себе для нового, теперь уже совершенно не детского раунда. На этот раз правила устанавливал Сатору, и проигрывать в этой игре Сугуру был совершенно не против.       Комната погрузилась в густую, интимную тишину, нарушаемую лишь их прерывистым дыханием и тихим, едва слышным звяканьем колокольчиков, когда Сугуру запрокинул голову назад, поддаваясь чужим рукам.        Когда пальцы Годжо коснулись завязок домашних брюк Сугуру, Гето резко перехватил его за запястье. Его дыхание уже было сбитым, тяжелым.       — Сатору... подожди.       — Никаких подожди, — Сатору легко, одним плавным движением высвободил руку. Голубые глаза сейчас были направлены на то, чтобы улавливать малейшее изменение в пульсе Сугуру, в его температуре, в том, как сладко он прогибался в пояснице. — Ты проиграл, помнишь? Твое тело полностью в моем распоряжении.       Сатору потянулся в сторону, и у ножки дивана снова зашуршал пластик. Звук разрываемой упаковки в тишине комнаты прозвучал как выстрел. Годжо действовал намеренно неторопливо, натягивая латекс на свой ствол. Он навис над ним, разводя его бедра своими коленями, устраиваясь между ними так плотно, что Сугуру почувствовал весь жар чужого тела.       Когда Сатору двинулся вперед, входя в него, Сугуру резко запрокинул голову, шумно втянув воздух сквозь зубы. Ощущение было слишком острым, слишком заполняющим. Годжо замер на секунду, давая ему привыкнуть, вжимаясь своим лбом в лоб Сугуру, ловя его рваный выдох своими губами. Поцелуй вышел глубоким, тягучим, со вкусом легкого безумия этой ночи.       А затем Сатору начал двигаться. Это не было мягко. Сатору брал свое с той же сокрушительной уверенностью, с какой побеждал в любом бою. Каждый его толчок был глубоким, мощным, бьющим точно в цель. Сугуру под ним задыхался, его пальцы судорожно искали опору, сминая простыню и обшивку дивана, пока Сатору переплетал их пальцы вместе, прижимая его руки к подушкам.               — Сатору, — хрипло позвал Сугуру, пытаясь высвободить хотя бы одну руку, чтобы притянуть этого невыносимого парня ближе, стереть эту самодовольную ухмылку с его губ своим поцелуем.       — Терпение, Сугуру, — Сатору ехидно прищурился, отпуская его руки, но лишь для того, чтобы подцепить край его огромного худи и одним резким движением стянуть его через голову. Розовые ушки при этом чудом остались на месте, чуть съехав набок. — Мы ведь никуда не торопимся. У нас ещё сорок девять попыток в запасе.       Годжо наклонился ниже, касаясь губами горячей кожи на шее Сугуру, прямо у основания пульсирующей жилки. Гето резко выгнулся навстречу, шумно втягивая воздух сквозь зубы, когда горячий язык Сатору очертил контур его ключицы, оставляя влажный, обжигающий след. Руки Сугуру тут же нашли слепую зону — он крепко вцепился в широкие плечи Сатору, притягивая его к себе, ломая эту нарочитую неторопливость.       Это была чистая, первобытная динамика детективов, которые привыкли отдавать себя моменту целиком.       Каждое движение Годжо было собственническим, резким, но до безумия точным. Сугуру закусил губу, сдерживая рвущийся наружу стон, когда пальцы Сатору переплелись с его собственными, вжимая их в обшивку дивана.       Колокольчики на ободке надрывно звякали от каждого толчка, сдавая их с потрохами в этой полумрачной комнате, и Сатору тихо, победно рычал прямо в губы Сугуру, упиваясь этим звуком.       Вспышка ощущений от оргазма была такой мощной, что перед глазами Гето поплыли круги, стирая границы между реальностью и тем хаосом, который Сатору умел создавать вокруг себя. Годжо двигался рваным, неистовым темпом, заставляя Сугуру полностью раствориться в этих прикосновениях, забыть про дурацкий супермаркет, кассиршу и проигранный файтинг. Осталось только это — горячее, сбивающее с ног дыхание Сатору на его щеке, тяжесть его тела сверху и абсолютное, глухое удовольствие, от которого кружилась голова.       Сугуру медленно поднял руку, нащупал на своей голове несчастный розовый ободок, который каким-то чудом переживал эту бурю, и со смешком скинул его на пол. Колокольчики тихо звякнули и затихли где-то у ножки журнального столика.       Гето, лениво перебирал влажные белые пряди волос Годжо, пока тот вдалбливался во всю в него. Сатору приподнял голову, его лицо было напряжённым, а в глазах прыгали ненасытные чертята. Сатору посмотрел на Сугуру и сладко потянулся.       В полумраке пентхауса глаза Сугуру блестели — темные, влажные, с ленивым, вызвающим вызовом.       Голос Годжо упал до той опасной, бархатной частоты, от которой у Сугуру по спине мгновенно пробежали мурашки.       — Нам предстоит очень долгая ночь, Сугуру.       Взгляд Годжо был абсолютно темным, сфокусированным только на Сугуру — на том, как блестели от пота его ключицы в лунном свете, как подрагивали ресницы, как сильно он сжимал Сатору в ответ.       Каждое прикосновение отзывалось электрическим разрядом, плавя мысли и оставляя только чистые, животные ощущения.       Сатору приподнял Сугуру за бедра, меняя угол, делая каждый толчок еще более неистовым и резким. Сугуру выгнулся дугой, из его груди вырвался громкий, сорванный стон, который Сатору тут же заглушил новым, яростным поцелуем, кусая его губы до крови, деля этот экстаз на двоих.       Когда волна наслаждения накрыла их, жесткая, оглушительная, Сугуру до боли вонзил ногти в спину Сатору. Комната на мгновение будто растворилась, оставив только это сумасшедшее, сбивающее с ног чувство близости, где они были единым целым.       Прошло несколько минут, прежде чем дыхание в комнате выровнялось. Сатору тяжело опустился на Сугуру, утыкаясь носом в его мокрую шею. Он лениво прикусил кожу у основания плеча, вызывая у Гето сонный, слабый протест.       Сугуру лежал абсолютно обессиленный, чувствуя приятную, тяжелую слабость во всем теле. Он медленно повернул голову и посмотрел на пол, где в полумраке белел рюкзак.       — Ну и... сколько там еще осталось? — едва слышно, с ленивой усмешкой спросил Сугуру. Сатору приподнялся, слизнул каплю пота с ключицы Гето и хищно, сыто заулыбался:       — Сорок восемь, Сугуру. Ночь еще даже не перевалила за половину. Отдыхай пять минут, и мы начинаем второй раунд наш его расследования.       Пятьдесят пачек, конечно, звучали как отличный вызов для Сатору в час ночи, но реальность оказалась куда более... сокрушительной. Пятьдесят они, слава богу, не осилили, но то, что произошло за эту ночь, можно было описать только одним словом — тотальный пиздец.       Семнадцать раз. Семнадцать, мать их, раз за одну ночь они оба дошли до предела. Это было за гранью человеческих возможностей, за гранью здравого смысла и где-то на стыке чистой шаманской выносливости и абсолютного безумия.       К шести утра Сатору, который весь вечер пер конем и не отставал от Сугуру ни на секунду, наконец-то сбавил обороты. Сугуру к этому моменту уже даже не стонал — он физически не мог издать ни звука. Горло пересохло настолько, что при попытке сделать хотя бы выдох внутри всё царапало, словно наждачкой. Гето лежал на смятых, влажных простынях, раскинув руки в стороны. Бледный, растрепанный, с темными кругами под глазами — чистокровный, качественный труп. Единственное, что доказывало обратное, — это едва заметно вздымающаяся грудная клетка.       Сатору тоже был далек от своей обычной бодрости. Его бесконечные голубые глаза, кажется, впервые за долгое время начали слегка замыливаться от дикой усталости, но он всё равно был живее Сугуру. И, что самое паршивое для Гето, Годжо упорно отказывался от него отлипать.       Сатору лежал сверху, тяжело навалившись всем свои длинным телом, устроив подбородок на многострадальной груди Сугуру. Его руки вяло, но собственнически обвивали чужую талию. Это было похоже на какое-то наваждение — Годжо словно приворожили. Он утыкался носом в мокрую ключицу Сугуру, лениво водил губами по горячей коже и то и дело собственнически сжимал пальцы на его бедре, будто проверяя, не сбежал ли его трофей.       Сугуру потребовалось минуты три только на то, чтобы заставить свои легкие набрать достаточно воздуха. Сглотнув вязкую слюну, он наконец собрал в кулак остатки своей проклятой энергии, воли и гордости.       — Са...то...ру...— голос прозвучал как хрип старого сломанного радио. Сугуру слабо толкнул его ладонью в плечо. — Всё. Хватит. Остановись... Я сейчас сдохну. Реально.       Эти слова подействовали на Сатору как ушат холодной воды. Годжо словно очнулся от глубокого транса. Он резко приподнял голову, и его затуманенный, хищный взгляд мгновенно прояснился.       Посмотрев на измученное, бледное лицо Сугуру, Сатору моргнул и, кажется, впервые за ночь осознал масштаб устроенного им хаоса.       Весь его страстный, ненасытный запал испарился в ту же секунду. На смену безумному любовнику мгновенно пришел испуганный и заботливый парень.       — Чёрт, Сугуру... — Сатору моментально скатился с него, аккуратно укладываясь рядом, чтобы не причинять дискомфорт. — Извини, извини, я... я реально увлекся.       Он подскочил с дивана так быстро, как только позволяли затекшие мышцы. Игнорируя собственную усталость, Сатору метнулся на кухню и уже через тридцать секунд вернулся, бережно удерживая в руках огромный стакан прохладной воды.       Он аккуратно присел на край дивана, запустил пальцы в растрепанные темные волосы Сугуру и осторожно приподнял его голову, помогая сделать первый глоток.       — На, пей медленно. Маленькими глотками, — ласково прошептал Сатору, внимательно следя за каждым движением Гето.       Из его голоса исчезла вся издевательская колкость, осталась только искренняя, мягкая нежность.       Сугуру жадно пил, чувствуя, как жизнь медленно возвращается в его тело. Когда стакан опустел, Сатору аккуратно отставил его на столик, прямо поверх валяющегося там использованного презика. Затем он залез обратно под одеяло, бережно притянул Сугуру к себе, укладывая его голову себе на плечо, и начал медленно, успокаивающе гладить его по спине.       — Отдыхай, Сугуру, — тихо сказал Сатору, целуя его в макушку. — Спи.       Гето только слабо уткнулся носом в его теплую грудь, закрывая глаза. Семнадцать раз — это, конечно, был полный пиздец, но засыпать в этих руках было лучшим завершением этой безумной ночи.