Блеф на поражение

      Золотая клетка отеля имела свой специфический запах: смесь дорогих лилий, стерильного кондиционированного воздуха и едва уловимого аромата воска, которым натирали паркет. Сугуру Гето стоял перед зеркалом в лифте, и его отражение казалось ему чужим. Спортивная майка открывала плечи, которые всё еще помнили тяжесть винтовочного приклада, но теперь на них давили лишь невидимые нити наблюдения.       За его спиной, застыв в идеальной позе услужливого «коридорного», стоял оперативник. Безупречная ливрея, вежливый наклон головы — и холодный, расчетливый взгляд убийцы, замаскированный под манеры прислуги.       Сугуру привык к этому. Весь его мир теперь состоял из людей, которые подавали ему кофе так, словно это была святая вода, но при этом держали руку на кобуре. Горничные, проверяющие чистоту простыней с тщательностью экспертов-криминалистов. Официанты, которые пересчитывали приборы после каждого приема пищи с такой параноидальной точностью, будто каждая вилка была ключом от сейфа.       Сугуру едва заметно усмехнулся своему отражению. Он вспомнил вчерашний ужин: нежную телятину и тяжёлое серебро. Официант тогда забрал тележку, убеждённый, что всё на месте. Он не заметил (или сделал вид), как Сугуру, обладая ловкостью фокусника, отправил десертную ложку и вилку для рыбы в глубокую складку обивки кресла.       Для Гето эти украденные предметы не были просто металлом. Это были его маленькие символы сопротивления. Его крошечные, смехотворные «кинжалы», которые он собирал под самым носом у «бога».       Сатору в это время полулежал в своей спальне, залитой мягким светом. Планшет в его руках транслировал тепловую карту гостиной. Он видел всё: и как Сугуру воровато прятал прибор, и где именно под обшивкой кресла теперь скрывался его «арсенал».       — О, Сугуру... — Сатору прикусил губу, подавляя смешок. — Ты такой предсказуемый в своём бунте.       Он знал о каждой вилке. Но Сатору позволял ему эти проказы. Это была его форма милосердия — дарить пленнику иллюзию того, что у него есть секрет от своего надзирателя. Годжо нравилось это чувство: быть всеведущим богом, который позволяет своей «малышке» играть в опасные игры.      

***

             Двери лифта бесшумно разошлись на этаже спортзала.       — У вас час, господин Гето, — произнёс «коридорный», чей голос был лишён всяких эмоций. — Пожалуйста, не покидайте зону видимости.       Зал встретил его тишиной и запахом магнезии. Сатору долго не соглашался на это. Он ломался, капризничал, аргументировал это «безопасностью», пока Сугуру не посмотрел на него в упор — тем самым тёмным, выжигающим взглядом, перед которым даже Годжо не мог устоять. Сатору сдался, но окружил зал тройным кольцом охраны.       «Уборщик» в дальнем углу слишком старательно протирал зеркала, «техник» возился с проводкой у выхода. Каждая камера следила за ритмом дыхания Сугуру.       Гето подошёл к перекладине. Он знал, что Годжо смотрит. Прямо сейчас, через линзу камеры в углу, Сатору впивается взглядом в его спину.       Сугуру начал подтягиваться. Медленно, издевательски плавно. Он чувствовал, как под кожей перекатываются жгуты мышц, как майка натягивается на лопатках. Это была демонстрация силы. Он не просто тренировался — он искушал своего тюремщика, показывая ему то, что тот так жадно желал видеть в ту ночь в зале.       Каждое движение было выверенным. Сугуру знал: Сатору купил ему кольца и костюмы, Сатору выкупил его из тюрьмы, но Сатору никогда не сможет выкупить его волю.       

***

      После тренировки, Гето принял душ и вернулся в номер. Воздух в отеле сделался густым и липким, как перед грозой. Сатору Годжо, развалившийся в кресле с бокалом искрящейся газированной воды, лениво наблюдал за тем, как Сугуру, сидя на диване, перелистывает страницы какой-то антикварной книги. К сожалению, или, к счастью, Гето не разрешалось пользоваться интернет-устройствами, поэтому какая-то старая дурацкая книга была единственным развлечением для снайпера.       Тишину нарушил короткий, деликатный стук.       — Горничная, господин. Плановая замена полотенец и вечерняя уборка, — прозвучал мелодичный женский голос.       Сатору едва заметно приподнял бровь. Его палец замер на стекле бокала. По протоколу Яги, все смены «обслуживающего персонала» из числа оперативников были расписаны на две недели вперед. Никаких «новых» лиц. Никаких случайных замен без предварительного звонка по зашифрованной линии.       Дверь открылась, и в номер вошла молодая женщина. Её форма сидела безупречно, взгляд был опущен, но Сатору кожей почувствовал, как она сканирует пространство. Она не была полицейским. В её движениях сквозила та специфическая, хищная грация, которую Годжо привык видеть у наемников Синдиката.       Сатору не подал вида. Напротив, его лицо мгновенно озарилось той самой невыносимой, «павлиньей» улыбкой, которую Сугуру ненавидел больше всего.       — О, милая, как вовремя! — воскликнул Годжо, картинно потягиваясь. — Мой сладкий Сугуру как раз жаловался, что в номере стало слишком душно от нашей любви. Правда, радость моя?       Сугуру, не отрывая взгляда от книги, почувствовал, как внутри него всё сжалось от отвращения к этой роли, но инстинкт снайпера сработал быстрее разума. Он заметил, как «горничная», проходя мимо к ванной, на долю секунды задержала взгляд на его шее, а затем — на кольце с огромным бриллиантом, которое он так и не снял после тренировки. Она не просто убиралась. Она искала следы принуждения. Она проверяла, действительно ли великий снайпер Гето стал ручным псом этого богатого идиота.       Сатору поймал взгляд Сугуру в отражении зеркального бара. Короткий импульс: «Не двигайся. Играй».       Сугуру едва заметно кивнул. Он понял. Фальшь Синдиката столкнулась с фальшью Годжо. Горничная была шпионом Квона или может и шишки поважнее, и сейчас решалось, выживут ли они этой ночью.       Детектив встал, подошел к снайперу со спины и бесцеремонно запустил пальцы в его темные волосы, слегка потянув голову Гето назад.       — Тебе не кажется, что нам пора заказать шампанское? — прошептал Сатору так, чтобы шпионка точно услышала. — Или ты всё еще злишься, что я не купил тебе тот антикварный пистолет вчера?       Шпионка замерла у входа в спальню, делая вид, что поправляет стопку салфеток. Её выдало дыхание — слишком ровное, слишком контролируемое для простой прислуги. Она смотрела на них. Смотрела на то, как Сатору Годжо, этот самодовольный бог, собственнически прижимается щекой к виску Сугуру Гето.       — Господин, мне нужно зайти в спальню? — спросила она, и в её голосе Сугуру уловил ту самую ядовитую нотку Синдиката.       — Конечно, милая, — Сатору обернулся к ней, и его глаза, обычно скрытые за очками, сейчас сверкнули ледяным голубым пламенем. — Только не трогай подушки. Моя малышка очень капризна в том, что касается сна. Мы любим... уединение.       Когда дверь за горничной закрылась, Сатору не отпустил Сугуру. Напротив, он наклонился еще ниже, прижимаясь губами к самому уху Гето.       — Она из Синдиката, — выдохнул он так тихо, что звук был похож на шелест шелка. — Квон прислал её проверить, не держу ли я тебя на цепи в подвале. Поздравляю, Сугуру. Наша премьера официально началась. Теперь, если ты меня ударишь, это будет выглядеть как семейная сцена. Так что... терпи.       Снайпер чувствовал жар тела Сатору и то, как сильно колотится его сердце — не от страха, а от дикого, неконтролируемого азарта. Гето медленно закрыл книгу и накрыл ладонь Сатору своей, сжимая её до белизны в суставах.       — Если она найдет мои ложки под креслом, Сатору, я скажу, что это ты заставлял меня их воровать, — прошипел темноволосый.       — О, это было бы так в твоем стиле, — голубоглазый тихо рассмеялся, не разрывая объятий.       — Добро пожаловать в игру. Теперь мы — самая опасная и влюбленная пара в этом городе.       Детектив не шелохнулся, когда за «горничной» захлопнулась дверь спальной. Он продолжал перебирать темные пряди волос Сугуру, чувствуя, как напряжено тело снайпера.       — Она профессионал, — едва слышно прошептал Годжо, его губы почти касались мочки уха Гето. — Слишком чистые ногти для той, кто моет унитазы, и слишком внимательный взгляд на углы плинтусов. Она оставила нам «подарки», Сугуру. Много подарков.       Из спальни вышла «горничная», которая «убралась» в комнате у пары. Она попрощалась и вышла из номера, сканируя пространство.       Пальцы Гето, сжимавшие запястье беловолосого, напряглись. Он понимал: игра не закончилась с уходом шпионки. Она только перешла в фазу полной акустической прозрачности. Синдикат теперь слушал каждое их дыхание, каждый шорох простыней.       Сатору медленно развернул Сугуру к себе. В полумраке гостиной его глаза казались бесконечными колодцами. Он положил ладони на поясницу Гето, притягивая его вплотную, так, что их пуговицы на рубашках столкнулись с тихим звоном.       — Нам нужно дать им то, за чем они пришли, — продышал Сатору, переходя на шелк.       Сатору не просто играл. В этот момент, когда он наконец смог коснуться Сугуру без свидетелей (кроме бездушной электроники), плотина его самообладания дала трещину. Он припал к шее Гето, вдыхая запах его кожи — смесь магнезии из зала, дорогого мыла и чего-то острого, мужского, принадлежащего только Сугуру. Сатору медленно провел губами по пульсирующей жилке на шее снайпера. Он чувствовал, как бешено колотится сердце Сугуру. Сатору опалял его кожу своим дыханием, переходя от легких прикосновений к влажным, собственническим поцелуям. Его зубы слегка прикусили кожу у самого основания плеча, и Сатору услышал, как Сугуру рвано, почти болезненно выдохнул.       Сатору лихорадило. Каждое касание к Сугуру отзывалось в нем электрическим разрядом. Он хотел этого, но он не мог признаться в этом, самому себе. Для Годжо это было опасное падение в бездну: он понимал, что грань между оперативным планом и его собственным желанием стерлась окончательно. Он хотел пометить Сугуру, оставить на нем свои следы, чтобы весь мир — и особенно Синдикат — знал, кому принадлежит этот человек.       Сугуру закинул голову назад, открывая шею для новых ласк. Его пальцы судорожно вцепились в рубашку Сатору, комкая дорогую ткань. Он ненавидел себя за то, как его тело отзывалось на этот напор. Каждое движение детектива было выверенным и в то же время диким. Когда Сатору прижался к нему всем телом, Сугуру почувствовал его мощь — ту самую рельефную силу, которую видел в зале. Это не было похоже на захват в спарринге; это было нечто гораздо более интимное и разрушительное.       В его голове билась одна мысль: «Это ложь». Но его тело кричало о другом. Жар Сатору обжигал его, заставляя забыть о жучках, о Квоне и о тюрьме. Сугуру чувствовал себя слабым — не от страха, а от этого невыносимого притяжения к человеку, которого он должен был презирать. Он ощущал, как его собственная воля плавится, как металл под паяльной лампой. Ему хотелось, чтобы Сатору не останавливался, чтобы этот момент длился вечно, даже если за ним последует выстрел.       Когда ладонь Сатору скользнула под майку Сугуру, обжигая холодную кожу живота, Гето не выдержал и издал тихий, гортанный стон, который тут же был заглушен губами Сатору.              Поцелуй был яростным, со вкусом отчаяния и запрета. Это было настолько правдиво, что на мгновение оба забыли о микрофонах. Они стояли в центре пентхауса, сплетясь в один тугой узел из мышц и желания, балансируя на грани, за которой нет возврата.       Годжо отсторонился первым, и ему показалось, что Сугуру на какое-то мгновение потянулся за новой партией поцелуя, но устоял перед этим. Сатору наклонился к самому уху Сугуру, обжигая его дыханием:       — Сейчас мы пойдем в спальню. Я включу кое-что на полную громкость. Не смейся. Это наш единственный шанс на приватность.       Гето нахмурился, не понимая, но послушно последовал за ним. Как только они оказались в спальне, Сатору схватил пульт от огромной плазмы, зашел в скрытый браузер и… по комнате разнеслись первые, оглушительные звуки. Тяжелые стоны, скрип кровати и характерные шлепки — типичная, максимально громкая порнография с участием двух парней. Сугуру замер, его лицо залила краска.       — Ты издеваешься? — одними губами произнес он, глядя на экран, где актеры старались изо всех сил.       Сатору лишь подмигнул ему, доставая из-под кровати компактный тепловизор.       — Это лучшая шумовая завеса, Сугуру. Квон будет слишком занят, слушая этот «концерт», чтобы заметить шорох наших шагов.       Сцена была сюрреалистичной. Под канонаду непристойных звуков, наполнявших пентхаус, два самых опасных человека в городе ползали на четвереньках по дорогому ковру. Сатору, с тепловизором в руках, выглядел как безумный ученый. Он указывал на розетки, под абажуры ламп и даже за раму картины. Сугуру, действуя молниеносно, находил крошечные черные точки жучков.       — Нашел один в вентиляции, — прошептал Сугуру, когда на фоне актер на экране выдал особенно громкое «О, да!».       Сатору кивнул, аккуратно деактивируя устройство электромагнитным импульсом, который не заглушал общую сеть. Они двигались синхронно. Сугуру подтягивался к карнизу, пока Сатору проверял ножки кровати.       Каждый раз, когда стоны в колонках становились громче, Годжо не удерживался и строил Сугуру смешные рожицы или имитировал движения актеров, за что получал болезненный, но тихий тычок в ребра.       Сатору, заглядывая под кровать и водя тепловизором по каркасу, вдруг низко и хрипло рассмеялся, не оборачиваясь.       — Знаешь, Сугуру... — Годжо бросил через плечо игривый, масляный взгляд, скользнув им по напряженным бедрам Гето. — С этого ракурса я начинаю понимать, почему Квон так легко поверил в легенду о «трофейном мальчике». Ты так аппетитно выгибаешься, когда ищешь жучки, что мне самому хочется поставить на тебе пару лишних жучков... или хотя бы своих меток. Чисто из эстетических соображений, разумеется.       Сугуру замер, его пальцы впились в край комода. Он медленно повернул голову, и в его глазах вспыхнул холодный, убийственный блеск.       — Если ты не закроешь свой рот, Сатору, — процедил Гето, и его голос прозвучал как лязг затвора, — я найду способ использовать этот прибор не по назначению. Например, проверю, насколько глубоко он войдет в твое горло. И поверь, стонать ты будешь куда искреннее, чем парни в этой порнухе.       Сатору лишь прикусил губу, изображая притворный испуг, который тут же сменился извращенным восторгом.       — О, так ты любитель БДСМ! — Годжо резко подался вперед, сокращая дистанцию в этом нелепом положении на ковре. — Угрозы расправой в такой обстановке... это почти прелюдия, не находишь? Ты так красиво обещаешь мне боль, что у меня скоро встанет... Расскажи мне, Сугуру, ты всегда такой грубый со своими владельцами или я — исключение, заслужившее особый подход?       Снайпер рывком поднялся на ноги, сверху вниз глядя на ухмыляющегося детектива. Его голос стал опасно тихим, почти нежным:       — Ты — исключение, Сатору. Потому что ты единственный, кому я хочу вырвать язык не ради дела, а ради собственного удовольствия. Твоя самоуверенность так сильно давит на мои инстинкты, что мне стоит огромных трудов не превратить эту «романтическую ночь» в сцену на заброшенной бойне.       Детектив встал следом, поправляя растрепанные белые волосы и небрежно облизывая губы, глядя прямо в глаза Сугуру.              — Бойня? Как неромантично. Я предпочитаю называть это «интенсивным обменом опытом». Но не переживай, — Годжо сделал шаг вплотную, почти касаясь грудью груди Гето, — я ценю твою жажду крови. Это делает наше «сожительство» таким... страстным. Просто постарайся не сорваться до банкета. Мне нужно, чтобы на вечеринке ты выглядел как влюбленный раб, а не как маньяк, который только что пообедал своим партнером.       — Я буду выглядеть как профессионал, — Сугуру грубо отпихнул Сатору с дороги, направляясь к ванной. — А ты будешь выглядеть как труп, если еще раз позволишь себе комментарий о моих изгибах.       — Записал в блокнотик: «Сугуру любит, когда его боятся, но тайно тает от моих комплиментов», — пропел Сатору вслед, победно подмигивая камере, которую он только что собирался выключить.