Блеф на поражение

      Гостиная пентхауса выглядела как штаб-квартира безумного диктатора: полированные столы были завалены распечатками схем безопасности особняка Лазара, разобранными датчиками слежения и деталями винтовки (только детали), которые Сугуру методично чистил всё утро. Посреди этого хаоса Сатору, закинув ноги на мраморную столешницу, вносил правки в план операции.       Дверь в ванную открылась, выпустив облако густого, влажного пара. Сугуру вышел, обмотанный единственным белоснежным полотенцем на бедрах. Капли воды медленно скатывались с его длинных волос по его ключицам, очерчивая каждый жгут мышц на груди и исчезая в ворсе ткани на талии. Влажные волосы, обычно собранные в строгий пучок, теперь тяжелыми прядями падали на плечи. Он выглядел опасно, первобытно и чертовски сексуально — как хищник, который только что смыл с себя кровь.       Сатору замер. Планшет едва не выскользнул из его рук. Он сглотнул, чувствуя, как во рту пересохло, а по венам ударил жар, не имеющий отношения к оперативной работе.       — Сугуру... — хрипло выдохнул Годжо, не в силах оторвать взгляда от линии его бедер. — Ты хоть понимаешь, насколько ты сейчас облегчаешь мне задачу? Я едва удерживаюсь, чтобы не забыть про Квона, жучки и закон, и не прижать тебя к этому столу прямо поверх отчетов. Мой самоконтроль сейчас держится на честном слове и твоей способности меня прирезать.       Сугуру лишь холодно вскинул бровь, собираясь ответить что-то язвительное, но в этот момент в дверь раздался настойчивый, резкий стук.       — Горничная, господин! — голос вчерашней шпионки Синдиката звучал бодро, но в нем чувствовалась сталь. — Забыла проверить систему вентиляции в спальне, это распоряжение администрации.       Сатору среагировал мгновенно. Если она зайдет — она увидит оружие и схемы. Легенда рассыплется в прах.       Он вскочил, в два шага преодолел расстояние до Сугуру и, не давая тому опомниться, по-хозяйски прижал его к своей груди, обхватив за голую талию. Одной рукой он рванул на себя входную дверь, открывая её ровно настолько, чтобы блокировать проход своим телом и телом полуобнаженного Гето. Горничная замерла с поднятой рукой. Её взгляд метнулся с безупречного, пылающего азартом лица Годжо на мокрую кожу и полотенце Сугуру. На секунду её профессиональная маска треснула, обнажив искреннее замешательство и шок.       — Я... я прошу прощения, господин, — забормотала она, пытаясь заглянуть за их спины, где на полу валялись чертежи. — Я только проверю...       Сугуру, чувствуя кожей жар тела Сатору и его тяжелую руку на своем бедре, попытался исправить ситуацию. Его голос был сухим и резким:       — Мы... мы тр..., — начал он, имея в виду тренировку спарринг, но его взгляд метался по номеру.       Сатору не дал ему закончить. Он прижал Сугуру к себе еще крепче, почти впечатывая его в дверной косяк, и расплылся в самой наглой, извращенной улыбке, на которую был способен.       — Мы трахаемся! — отрезал Годжо, глядя шпионке прямо в глаза с вызывающим торжеством.       — Мы тре... — попытался вставить ошарашенный Сугуру.       — Мы трахаемся! — повторил Сатору, уже не скрывая издевки, и с оглушительным грохотом захлопнул дверь прямо перед носом женщины.       В пентхаусе воцарилась гробовая тишина. Сугуру медленно повернул голову к Годжо. Его глаза сузились до двух ледяных щелей.       — «Мы трахаемся»? — прошипел он. — Это твой лучший план, гений?       Сатору, не торопясь убирать руку с его бедра, лишь довольно зажмурился.       — Зато теперь она точно не вернется до вечера. И, кстати, я не соврал — в моих мыслях мы занимаемся этим последние пять минут.       Сугуру с силой оттолкнул его и направился в спальню, на ходу подтягивая полотенце.       — Я убью тебя на этой вечеринке, Сатору. Лично.       — Жду с нетерпением, сладкий! — крикнул ему вслед Сатору, снова возвращаясь к схемам, но его руки всё еще немного подрагивали.       

***

      В кабинете Яги стоял тяжелый запах крепкого кофе и старой бумаги. За окнами управления полиции шумел город, но здесь, за закрытыми дверями, атмосфера была пропитана напряжением. Нанами сидел на жестком стуле, сложив руки на груди, и его взгляд, устремленный на досье, лежащее перед ним, выражал крайнюю степень неодобрения.              — Почему Годжо и Гето занимаются чепухой в отеле?, — голос Нанами звучал ровно, но в нем чувствовались нотки раздражения. — Это меньше всего напоминает подготовку к операции государственного масштаба. Почему бы им побольше не заниматься реальными тренировками, а не... в номере заниматься бог пойми чем?       Нанами поправил очки. Его безупречные блондинистые волосы были идеально уложены в элегантную причёску.       — Годжо превратил это в какой-то вульгарный фарс, — продолжил Кенто. — Вместо того чтобы отрабатывать сигналы бедствия и протоколы отхода, они играют в «хозяина и подчиненного». Это непрофессионально и опасно.       Начальник, сидевший за массивным столом, медленно поднял голову. Он не выглядел удивленным. Потирая переносицу, начальник отдела вздохнул, его голос был глухим и спокойным.       — Кенто, ты смотришь на форму, но упускаешь суть, — Яга откинулся на спинку кресла. — Они оба лучшие в своем роде. Гето — снайпер Синдиката, известный в криминальных кругах как «Призрак». Он не просто стрелок, он стратег, который невероятно умел и опытен. Мы ловили его пять лет, Кенто. Пять лет безуспешных попыток.       Яга сделал паузу, подчеркивая значимость своих слов.       — Два из этих пяти лет я поручил это дело Годжо. И именно он, в конечном итоге, смог его вычислить и поймать. Ты думаешь, это была случайность? Сатору не просто умен, он еще хитер и проворлив. Его интеллект работает на таких оборотах, которые простым смертным не снились. Он может выкрутиться из любой ситуации, даже если на него направлено десять стволов.       Нанами хотел было возразить, но Яга поднял руку, призывая к тишине.       — Годжо и Гето не нуждаются в специальной подготовке день и ночь. Они и так всегда в идеальной физической форме — это их база, их природа. Сейчас им не нужно учиться стрелять или драться. Им нужно научиться быть единым целым в глазах Квона. И если для этого Сатору нужно превратить номер в вертеп, чтобы Синдикат поверил в его одержимость этим «Призраком», он это сделает.       Яга посмотрел прямо в глаза Нанами.       — В этой игре выживает не тот, кто больше отжался, а тот, кто лучше всех солгал. И поверь мне, нет в этом мире лжеца виртуознее Сатору Годжо, когда он чувствует азарт.       — Надеюсь, этот азарт не ослепит его в решающий момент, — сухо ответил Нанами, вставая. — Но раз уж вы так в них уверены, я продолжу обеспечивать тылы. Хотя, признаться, мне всё еще кажется, что они просто наслаждаются процессом.       — Возможно, — Яга едва заметно улыбнулся, глядя на закрывающуюся дверь. — Но в этом и заключается их главная сила.      

***

      Вечер в отеле опустился тяжело и беззвучно, раскрашивая номер холодными тенями. В коридоре, у сервировочного лифта, «спец-официант» (оперативник в отставке по фамилии Матами) на секунду отвлекся на звонок по рации. Этой секунды хватило молодой «горничной», чтобы бесшумной тенью скользнуть к тележке. Она не стала трогать еду — это было слишком заметно. Её цель — тяжелая бутылка коллекционного вина, которую Сатору заказал «для блеска в глазах». Тонкая игла пронзила пробку, впрыскивая прозрачную жидкость, которая не убивала, но выключала рациональное мышление, превращая сознание в мягкий пластилин.       Тележку вкатили в номер. Сатору, уже измотанный дневным планированием и недавней выходкой у двери, сразу потянулся к бокалу.       — Наконец-то, — выдохнул он, разливая рубиновую жидкость. — Сугуру, брось свои схемы. Мы заслужили глоток нормальной жизни перед тем, как нырнуть в ад.       Снайпер молча сидел напротив, его взгляд был прикован к тарелке. Он чувствовал странное беспокойство — то самое шестое чувство, которое не раз спасало его на крышах.       — Я не буду, — сухо ответил Гето. — Вино тупит реакцию. Я предпочту чай.       — Какой ты зануда, — Сатору закатил глаза и одним махом осушил бокал. — Больше достанется мне.       Спустя пятнадцать минут Годжо начал вести себя странно. Его обычная, острая как бритва уверенность начала таять, сменяясь какой-то детской, рассеянной мягкостью. Он попытался наколоть кусочек стейка, но вилка трижды прошла мимо.       — Сугуру-у... — протянул Сатору, и его голос звучал так, будто он находился под водой. — А почему потолок стал плыть?...И почему у тебя лицо расплывается?       Гето мгновенно напрягся. Он отставил чашку и внимательно посмотрел на Сатору. Зрачки Годжо были расширены, щеки горели лихорадочным румянцем, а очки съехали на кончик носа. Сатору выглядел не просто пьяным — он выглядел абсолютно, кристально беспомощным.       — Сатору? — спросил обеспокоенно Сугуру, встал и подошел к нему. — Ты меня слышишь?       Годжо поднял на него взгляд, лишенный всякой защиты. В этом взгляде не было «синдрома бога» или хитрости.       — Сугуру, ты такой красивый, когда всегда, — пробормотал Сатору, внезапно хватая Гето за край майки и притягиваясь ближе. — Знаешь секрет? Я украл ту твою ложку из-под кресла и спрятал её в своем ботинке. Чтобы у тебя не было оружия против меня... кроме твоих глаз. Они колючие. Как ежики.       Гето замер. Он ожидал подвоха, ожидал, что Годжо сейчас рассмеется и скажет, что это шутка. Но Сатору ткнулся лбом в его живот и тяжело вздохнул, расслабляясь всем телом.       — Я так устал быть лучшим, Сугуру, — прошептал он в ткань майки. — Все хотят от меня плана... победы... порядка... Все ожидают от меня только стопроцентный результат от всего. Никто и никогда не воспринимал меня как простого человека. Для них я почему-то кто-то на уровне бога, которому всё под силу... А я просто хочу, чтобы ты перестал смотреть на меня так, будто я — твой смертный приговор. Давай не пойдем на вечеринку? Давай просто останемся здесь и будем воровать ложки вместе?       Сугуру почувствовал, как внутри него что-то дрогнуло. Этот невыносимый павлин, этот гениальный детектив, который поймал его после двух лет охоты, сейчас сидел перед ним, обнимая его за талию и неся полную околесицу. В его беспомощности была какая-то странная, пугающая искренность.       Сатору поднял голову, его очки окончательно упали на ковер.       — Сугуру, а у тебя в волосах прячется маленькая тучка? Можно я её поглажу?       Гето нахмурился. Он осторожно положил ладонь на белую макушку Годжо.       — Спи, Сатору. Ты несешь бред. Твоя «тучка» никуда не денется до утра.       — Обещаешь? — Сатору закрыл глаза, его дыхание выровнялось. — Потому что без тучки... небо будет скучным.       — Не могу...– ответил снайпер.       Когда Сатору начал заваливаться набок, Сугуру едва успел подхватить его. Годжо был тяжелым — не из-за лишнего веса, а из-за той самой плотной, литой мышечной массы, которую он так усердно тренировал в зале. Его голова безвольно опустилась на плечо Гето, и Сугуру почувствовал жар, исходящий от кожи Сатору.       — Эй, павлин, не смей отключаться здесь, — тихо прошептал Сугуру, но в его голосе чувствовалось беспокойство.       Гето пытался привести его в чувство. Но Годжо лишь издал тихий, блаженный вздох. Он вцепился пальцами в край майки Сугуру, словно боялся, что если отпустит, то улетит в тот розовый космос, о котором только что бредил. Его пальцы, обычно такие уверенные и сильные, сейчас подрагивали.       — Сугуру... ты такой теплый, — пробормотал Годжо, утыкаясь носом в изгиб его шеи. — Почему от тебя пахнет... дождем и металлом? Мне нравится. Пообещай, что ты не уйдешь обратно в свои тени. Там холодно.       Сугуру замер. Эти слова, лишенные всякой иронии, ударили его сильнее, чем любой физический удар. Он вздохнул, понимая, что оставить Сатору в таком состоянии — значит подставить его под удар Синдиката.       Гето обхватил Годжо за талию, перекидывая его руку через свое плечо. Ему пришлось приложить немало усилий, чтобы поднять этого «бога» и направить его в сторону спальни. Сатору шел, спотыкаясь и постоянно хихикая над тем, как смешно двигаются его собственные ноги.       Когда они наконец добрались до кровати, снайпер осторожно опустил детектива на мягкие простыни. Он хотел было уйти, чтобы позвать кого-то, но Годжо не выпускал его руку.       — Не уходи... там жучки... они подслушивают мои сны, — Сатору смотрел на него снизу вверх, и его глаза, обычно сияющие ледяной уверенностью, теперь были подернуты влажной дымкой.       Сугуру вздохнул и сел на край кровати. Он начал стаскивать с Сатору ботинки — те самые, в которых, по признанию Годжо, была спрятана «краденая ложка». К своему изумлению, Гето действительно обнаружил там маленький металлический прибор. Он не смог сдержать улыбку: Сатору был безумен даже в своем опьянении. Затем Гето расстегнул верхние пуговицы рубашки Сатору, чтобы тому было легче дышать. Он принес из ванной прохладное влажное полотенце и осторожно протер лицо и шею Годжо, стирая капли холодного пота. Сатору подставлялся под его руку, как кот, довольно щурясь.       — Ты хороший, Сугуру, — прошептал Сатору, уже засыпая. — Жаль, что я должен был тебя поймать. Мы бы... мы бы могли быть отличной командой на той стороне...       Когда Сугуру понял, что бормотание Сатору про него не проходит, а пульс Годжо становится слишком частым, его охватила холодная, профессиональная паника. Он знал десятки способов, как лишить человека жизни, но не имел ни малейшего понятия, как спасти того, кто стал для него чем-то большим, чем просто надзирателем.       Гето рванулся к двери. Забыв о конспирации и роли «покорного мальчика», он с силой застучал в массивное дерево.       — Эй! Вы, за дверью! — рявкнул он, когда опекун-охранник приоткрыл дверь, уже держа руку на кобуре. — Сатору отравлен. В вине был препарат. Вызывайте врача. Живо!       Взгляд Гето был настолько жутким, что оперативник, не задавая вопросов, тут же сорвался на бег по коридору.       Через десять минут в спальню вошел дежурный врач департамента, прикомандированный к отелю. Сатору в это время полулежал на подушках. Его рубашка была расстегнута, а взгляд блуждал по потолку, пока не зацепился за Сугуру.       Как только врач начал измерять давление и брать кровь на экспресс-анализ, Сатору расплылся в совершенно нелепой, блаженной улыбке. Он не смотрел на шприц или на приборы. Его глаза, подернутые туманной дымкой, были прикованы только к Гето.       — Сугуру-у... — пропел Сатору, пока доктор вводил ему очищающий антидот. — Ты так мило хмуришься. Твои брови сошлись на переносице, как две маленькие гусеницы. Они хотят подружиться?       Гето игнорировал его бред. Он метался по комнате, как запертый в клетке тигр, то и дело останавливаясь над душой врача.       — Почему так долго? — цедил Сугуру, и его пальцы судорожно сжимали спинку стула. — Сделайте что-нибудь! Его зрачки всё еще расширены. Вы вообще понимаете, что делаете? Введите ему что-то сильнее, промойте желудок, делайте хоть что-нибудь, черт возьми!       — Успокойтесь, господин Гето, — спокойно ответил врач, настраивая капельницу. — Препарат сложный, но не смертельный. Это сильный психотроп. Антидот уже в крови, нужно время, чтобы метаболизм очистился.              Гето ничего не ответив, отвернулся. Он не стал менее обеспокоенным.       Когда доктор наконец собрал инструменты и покинул номер, оставив капельницу тихо мерцать в полумраке, Сугуру немного сдулся. Напряжение в плечах сменилось тяжелой усталостью. Он подошел к кровати и сел на край, глядя на Сатору. Но Сатору не поменялся. Хотя препарат начал выходить, сознание Годжо всё еще плавало где-то в розовых облаках эйфории. Он осторожно протянул руку и коснулся щеки Сугуру кончиками пальцев.       — Ты такой нервный, — прошептал Сатору, и в его голосе проскользнула пугающая нежность. — Я видел, как ты кричал на доктора. Ты боялся за меня?       Сугуру не отстранился. Он просто смотрел на этого невыносимого человека, который даже в состоянии «кайфа» умудрялся видеть его насквозь.       — Я просто не хочу, чтобы ты сдох раньше времени, Сатору, — глухо ответил Сугуру. — Иначе кто будет платить по счетам?       — Врешь, — Сатору слабо улыбнулся и закрыл глаза, всё еще поглаживая большим пальцем скулу Гето. — Ты боишься, что без меня... тебе некому будет обещать смерть. А это — самое искреннее, что у нас есть.       Гето молчал. Он взял ладонь Сатору, убирая её от своего лица, но не отпустил, а просто крепко сжал в своей руке. Он сидел так, пока дыхание Годжо не стало совсем ровным, понимая, что эта ночь изменила правила игры окончательно. Теперь он не просто ждал финала операции — он ждал, когда этот невыносимый «павлин» снова откроет глаза и посмотрит на него своим обычным, наглым и таким необходимым взглядом.