Последний след

"И смяла́сь под нога́ми земля́, и реве́ли пору́ганны ре́ки, Мо́лнии рва́ли покро́в небесе́нный, тща́тно грозя́ возме́здием; Кру́гом — ха́ос, и а́д, и потоки́ клокочу́щей я́рости —

Все́ же над бездно́ю стоя́л, неодоли́м,

Де́мон Всепожира́ющий."

(Источник: Фрагмент III песни из цикла "Алландриа́да", также известного как "Песнь о Паде́нии Гор".)

***

"...Камень, извлеченный из-под алтаря, истереть в пыль

Смешать с кровью вороньей и водой поровну

Воду брать из семи источников, настаивать трое суток под солнцем в хрустальном сосуде

Добавить прах с могилы удавленника, помешивая костяной лопаткой..."

(Источник: Обрывок страницы из «Трактата о восстановлении утраченного» алхимика Генрикуса ван дер Валя. Рукопись повреждена, начало и конец утрачены. Перевод по копии.)

Дорога вилась, как старый древесный корень. Джисон уже пятый раз за день спотыкался – то об невидимый камешек, то о собственные развязавшиеся шнурки. На этот раз пошел вразнос после попытки поправить рюкзак на ходу. – Куда ж ты... Джисон! Смотри под ноги! – Могучая рука Чанбина вцепилась в его шиворот, выдернув из полета прямиком в колючий куст жальника. – Спасибо, – Джисон потер ушибленное еще со вчерашнего падения бедро. – Да я вроде смотрел. Там... яма какая-то невидимая! Чан, сменивший свой мундир на походный костюм, но сохранивший даже в нем деревянную спину, шел впереди. Он оторвал взгляд от дешевой истрепанной карты, которую они купили уже на самом выходе из Астрополиса, и оглянулся на Джисона: – Слушайте, ну это уже даже странно. Джисон, может, тебя прокляли? Настоящим проклятием? Чонин, болтавшийся сзади и пытавшийся поймать солнечного зайчика на ладони, фыркнул: – Кому бы в голову могло прийти тратить на такое время и силы??? Проклятие спотыкания? Это ж надо быть совсем уж скучающим демиургом с манией величия! Или... – он прищурился, глядя на Джисона с преувеличенным ужасом, – ...ты очень кому-то насолил, дорогуша? Отдавил любимую мозоль горного тролля? Испортил ритуал вечной молодости ворожеи, чихнув в неподходящий момент? Ха! Джисон покраснел. Эта его вечная неуклюжесть... – Эй! Я не специально! – выпалил он. – И троллей я не обижал! Ну... сознательно. – Созна-а-ательно… - лишь протянул Чонин и потерял интерес. Чанбин поправил молот, прищурился, задирая голову: – Чан, до людского жилья нам засветло все равно не добраться. Заночуем в лесу. Сворачивай. Джисон обрадовался. Ему нравилось ночевать вот так в лесу у разведенного костра, а не в постоялых дворах или у сметливых жильцов придорожных деревень, пускавших их на ночевку за малую плату. Забавно. Пока шел от Марты в Астрополис, променял бы любую ночевку в лесу на такой постоялый двор с восторгом. А теперь, среди уже привычного хаоса Чонина, ворчания Чанбина и молчаливого присутствия Чана ему было спокойнее, чем в крепких, но чужих стенах. Оборотень аккуратно свернул карту в карман куртки, расслабленно принюхался к ветру и махнул рукой: - Пойдемте, там ручей. Первые дни похода их слепое доверие карте часто оборачивалось неприятностями. Колодцы и родники, отмеченные на ней, могли оказаться пустыми, деревни – мертвыми, а деревянный мост через реку, рисованный на куске старой кожи, но абсолютно отсутствовавший в реальности, заставил искать обхода несколько лишних часов пути. Чонин, весело оскалившись, измывался над пушистым товарищем: - Чан-а, ты же волк! У вас, пёсьего племени, идеальный нюх. Вынюхай мне свежий родничок, а лучше сразу прудик! Я весь в дорожной пыли, мне нужно освежиться… - Захлопнись, Чонин! – оборотень огрызался, ворчал, но так ни разу лиса и не ударил. Хотя Джисон видел, что ему хотелось. Так бы и продолжалось, но пустыми оказались два колодца подряд. У Чана сразу жилка на виске забилась, так он сжал зубы на очередные выпады язвы кицунэ. Джисон, добавивший не вовремя свой комментарий о пересохшем горле, аж подавился: впервые от взгляда Чана стало по-настоящему страшно. Джисон еще ни разу не видел превращения согильдейца: луна была убывающей, а контроль Чан умудрялся сохранять даже в моменты ярости. Хотя пробивающиеся волчьи уши пару раз поднимали его кудрявые волосы, а глаза начинали желтеть. Может Чан превращался во время частых отлучек из лагеря? Перед ночевками он иногда уходил дальше в чащу, кидая: - Не ходите за мной. Джисону было жутко интересно, но просьбу товарища он уважал. Тесное детство с детьми марты научило ценить свое и чужое одиночество. Оборотень зло бросил рюкзак на дорогу – внутри жалобно звенькнули походные котелки – сжал кулаки так, что костяшки побелели, и молча скрылся за деревьями. - Куда? – недоуменно проводил его взглядом Джисон. - Воду искать. - Объяснил тогда ему гном, с хитрой усмешкой наблюдавший за представлением с начала перепалки. – Привал будем ставить. Ручей выглянул из-за мшистых стволов быстро – оборотень провел их уверенной прямой, ловко раздвинув неприметный лаз в буреломе. На месте тут же развели привычную суету. Чанбин варил похлебку в походном котле, помешивая ее с сосредоточенным видом кузнеца у горна. Чан подтянул предательскую лямку Джисонова рюкзака, а теперь чистил и смазывал свои сапоги, выложив щетки и баночки с мазью в идеальном порядке на куске кожи. Джисон пытался разобрать спальники, которые почему-то превратились в клубок узлов. – Чонин! – позвал Джисон, отчаянно дергая за веревку. – Хватит валяться! Помоги разобрать этот хаос! Или дров подкинь хоть! Чонин лежал на спине неподалеку, закинув ногу на ногу и уставившись в темнеющее небо. Он не шелохнулся: – Ах, не могу, занят! – Да чем?! – Джисон махнул в его сторону узлом спальника. – Ты просто пялишься вверх! Там даже облачка нет! Чонин лениво повернул голову. – Я созерцаю, – заявил он с невозмутимой важностью. – Человеку не понять красоту эволюции хаоса в структуре вечности. - Созерца-а-аю, - вернул лису прошлую подначку Джисон. Чан фыркнул, не отрываясь от сапога. Джисон заметил, что путешествие явно пошло Чану на пользу. В последние дни тот выглядел расслабленнее, чем в таверне. Даже смеялся иногда над их нелепостями и не прятался от вечерних разговоров.  Однажды, когда они застряли у болота без дороги на карте, Джисон, покусывая губу, достал из рюкзака потрепанный дневник отца.  – Родители много пишут о землях Фейрстэя... – он провел пальцем по еле заметной пунктирной линии. – Вдруг пригодится?  Чан тогда лишь кивнул, но позже сам попросил дневник. Долго водил пальцем по каракулям, хмурился... а потом чаще стал вести их "по нюху", а не по бумажкам.  Чанбин, деливший дежурства у котла с Чаном, снял пробу и переставил котелок на золу – настояться. Время подходило к ужину, а значит... Джисона ждал звонок.  Поначалу он даже радовался отчетам! Торжественно готовил "пьедестал" из камней для зеркальца, шипел: "Тише! Ничего не слышно!" и докладывал Сынмину о пройденных милях. Но дни текли, а новостей не прибавлялось.  – Да что рассказывать? – ворчал он в зеркало на прошлом привале. – Лес вокруг, дорога... видел зайца. Какие "планы"? Идти, пока не дойдем!  И вот сейчас, услышав тонкое "дзынь-дзынь" из рюкзака, Джисон скривился. Опять! Может, не отвечать? Но зеркало ведь не умолкнет, пока кто-то не ответит. Он медленно вытащил артефакт. Чтобы оттянуть момент, долго хлопал по спальнику, разравнивая площадку, искал камешек для подставки... Звонок не стихал. Чанбин с Чаном переглядывались, ухмыляясь. Чонин же, наоборот, с любопытством следил за каждым движением Джисона, подперев голову рукой.  – Ладно, давай его сюда, – не выдержал, наконец, кицунэ, протягивая ладонь.  Джисон инстинктивно спрятал зеркальце за спину:  – Ты чего?  – Ну же! – Чонин пошевелил пальцами. – Дай. Сегодня я отчитаюсь.  Джисон колебался. Чонин? Добровольно? Слишком подозрительно... Не дождавшись, лис вскочил и направился к нему.  – Джисон, ну что ты как маленький? Говорю, дай дребезжалку! – Он начал вертеться вокруг, пытаясь выхватить артефакт.  – Отстань! Сломаешь или в ручей швырнешь!  – Ничего не сделаю! Ага! – Чонин ловко юркнул за спину и вырвал зеркало. – Садись и смотри представление!  Джисону осталось лишь плюхнуться на спальник. Он обхватил колени и смотрел исподлобья, как Чонин дышит на стеклышко, натирает его рукавом и наконец подносит к лицу. Звонок стих, сменившись гудением и голосом Сынмина:  – Джисон? Задержка 18% против вчера! Объяснитесь!  Чонин выпрямился, поднял подбородок и сладко вздохнул:  – О, мой драгоценный Архивариус, неприступная скала молчания! Ваш голос – нектар в пустыне канцелярской тишины! Иглы восторга вонзаются в мои чуткие уши под музыку вашей величавой речи. Слышать вас – все равно, что уловить шепот мироздания сквозь грохот падающих папок!  Джисон замер. Вот это загиб! В зеркале Сынмин оторопело моргал, пытаясь переварить тираду.  – Чонин! – наконец выдавил он. – Где Джисон? Что происходит?  – Он здесь, – Чонин услужливо повернул зеркало. Джисон, подумав, помахал в него рукой. – Но честь отчета сегодня выпала мне! Сама судьба даровала мне счастье предстать пред вашим просвещенным взором.  Сынмин, оправившись, попытался перебить:  – Прекратите лирику, Чонин! – Он поправил тонкую оправу очков. – Придерживайтесь регламента! Чонин приложил ладонь к груди, изображая глубокую рану: - Прекратить лирику, о светоч? Но разве можно заткнуть родник, бьющий из глубин вдохновенного сердца? Регламент, о мой непреклонный архивариус, – это смирительная рубашка для буйного духа Истины! Он пытается втиснуть безбрежный океан Бытия в крохотную лужу формальности! - Чонин печально взмахнул рукой, чуть не выронив зеркало, от чего Джисон дернулся. - Позволь же мне, ничтожному служителю Красоты Слова, вознести хвалу самому факту нашего диалога! Ибо что есть отчет, как не попытка ухватить мимолетный огонек события, взять тень произошедшего и пришпилить ее булавкой к бумаге, словно бабочку? А бабочка, увы, умирает без движения... - Какие огоньки, какие бабочки?! Оставьте ваши бредовые выдумки! Мне нужны Координаты! Прекратите нести псевдопоэтическую чушь! Это саботаж процедуры отчетности! Передайте зеркало Джисону! Сейчас же!   – Координаты?! – воскликнул лис с поддельным ужасом, прижимая зеркальце к сердцу, будто святыню. – О, мой грозный архивариус, разве приметные столбы и имена деревень – всего лишь не бледные тени, отбрасываемые Истинным Местоположением Души в безбрежном океане Бытия? Что есть точка на карте, как не миг отчаяния путника, пытающегося иглой булавки пригвоздить к пробковой доске ускользающую сущность Места? - Чонин! Я... я внесу этот инцидент в основной протокол нарушений! Как саботаж операции и растрату критических ресурсов времени на 42%! – Лицо архивариуса постепенно багровело в крошечном окошке отражения. - Мы здесь, Сынмин! Здесь, где ветер поет песни свободы в ветвях, а земля под ногами дышит древними тайнами… - кицунэ мастерски игнорировал все громче звучащие реплики из артефакта. Когда Сынмин, не добившись от рыжеволосого хулигана реакции почти закричал: - Это... Это неприкрытый словесный понос! Я требую немедленной передачи устройства ответственному лицу! Джисон не выдержал, он повалился с хохотом на спальник. - Чонин... ты... гений... не могу дышать! За его спиной Чан взорвался лающим смехом, выпустив из рук свои баночки.  - Безобразие, - ворчал на фоне их хохота Чанбин, прячущий улыбку в наклоне головы. Чонин продолжал топить архивариуса потоком бреда: – Земля под ногами, о мой грозный Сынмин! Она не просто пыль и камень, нет! Это – пергаментная пропасть времен и Хаоса! Да, Хаоса, чье древнее дыхание мы ищем! Разве не витает его дух в самом воздухе, что колышет листву? Не слышим ли мы его зов в журчании ручья, уносящего прочь наши надежды на ужин? И разве сама Книга, что мы ищем, не есть величайшая из Тайн, вшитая в саму плоть этого мира? Она – не просто артефакт в ваших описях, о архивариус! Она – заблудившаяся глава Мироздания, ждущая, чтобы ее нашли... или чтобы она сама нашла нас, уставших от регламентов и координат! - Я предупреждаю в последний раз! - Голос Сынмина, пытающийся пробиться сквозь этот поток становился все громче. - Конкретика! Чонин же наслаждался. Он плавно, словно и правда на лисьих лапах перемещался вокруг костра, танцуя странный танец с зеркалом. Лицо его, полное одухотворенностью, выражало что-то сложное. - Мы не идем к Книге, о архивариус... мы танцуем с ней! Шаг влево – и мы в объятиях небытия, шаг вправо – и мы теряем котелки! Каждый миг – это ставка! Каждый вздох – это бросок жребия! Разве вы не чувствуете? Разве ваши строгие протоколы не трепещут от предвкушения? Азарт, Сынмин, Азарт! - ДА ПОШЁЛ ТЫ СО СВОИМ "АЗАРТОМ", ЧОНИН!!! – лицо собеседника в зеркальце стало пугающе красным. - Браво, Сынмин. Браво! – продекламировал Лис и замолчал. Сзади Чанбин как-то сдавленно охнул и, кажется, что-то уронил. Джисон икал, бил себя кулаком по колену и пинал скомканный край спальника. - Он... он сказал 'пошёл'... как базарный торговец! Чонин, ты демон! – Джисон хохотал сквозь крики, доносящиеся из зеркальца, прижитого Чонином к груди. Наконец, устав от чужих криков, или решив, что представление завершено, кицунэ театрально раскланялся, и бросил выключенное зеркальце на колени хохочущему до спазмов живота Джисону. Смех, штормом налетевший на команду, затухал еще какое-то время. Джисон утирал слезы кулаком, все еще подрагивая от редких смешков, и безуспешно пытался распутать узлы спальника, которые теперь казались ему отражением хаоса, о котором так пафосно вещал Чонин. Тот, довольный как кот, слизавший сливки, уже валялся на прежнем месте, но теперь с самодовольной ухмылкой до ушей и явно наслаждался послевкусием своего «выступления». Зеркальце, безжизненное и прохладное, лежало возле костра, как трофей безумной битвы. – Ну ты даешь... – выдохнул Джисон, глядя на Чонина с оторопелым уважением. – Он же с ума сойдет, Сынмин-то. – Пусть проветрится, – флегматично процедил Чанбин, снова уткнувшись в котелок и разливая по плошкам похлебку, хотя уголки его губ все еще подергивались. – На пользу пойдет. Разок отойти от протоколов. – Он явно старался сохранить серьезность, но легкий прищур выдавал его. Чан, отдышавшись после своего редкого смеха, встряхнулся и молча принялся собирать разлетевшиеся баночки с мазью. Его движения были привычно точными, но в глазах еще светились искорки недавнего веселья. Он лишь покачал головой, глядя на Чонина, но ничего не сказал. Тишина постепенно обволакивала поляну, нарушаемая только потрескиванием дров, бульканьем похлебки и легким шумом ручья. Напряжение дня, нелепость падений и ярость Сынмина растворились в этом вечернем уюте. За ужином привычно перекидывались идеями о поиске книги, о том, кто и зачем мог вытащить ее из охраняемого дворца и, главное, что все-таки представляет собой фолиант. Сынмин подробностей не знал, несмотря на свою любовь к порядку, а может быть тщательно скрывал их. Хотя второе было глупостью – книгу то они обязательно посмотрят, когда найдут. Джисону отчаянно хотелось, чтобы рукопись оказалась каким-нибудь важным магическим сборником, а сам маг Лордуин потом выразил им благодарность. Но остальные запал его вовсе не разделяли. - Думаю, про Лордуина этот паникер нам наплел, - Чан отложил пустую миску и потянулся. – Я, конечно, с ним близко знаком не был, но магик он, по слухам, организованный. Серьезную нужную вещь оставил бы при себе, а не в библиотечном архиве. - Так что ж он? Врал?! – возмутился Джисон, собирая посуду, чтобы сбегать до ручья и помыть всю разом. - Преувеличивал, - мягко объяснил ему Чанбин. - Авторитетом давил, - фыркнул лис, уже заворачиваясь в спальник. К концу вечера он как-то притих и говорил мало. – А ты развесил уши. - Пусть даже не настольная, - подумав возразил следопыт, - А все-таки не просто писульки. Название то вон какое! Никто возражать не стал. Перед сном, отмахиваясь от ночной лесной мошкары, Джисон долго еще раздумывал о том, что такого таинственного могла содержать под своей обложкой Книга Хаоса. И видимо от этих мыслей ему всю ночь снились яркие бегающие книги, за которыми охотился Чонин, пуская по их обложкам солнечные зайчики овальным зеркальцем в бронзовой оправе. Следующий день встретил их прохладной росой. Под причитания Чанбина о необходимости пополнения припасов, собрались и двинулись в дорогу. Лес постепенно редел, сменяясь холмами с выгоревшей травой. К закату перед ними на склоне раскинулась деревня – небогатая, но крепкая. "Седой Холм", гласила грубая вывеска на воротах. Усталость сменилась настороженностью. Человеческое жилье после леса – желанное, но тревожное. – Ну что ж, – хрипло проговорил Чанбин, вытирая пот. – Похоже, это оно. Постоялого двора нет, но еду прикупим. Чонин сладко потянулся: – Ах, цивилизация! Предвкушаю мягкое ложе и благосклонный взор местных красавиц! Джисон фыркнул. Он уставился на деревню. Что-то было не так. Слишком тихо. Ни души на улицах, хотя солнце еще не село. Двери закрыты, ставни прикрыты. Только дым из труб. – Странно, – пробормотал Джисон. – Люди устали. Или ужинают, – предположил Чанбин, но огляделся внимательнее. – Или прячутся, – тихо добавил Чан, ноздри дрогнули. – Запах страха. Свежий. Даже Чонин перестал улыбаться, его взгляд стал холодно-оценивающим. – Интригующе. – Пойдемте выяснять, – решил Чанбин, поправляя молот. – Нам ночевать где-то. Осторожно. Он первым ступил на улицу. У старого колодца стояла женщина, нервно крутя ворот. Увидев их, она резко дернула веревку, замерла. Глаза, огромные от страха, метались. – Не трогайте! – вырвалось у нее хрипло. – Уходите! У нас беда! Чанбин показал пустые руки. Чонин изящно склонил голову: – Милостивая, мы лишь усталые путники... Джисон шагнул вперед, стараясь звучать искренне: – Простите... Что случилось? – Беда! – женщина прижала ведро. – Старостина дочь пропала. Ферна. Три дня нет. Ребятишки видели... что-то у мельницы. Большое, мохнатое. Все боятся! Слова женщины повисли в воздухе, густые, как вечерний туман. "Большое, мохнатое" – эхо этого описания заставило Джисона непроизвольно взглянуть на Чана. Оборотень стоял неподвижно, его ноздри едва заметно трепетали, впитывая запахи деревни, глаза снова на секунду сверкнули желтизной. – Беда, – повторила женщина, ее пальцы побелели, сжимая веревку ведра. – Староста... Ферна... мельница... – Она словно не могла выговорить связную мысль, зациклившись на ужасе. – Уходите, пока не поздно! Оно еще может быть там! Чанбин тяжело вздохнул, его рука привычным жестом легла на рукоять молота. Чонин потерял весь свой напускной лоск, его лисьи глаза сузились до холодных щелочек, выискивая невидимую угрозу в пустых переулках. – Нам все равно ночевать где-то, – глухо проговорил Чанбин. – И беду эту... игнорировать не выйдет. Так или иначе, наткнемся. Джисон почувствовал, как в груди что-то екнуло – смесь страха, жалости к пропавшей девочке и странного, настойчивого желания сделать что-то. Он шагнул вперед, к женщине, стараясь говорить максимально мягко, но твердо: – Мы... мы можем помочь. Поискать. Мы кое-что понимаем в таких... делах. – Он кивнул в сторону своих спутников. Чан, уловив жест, лишь слегка нахмурился, но не стал отрицать. Чонин же приподнял бровь, будто говоря: "Вот тебе раз, с каких это пор?". Женщина смотрела на них с немым недоверием. – К... к старосте, – выдавила она наконец, указывая дрожащим пальцем на самый большой, но все равно скромный дом в центре деревни, чья труба дымила обильнее других. – Спросите Пайса... Чанбин что-то проворчал о самоназначении Джисона на роль королевского расследователя, но, вздохнув, направился в указанную сторону. Дом старосты Пайса встретил их не радушием, а гнетущей тишиной, нарушаемой лишь приглушенными всхлипываниями из-за закрытой двери в глубине жилища. Сам Пайс, мужчина лет пятидесяти с лицом, изборожденным заботами больше, чем морщинами, открыл им. Его глаза были красными от бессонницы и, возможно, слез, но в них читалась скорее усталая покорность судьбе, чем истерика отчаяния. – Путники? – спросил он хрипло, окидывая их беглым, оценивающим взглядом. Взгляд задержался на молоте Чанбина и на скрытой силе в позе Чана. – Ночлег? Сейчас не до постояльцев... – Мы слышали о беде, – начал Джисон, кивая в знак уважения. – О пропаже дочери. Мы предложили помощь у колодца, и женщина направила к вам. Можем поискать. У нас есть... навыки. Чонин в этот раз еще выше задрал изящную рыжую бровь, но комментировать, к счастью, не стал. Удивительная для лиса сдержанность. Староста Пайс тяжело опустился на скамью у входа. Из соседней комнаты вышла его жена, худая, с запавшими глазами. Она бросила на мужа взгляд, полный немого упрека и боли, а потом резко ткнула пальцем в сторону, где за деревней виднелся край леса. – Помощь? Какая помощь? – заговорила она, голос дрожал от сдерживаемых эмоций. – Три дня! Все обыскали! Ребятишки болтают про страшилище у мельницы... – Она всхлипнула. – А я говорила! Говорила тебе, Пайс! Это все она! Фрейка к ней бегала, к старой Ён! Сам же знаешь! Какие-то поделки, шептания... Приворожила она девочку, старая карга! Отвела от дома, от семьи! – Женщина заломила руки. Из-за ее спины выглянула вторая дочь, лет десяти, бледная как мел. Ее глаза были огромны от страха. Увидев гостей на пороге, девочка всхлипнула и спряталась обратно. – Замолчи, Мира, – устало сказал Пайс. Он посмотрел на гостей. – Старая Ён... травница. Живет на отшибе, у кромки леса. Доброжелательная вроде, но... люди суеверны. – Он махнул рукой. – Ночь близко. Да и чем вы поможете? Мельницу обыскали вверх дном. Только старый амбар рядом... да там и смотреть нечего, развалина. К Ён тоже сходили, ворошили в подвале, перетоптали огород... Если найдете… что-то, соберем вам еды в дорогу. Монет не обещаю. - Еды мы сами купим, - отклонил предложение Чанбин. – А с поисками поможем не за оплату. Навыков у нас, конечно, особых не имеется, - он с упреком посмотрел в сторону Джисона, – но вдруг хватит и свежего взгляда? Джисон даже не смутился. У них есть Чан, который воду может за милю вынюхать! Уж одну потерявшуюся в лесу девчонку он точно найдет. Староста вздохнул: – Ночевать можете в сенях. Сеновал встретил их густым, снотворным запахом сухого сена и пыли. Тишина деревни, тяжелая и настороженная, пробиралась даже сюда, сквозь щели в стенах. Они молча расстелили спальники, скинув рюкзаки с ощутимым облегчением. Даже Чонин, обычно не упускавший случая поязвить насчет "спартанских условий", лишь фыркнул и зарылся поглубже в свой спальник. Чанбин методично проверял крепления на своем молоте, его лицо в полумраке было серьезным и непроницаемым. Чан сидел у небольшого окошка, вглядываясь в темноту за деревней, туда, где должен был быть дом травницы Ён и старая мельница. Джисон, устроившись поудобнее, смотрел на редкие звезды, проглядывающие сквозь щели в крыше. Мысли о пропавшей девочке, о "большом мохнатом", о странной старухе смешивались с усталостью, образуя тягучий, тревожный комок под ложечкой. День закончился обещанием помощи. Ночь стала короткой передышкой перед тем, как это обещание придется выполнять.