Iroborin

Необъятное море мерцает под лучами солнца и немым голосом зовет к себе, просит окунуться, потеряться среди играющих волн. Солнце подыгрывает морю, придавая сияние колышущейся поверхности. Хёнджин хочет ответить на этот зов, прыгнуть в теплую воду и смыть все тревоги. Отдаться морю целиком, позволить ему скрыть себя от жестокого мира. Он делает шаг к манящей безмятежности, а морской бриз приятно дует в лицо, развевая шелковистые волосы. Но окунуться ему не дают — кто-то хватает мальчика за руку, оторвав от сладостных мечтаний. Хёнджин оборачивается и видит перед собой отца. — Смотри, какую рыбу поймал! — отец машет перед его лицом добычей внушительных размеров, которая будто появилась из ниоткуда. Мальчик улыбается, с восторгом разглядывая морского обитателя. Существо подергивается в руках отца, а золотистые чешуйки поблескивают, отражая свет. Рыба кажется вовсе не рыбой, а волшебным созданием. Он не может оторвать от нее взгляд, но немое существо вдруг начинает издавать звуки, подозрительно похожие на человеческий кашель. Хрип становится все громче и громче, пока не заставляет мальчика вздрогнуть. Хёнджин резко вскакивает с места и останавливает испуганный взгляд на матери. Оказалось, что кашляет вовсе не рыба. Он оглядывается вокруг — нет ни мерцающего моря, ни улыбающегося отца. Вокруг одни печальные люди и суровая реальность. Это был всего лишь сон. — Сынок, ты чего? — Мать Хёнджина берет его за руку и усаживает к себе на колени. — Кошмар приснился? — Все в порядке, мам, — мальчик заметно грустнеет, но ложится, положив голову на ее колени. Теплый морской воздух сменился запахом сырости и старой одежды. От этого осознания мальчик беззвучно плачет, не желая показывать слезы и без того измученной маме. Ее тело сотрясается от раздирающего кашля, и даже через ткань кофты ощущается сильный жар. Но Хёнджин не отодвигается — он хочет быть с мамой, в ее руках. И пусть они покрыты мозолями от тяжелой работы, для него эти руки самые нежные. Спать мальчику больше не хочется, сон словно рукой сняло. Он переводит взгляд на Феликса, который умиротворенно спит, свернувшись калачиком. Хёнджину сложно представить, что испытывает этот мальчик. У него самого рядом есть мама, а Феликс совсем одинок. Хёнджин не знает, как бы он перенес этот путь в одиночку. Феликс будто просыпается от одного лишь взгляда. Он садится и сонно трет глаза. Осматривает вагон и, словно не находя того, что искал, увядает. Его взгляд останавливается на Хёнджине, и он пододвигается ближе. — Мне страшно, Хёнджин. — Не бойся, мама нас обоих защитит. Грустная улыбка появляется на лице Феликса, но он качает головой: — Мне не за себя страшно, а за родителей... Что, если я их так и не найду? Маленький Хёнджин за эти дни видел столько смертей, что и сам мало верит в спасение, но этого мальчика не хочется ранить своим отчаянием. В глазах Феликса и так слишком много тоски для ребенка, который должен радоваться, наслаждаясь беззаботным детством. — Я уверен, с ними все хорошо. Я же обещал — мы их найдем по приезде, — лжет Хёнджин. Феликс кивает и ложится обратно на холодный пол. Они оба не спят, просто пялятся в потолок, каждый в своих мыслях. Неприятная горечь сдавливает горло Хёнджина, и он пытается снова уснуть. Ему так хочется повторить тот сон, где он счастлив на берегу родного моря. Но хорошие сны не приходят. После этого дня они вообще перестали ему сниться. Каждый новый день сменялся тревожной ночью в ожидании пугающей неизвестности. Единственное, что у него оставалось, — это надежда. Надежда, что когда-нибудь этот адский поезд остановится и он вырвется на свободу. Глотнет свежего воздуха, будет резвиться у побережья, играя с послушными волнами. Отведает вкуснейшей маминой лапши, а потом будет слушать рассказы отца. Это все, чего хотел маленький мальчишка. Из грез его вырывает твердый и громкий мужской голос: — Вставайте! Набирайте воду! Хёнджин уже не пугается, он даже привык к этому крику. Он смотрит на спящую мать и легонько толкает ее, чтобы разбудить. В горле пересохло, жажда мучит невыносимо, но мама все не просыпается. — Мама, я хочу пить. Вставай. Она не реагирует. «Наверное, сильно вымоталась из-за болезни», — думает Хёнджин и начинает трясти ее активнее. — Хёнджин... — Феликс кладет руку на плечо приятеля. Тот оборачивается и видит в глазах мальчика застывшие слезы и немой ужас. Хёнджин не понимает, в чем причина, но сначала нужно разобраться с мамой. Иначе поезд уедет, и они не успеют набрать воды. — Мама... Вставай же! — Хёнджин все настойчивее тормошит ее, но она не открывает глаз. — Хёнджин... — повторяет Феликс. — Что? — Она... умерла. Хёнджин слышит это. «Она умерла». Он знает эти слова, но не верит, что они могут относиться к его собственной матери. Она же еще вчера обнимала его и гладила теплыми ладонями по макушке. Хёнджин засыпал рядом с ней, не мог же он проснуться один. Такого просто быть не может. Феликс ошибается. — Мама! — он продолжает тормошить ее, пока кто-то не оттаскивает его назад. Это ошибка. Она просто крепко спит! Какая-то яростная сила просыпается в теле ребенка, и он вырывается из чужих рук, что словно оковы сдерживали его. Падает к матери и крепко обнимает, уткнувшись головой в грудь. От нее больше не исходит прежнего жара. Вместо него — полнейший холод. Голос Хёнджина срывается на крик, он отчаянно пытается ее разбудить. Слезы ручьем капают на белую кофту, но тело не реагирует. Грубые мужские руки бесцеремонно оттаскивают мальчика и швыряют в сторону. Он не успевает даже подняться, как маму забирают незнакомые люди. — Нет! Не забирайте маму, она проснется! — мальчик, не обращая внимания на ноющее плечо, волочится по полу вслед за мужчинами и успевает зацепиться за ногу одного из них. Но он забыл, что жалости в этих людях не было отныне, а сердца их были тверже любого камня. Мужчина пинком сбрасывает с себя Хёнджина, и тот падает, больно ударившись головой. Феликс сразу подбегает к нему и своими маленькими ручками заключает в объятия. Хёнджин перестает сопротивляться и больше не сдерживает себя. В вагоне звучат душераздирающие рыдания двух несчастных мальчиков. Некому их успокоить, никто не погладит по голове, никто не скажет, что все будет хорошо. У них больше нет никого, кроме друг друга. Бледный, бездыханный образ матери стоит перед глазами Хёнджина, стоит ему только сомкнуть веки. И он боится, что это видение не уйдет никогда. Женщина, что суетилась на кухне, готовила его любимые блюда, обрабатывала раны, не должна была остаться в его памяти такой. Пусть лучше бы она ругала его, била тапком за проделки — он был бы рад даже этому. Не стал бы обижаться на крики, отказался бы от игр и слушал бы каждое ее слово, но, пожалуйста, только не это... — Пожалуйста... — мальчик все шепчет это слово, лежа на твердом полу. Он обращается к Богу, но его будто никто не слышит. Обнимает собственные колени — больше не к кому прижаться, не за кем спрятаться. Он плачет, пока рыдания не забирают последние силы. Хёнджин засыпает, продолжая беззвучно шевелить губами, но уже не на коленях матери, не окутанный ее родным запахом, а совсем один, оставшись на жестком полу в этом жестоком мире. Неизвестно, сколько времени провел так Хёнджин, но слезы отняли всю энергию, так что двигаться ему совсем не хотелось. Он все вспоминал о матери. Тот день, когда отец отчитал его за мокрую одежду... Играя на побережье в прятки, мальчик решил спрятаться за досками, но скользкая поверхность его не удержала, и он свалился прямо в море. В тот день он мог бы погибнуть, ведь его долго никто не находил, но в последний момент чудом вытащили на сушу. Сколько было криков тогда! Мать тоже сначала отругала его, и он был настолько на нее обижен, что не разговаривал весь вечер. Но перед сном она окутала его своими объятиями и, плача, объясняла, как сильно переживала. Как бы ему хотелось снова ощутить эти руки... Знай он, что всё так обернётся, ни за что не стал бы обижаться тогда. Напротив, был бы счастлив услышать ее голос, пускай даже ругающий. Его мать была из тех женщин, что под строгим лицом таили нежность и безусловную любовь. Да и судьба у нее была непростой. Все детство она заботилась о больном отце и была вынуждена работать с малых лет. Когда построила собственную семью, тоже ни одного дня не отдыхала — трудилась до последних сил, чтобы у сына было все самое лучшее. Он помнит ее шершавые руки, покрытые мозолями, и то, как после рабочего дня она долго сидела, схватившись за уставшую спину. Она не жалела себя, отдавала всё до последнего своей семье. Но судьба решила, что ей этого недостаточно, и «наградила» вдобавок унизительной смертью в товарном вагоне. Было ясно одно: такого она точно не заслуживала. Поезд остановился, но выходить Хёнджину не хотелось. Пить и есть тоже, хотя и еды-то уже толком не осталось. Он не видел смысла выходить наружу. Мальчик просто отвернулся и стал глядеть в стену пустым взглядом. — Выходите! Конечная! Конечная? Хёнджин даже подумал, что ослышался, но люди потянулись к выходу, подтверждая сказанное. В вагоне и так оставалось мало выживших, но вскоре не осталось никого, кроме Феликса и Хёнджина. Хёнджину было некуда идти, и ему было страшно выходить, хотя до этого он так сильно желал наконец вырваться. Что делать ребенку без матери в незнакомом месте? Как он найдет отца? Что с ними будет? Эти мысли заставили мальчика пятиться назад, пока он не прижался к стене. — Хёнджин... Пойдем? Глаза Феликса были испуганными не меньше, но он упрямо тянул Хёнджина за руку. В ответ Хёнджин лишь покачал головой и остался сидеть неподвижно, будто статуя. Однако долго сидеть им не позволили: мужчина в зеленой фуражке заглянул в вагон и стал кричать на бедных детей. Даже грозный тон этого страшного человека не заставил Хёнджина сдвинуться с места. — Глухие, что ли? — Мужчина бесцеремонно схватил мальчишек за локти и насильно потащил наружу. Нежничать он с ними не стал и просто бросил прямо на твердую землю. То ли свежий воздух, то ли холод отрезвил мальчишку. Он поднялся, морщась от боли в спине, отряхнул и без того грязную одежду и только сейчас до конца осознал, где они находятся. Глухая, бесконечная степь раскинулась перед ним, а вокруг не было ни домов, ни намека на море. Хотя море давно исчезло, стоило им только отъехать от Владивостока. Единственное, что царило в этой бескрайней степи, — это гуляющий ветер и измученные люди, в чьих глазах застыл первобытный страх перед пугающей неизвестностью. Люди в фуражках не ушли. Они, как всегда, начали раздавать приказы. Построили выживших в шеренгу и принялись пересчитывать, будто скот. Хёнджин и Феликс молча стояли, держась за руки, ведь держаться больше было не за кого и не за что. Их объединяло одиночество, разом свалившееся на хрупкие детские плечи. — Хван Сыльги, Хван Хёнджин! Мальчик крепче сжал ладонь Феликса. Одно упоминание имени матери заставило сердце сжаться от тоски. Оно еще не оправилось после невидимой пули, пронзившей его насквозь, да и вряд ли когда-нибудь оправится. Такие раны не заживают. Да, время идет, но оно вовсе не лечит. Просто боль становится привычной, будто была с тобой всегда. — Ли Феликс! Хёнджин нахмурился, не понимая, почему они не назвали имена родителей Феликса. Разве они не должны были ехать в другом вагоне? Он посмотрел на приятеля — реакция мальчика была идентичной, но тот молчал, словно воды в рот набрал. Хотя как тут осмелишься что-то сказать? После пересчета некоторые из людей в форме удалились. Переселенцам ничего не объясняли, и им оставалось только ждать — казни или милости, неизвестно. Холод пронизывал до костей, а жалкие лоскутки грязной одежды ничуть не согревали. Как же им справиться с суровым степным ветром? Хёнджин еще раз огляделся, но ничего нового не нашел. Просто бескрайние, пустые просторы, тянущиеся вдаль. Лишь на самом горизонте виднелись слабые очертания могущественных гор. Они напоминали ему надежду, у которой тоже осталось только смутное очертание. И все же у него есть отец. Мальчик слабо, но верил, что папа ждет его и обязательно придет. Вскоре за ними пришли, но это был не отец. Возле шеренги остановились люди в теплой одежде из овчины на лошадях, к которым были прикреплены деревянные телеги. Всадники разговаривали на непонятном языке — он звучал гортанно и непривычно грубо. От этого становилось еще страшнее, ведь было неясно, что они собираются с ними сделать, с добром они пришли или со злом. В первое Хёнджин верил меньше всего — за последнее время он столкнулся с таким количеством жестокости, что сам не заметил, как потерял веру в людей. Любой взрослый мог накричать, пнуть или вовсе избить. Им приказали — уже на знакомом, понятном языке — садиться в телеги. Люди покорно подчинились, вверяя свои судьбы тем, кого видели впервые. Они уже усвоили жестокий урок: за неповиновение легко можно поплатиться. Хорошо, если дело обойдется просто ударами, ведь особо буйных расстреливали прямо на месте. Вот и сейчас конвоиры четко повторили: «Шаг вправо, шаг влево — расстрел». А лишаться жизни никому из них не хотелось. В итоге их привезли в маленькую деревушку, но она сильно отличалась от тех, что раньше видел Хёнджин. Не было ни кирпичных домов, ни улиц, уходящих вверх по холмам. Вместо этого вокруг громоздились серые земляные сооружения с плоскими крышами, а окна в них были такими крошечными, что оставалось непонятным, как свет вообще проникает внутрь. Приезд переселенцев привлек внимание местных: дети выглядывали из дверей и с любопытством рассматривали новоприбывших, будто животных в зоопарке. Хёнджину стало так не по себе от этих взглядов, что захотелось уменьшиться, стать крошечным, только бы укрыться в пожухлой степной траве. Бог будто услышал его мысли. Людей постепенно распределяли по домам, кого-то увозили на телегах неизвестно куда, а Хёнджина с Феликсом будто никто не замечал, пока в самом конце они не остались на площади вдвоем. — А с этими что делать? — мужчина в форме кивнул в сторону детей. — Я их заберу, — высокий и крепкий казах подал голос. Мальчики одновременно посмотрели друг на друга. Хёнджин увидел в глазах Феликса испуг, но сам боялся не меньше. Однако он крепко сжал руку друга, будто показывая: «Я здесь, не бойся». Спорить с мужчиной никто не стал, конвоиры будто даже обрадовались возможности поскорее избавиться от лишних ртов. Мальчики поплелись за здоровяком, чья суровая внешность внушала страх, но бежать все равно было некуда. Его дом ничем не отличался от остальных землянок, а увиденное внутри показалось Хёнджину еще более странным. Здесь не было деревянных полов и привычной мебели. Казалось, землю под ногами просто топтали до тех пор, пока она не стала ровной и гладкой. Хоть какой-то уют создавал узорчатый ковер на полу и аккуратно сложенные в углу одеяла с такими же причудливыми рисунками. Как только они переступили порог, несколько пар глаз уставились на них. Это были дети разных возрастов, но самому старшему из них было примерно на пару лет больше, чем Хёнджину. Тот встретился с новоприбывшими взглядом, и Хёнджин не нашел в этом лице ничего хорошего. Старший мальчик прошептал что-то на своем языке и отвернулся с таким видом, словно смотрел на мусор. — Айжан, у нас теперь новые сыновья, — устрашающий хозяин дома неожиданно теплым голосом обратился к женщине в платке. На вид ей было лет сорок, а вокруг ее глаз собрались добрые мелкие морщинки. Она выглядела приветливой, но доверять хоть кому-то из взрослых Хёнджин пока панически боялся. — У меня есть папа, — ответил Хёнджин, осмелев на миг. Мужчина ничего не ответил, но посмотрел на него долгим взглядом, который было сложно описать. В нем не было злости, но не было и радости. Что-то похожее на глубокое сочувствие, но при этом твердое, мужское. Он повернулся к женщине, которую, судя по всему, звали Айжан, и тихо заговорил на своем языке. Хёнджина до досады злила эта неизвестность. Женщина вдруг схватилась за сердце, а после подошла и ласково погладила мальчишек по головам. Они не поняли ни слова, но разглядели в ее глазах такую искреннюю жалость, поблескивающую от подступивших слез, что все слова стали ненужными. — Минхо, иди затопи баню. Надо помыть мальчишек, — обратилась она к старшему сыну, а потом снова перевела мягкий взгляд на притихших гостей. — Вы голодные? Как вас зовут? Хёнджин не хотел отвечать и собирался упрямо хранить молчание, но Феликс рядом несмело кивнул. Хёнджин тут же наградил его строгим, предостерегающим взглядом. Как можно верить тем, кого видишь впервые? Тем более после всего того ужаса, что случился в поезде. — Я Хёнджин, а это Феликс, — сдерживая дрожь в голосе, произнес он. — Мы не голодны, спасибо. Скоро придет мой папа и заберет нас. Женщина молчала несколько секунд, грустно глядя на него, а после мягко взяла обоих за руки. — Он потом придет. А проголодаетесь вы пока будете ждать. Оба мальчика замерли, не зная, принимать ли эту помощь, но предательски заурчавшие животы выдали их с головой. Айжан негромко рассмеялась и ласково потрепала их по растрепанным волосам. — Сейчас помоетесь, а потом вместе поедим. — Чего вы так с ними церемонитесь, мама? И так еды мало, еще голодных ртов не хватало, — недовольно буркнул из угла Минхо. — Минхо! — Женщина строго прикрикнула на него по-казахски, после чего парень раздраженно удалился, громко хлопнув дверью. Мальчикам стало неудобно вдвойне. Все, что им оставалось, — это покорно ждать, пока приготовится баня, и испуганно переглядываться. Другие дети в доме, в отличие от Минхо, оказались не такими дерзкими: они просто боялись подходить близко, но рассматривали их без всякой злости. — Когда мы пойдем искать моих родителей, Хёнджин? — тихо шепнул на ухо Феликс, едва они остались одни. — Давай подождем, пока придет мой папа, а потом он нам поможет. Здесь мы ничего не знаем. Феликс послушно кивнул. Хёнджин прекрасно понимал, что искать родных Феликса, скорее всего, уже бессмысленно, но говорить страшную правду вслух ему не хотелось. Он сам еще не оправился от потери матери и не желал Феликсу такой же разрушительной боли. Мальчик не знал, когда найдет в себе силы во всем признаться, но твердо решил, что будет тянуть время так долго, как только возможно.