Забытое тепло

***

Солнце еще не коснулось окон их спальни, когда Чимин проснулся первым. Он лежал на груди Чонгука, прижавшись щекой к горячей коже, слушая размеренное биение сердца альфы. Запах мужа — тяжелый, древесный, с нотами мускуса и чего-то терпкого — окутывал его плотным коконом. От этого запаха у Чимина до сих пор сладко ныло внизу живота, даже спустя два года брака. Чонгук спал на спине, раскинув руки, как король на троне. Одеяло сползло до пояса, открывая торс, от которого у Чимина перехватывало дыхание: широкие плечи, рельефные грудные мышцы, темные завитки татуировок, змеящихся по правой руке до самого запястья. Альфа был прекрасен. Опасен. И полностью принадлежал ему. Чимин облизал губы. Медленно, едва касаясь, провел пальцами по кубикам пресса Чонгука. Мышцы под кожей дернулись. — Ты играешь с огнем, омега, — голос Чонгука прозвучал низко, с хрипотцой после сна. Глаза он так и не открыл. — Может, я хочу обжечься, — прошептал Чимин и скользнул выше. Он перекинул ногу через бедра альфы, устраиваясь сверху. Тонкая шелковая пижама, которую Чонгук всегда требовал снимать перед сном, сейчас была единственной преградой между ними. Чимин медленно повел бедрами, вжимаясь в пах мужа, чувствуя, как твердеет под ним горячая плоть. Чонгук открыл глаза. Темные, почти черные, они мгновенно заволоклись поволокой желания. Альфа смотрел на него снизу вверх, и от этого взгляда — голодного, собственнического — у Чимина пересохло во рту. — Чимин, — выдохнул Чонгук. Не вопрос. Предупреждение. — Чонгук, — передразнил омега и, не разрывая зрительного контакта, медленно облизал свои пальцы. Он приподнялся на коленях, стянул с себя пижамные шорты и отбросил их в сторону. Полностью обнаженный, с раскрасневшейся кожей и припухшими губами, Чимин выглядел как ожившая фантазия. Его собственный член уже стоял, истекая смазкой, а между ягодиц предательски сочилась влага — тело омеги реагировало на присутствие альфы мгновенно. — Боже, — выдохнул Чонгук. Его руки сжали бедра Чимина с такой силой, что на нежной коже наверняка останутся синяки. — Ты даже не представляешь, что ты со мной делаешь. — Так покажи мне. Чимин не стал ждать. Он приподнялся, направляя член Чонгука в себя, и медленно, дюйм за дюймом, начал опускаться. Оба застонали одновременно. — Блять... такой узкий... всегда такой тугой, — прорычал Чонгук, запрокидывая голову. Его пальцы впились в бедра омеги, направляя, задавая ритм. Чимин двигался сверху, и это было самое любимое — смотреть, как альфа теряет контроль. Как его челюсть сжимается, как расширяются зрачки, как он начинает дышать ртом, не в силах справиться с ощущениями. — Чонгук... ах... глубоко... так глубоко, — стонал Чимин, ускоряясь. Он скакал на муже с грацией танцора, которой позавидовали бы профессионалы, и с похотью, от которой краснели бы шлюхи. Каждое движение — резкое, точное — заставляло головку члена задевать простату. Искры вспыхивали перед глазами. Смазка текла по бедрам, пачкая простыни. — Посмотри на меня, — приказал Чонгук внезапно охрипшим голосом. Чимин опустил взгляд. Альфа смотрел на него с таким обожанием, с такой щемящей нежностью, что у омеги перехватило горло. Среди грязного секса и животных инстинктов этот взгляд был чище всего на свете. — Я люблю тебя, — сказал Чонгук. Он поймал руку Чимина, переплел пальцы и поднес к губам, целуя костяшки. — Ты мой. Навсегда. Слышишь? — Слышу... ах... — Чимин всхлипнул, чувствуя, как узел внизу живота затягивается до предела. — Я тоже тебя люблю... люблю тебя... Чонгук, я сейчас... — Давай, детка. Кончи для меня. Чонгук перехватил инициативу. Он сжал талию омеги, помогая насаживаться быстрее, глубже. Одно резкое движение бедрами вверх — и Чимин сорвался. Оргазм накрыл его с головой. Перед глазами вспыхнуло белое, из горла вырвался сдавленный крик. Сперма выплеснулась на живот Чонгука, пачкая идеальный пресс. Внутренние мышцы омеги сжались вокруг члена альфы — и этого хватило. Чонгук кончил с рыком, вколачиваясь до упора и изливаясь глубоко внутрь. Его тело напряглось, мышцы вздулись, и на несколько секунд он замер, удерживая Чимина на себе, пока последние капли спермы заполняли омегу. Тишина. Только тяжелое дыхание на двоих. Чимин рухнул на грудь мужа, дрожащий и обессиленный. Сперма вытекала из него, пачкая их обоих, но никому не было дела. Чонгук обнял его — крепко, собственнически, прижимая к себе так, будто боялся, что омега исчезнет. — Мой, — прошептал альфа, утыкаясь носом в макушку Чимина. — Мой омега. — Твой, — эхом отозвался Чимин, закрывая глаза от блаженства. Чонгук поцеловал его в висок. Потом в скулу. Потом в губы — мягко, почти целомудренно, так непохоже на то, что они только что делали. — Я помогу тебе в душе, — сказал альфа, и это был не вопрос. — А потом приготовлю завтрак. И мы весь день проваляемся в постели. Никакой работы. Только ты и я. — Звучит идеально, — улыбнулся Чимин.

В душе Чонгук снова прижал его к мокрой плитке и взял — на этот раз медленно, томительно, растягивая удовольствие. Чимин стонал в стену, царапая кафель, пока горячая вода стекала по их сплетенным телам. Альфа шептал ему на ухо непристойности пополам с признаниями в любви, и к концу водных процедур оба едва стояли на ногах. Когда они наконец спустились на первый этаж особняка, завтрак уже накрыли. Огромная столовая с панорамными окнами была залита утренним солнцем. Чимин в простой домашней рубашке Чонгука, которая доходила ему до середины бедра, босиком прошел к столу. И замер. За столом уже сидели. Госпожа Чон Минджи — мать Чонгука — восседала во главе стола с прямой, как штырь, спиной. Женщина шестидесяти лет, которая выглядела на сорок пять благодаря лучшим хирургам и генетике. Ее волосы были уложены в безупречную прическу, на шее сверкало бриллиантовое колье, а холодные глаза — точь-в-точь как у сына — смотрели на Чимина с плохо скрываемым презрением. Рядом сидел господин Чон Дохён — отец Чонгука. Высокий, седовласый, с усталым лицом человека, который устал от войн. Он коротко кивнул Чимину — нейтрально, почти приветливо — и вернулся к своей газете. — Доброе утро, мама, папа, — Чонгук сжал ладонь Чимина, переплетая пальцы, и потянул омегу к столу. — Неожиданный визит. — Я имею право видеться с единственным сыном, — отчеканила госпожа Чон. Ее взгляд прошелся по Чимину, задержался на рубашке, которая явно была велика, на влажных после душа волосах, на припухших губах. — Особенно когда до меня доходят слухи, что мой сын пропускает совет директоров, чтобы валяться в постели с этой... особой. Чимин сжал челюсти, но промолчал. Ради Чонгука. Всегда ради него. — Мама, — голос Чонгука стал ниже, в нем прорезался металл. — Следи за языком. — Или что? — госпожа Чон изогнула бровь. — Эта дворняжка из семейства Пак расскажет своему папочке, что ее обижают? Чимин медленно выдохнул. Он подошел к столу и сел напротив свекрови, сохраняя идеальную осанку. Два года он терпел. Два года проглатывал оскорбления. — Я не докладываю своей семье, госпожа Чон, — сказал Чимин ровным тоном. — Я порвал с ними, когда выбрал вашего сына. — О да, конечно, — усмехнулась Минджи, отпивая чай. — Бедный омежка отказался от наследства ради любви. Как трогательно. Только вот я не верю ни единому слову. Шпион Пак в моем доме, в постели моего сына — думаешь, я слепая? Думаешь, я не знаю, что ты вытягиваешь из Чонгука информацию? — Достаточно. Чонгук ударил ладонью по столу. Чашки звякнули. Отец опустил газету, но вмешиваться не стал — он давно занял позицию наблюдателя. — Мама, я люблю его, — произнес Чонгук ледяным тоном. — Он мой муж. Мой омега. Ты будешь уважать его, или можешь забыть дорогу в этот дом. Повисла тишина. Госпожа Чон поджала губы, и на секунду Чимину показалось, что она отступит. Но нет. — Любишь? — она отодвинула чашку и встала. Медленно обошла стол, приближаясь к Чимину. Тот напрягся, но не отвел взгляда. — Ты хоть знаешь, что его отец сделал с твоим дедом? Знаешь, сколько денег украли у нашей семьи эти крысы? А этот, — она указала на Чимина пальцем, почти касаясь его лица, — явился сюда, раздвинул ноги перед моим сыном и думает, что он теперь Чон? Чонгук встал между ними, заслоняя Чимина. — Все, разговор окончен. — Ты еще пожалеешь, Чонгук, — прошипела мать, хватая сумочку. — Когда этот омега воткнет тебе нож в спину, вспомни мои слова. Поздно будет. Она развернулась и вышла из столовой, цокая каблуками по мраморному полу. Господин Чон тяжело вздохнул, сложил газету и поднялся. — Чимин, — сказал он, и голос его был усталым, но теплым. — Рад видеть тебя в добром здравии. Не принимай слова жены близко к сердцу. Она... ей нужно время. — Спасибо, отец, — Чимин выдавил слабую улыбку. Господин Чон кивнул и вышел следом за женой. В столовой повисла тишина. Солнце все так же светило в окна, но воздух будто отравили. Чонгук повернулся к Чимину. В его глазах кипела ярость, смешанная с болью. Он взял лицо омеги в ладони и заставил посмотреть на себя. — Прости, — сказал он глухо. — Я знаю, что обещал оградить тебя от этого. — Я сам выбрал, Чонгук, — Чимин накрыл его ладони своими. — Я знал, на что шел, когда влюбился во врага. Твоя мать не заставит меня уйти. — Никто не заставит тебя уйти, — альфа прижался лбом к его лбу, закрывая глаза. — Никто. Я убью любого, кто попытается. Чимин улыбнулся, чувствуя, как отступает холод после слов свекрови. — Пойдем, — сказал он, целуя Чонгука в уголок губ. — Завтрак стынет. А ты обещал мне целый день в постели. Чонгук усмехнулся, и напряжение наконец разбилось. — Я помню, детка. Я все помню. Чонгук не дал ему уйти далеко. Он поймал Чимина за запястье, когда тот потянулся к остывшему кофе, и дернул на себя — мягко, но настойчиво. Омега охнул, теряя равновесие, и упал на колени альфы. Сильные руки тут же обхватили его за талию, прижимая ближе, а горячее дыхание опалило шею. — Куда собрался? — прошептал Чонгук, касаясь губами чувствительного местечка за ухом. — Я не закончил. — Завтрак... Чонгук... — Чимин попытался изобразить сопротивление, но тело предало: он сам прогнулся в спине, подставляясь под ласку. — Остынет же... — К черту завтрак. Чонгук обхватил его лицо ладонями. Большие, горячие, мозолистые от тренировок ладони. Он смотрел на Чимина так, будто видел впервые — и не мог насмотреться. Будто омега был не мужем уже два года, а внезапным чудом, которое альфа боялся потерять. — Три года, — сказал Чонгук тихо. Чимин моргнул: — Что? — Три года наши семьи враждовали до того, как я встретил тебя, — альфа провел большим пальцем по скуле Чимина, очертил линию челюсти, спустился к губам. — Три года войн. Совет директоров кричал, что Пак — это раковая опухоль, которую нужно вырезать. Мать требовала уничтожить вашу корпорацию любой ценой. А отец... отец просто устал и молчал. Чимин затаил дыхание. Чонгук редко говорил о прошлом. — Я ненавидел вашу семью, — продолжал альфа. Его голос звучал глухо, как исповедь. — Ненавидел твое имя. Когда мне докладывали о новых махинациях Пак, я мечтал лично разорить вас до нитки. Думал, что нет ни одного приличного человека с этой фамилией. Он замолчал. В столовой стало так тихо, что было слышно, как тикают старинные часы на каминной полке. — А потом я увидел тебя, — прошептал Чонгук. Чимин почувствовал, как к глазам подступают слезы. — Ты стоял на том благотворительном вечере, в голубом костюме, который сидел на тебе как вторая кожа, — альфа усмехнулся, но взгляд оставался серьезным. — Пак Чимин. Принц вражеской империи. Я должен был возненавидеть тебя с первого взгляда. А я... я забыл, как дышать. — Чонгук... — Ты сломал меня, Чимин. Разрушил все, во что я верил. За одну ночь. За один танец. Я смотрел на тебя и не видел врага. Я видел... тебя. Только тебя. Твой смех, твои глаза, твой запах. Боже, твой запах сводил меня с ума. Чонгук притянул его ближе и поцеловал. Не как утром — жадно, голодно, с рычанием. А иначе. Мягко. Нежно. Так, будто Чимин был хрупким сокровищем, которое страшно сломать. Губы альфы двигались медленно, изучающе, словно пробовали на вкус каждый миллиметр. Чимин всхлипнул в поцелуй, чувствуя, как по щекам все-таки текут слезы. — Когда я узнал, что ты истинный, — прошептал Чонгук, отрываясь на секунду и глядя в мокрые глаза омеги, — я понял, что судьба посмеялась надо мной. Мой истинный — из семьи Пак. Враг моего рода. Человек, которого я должен ненавидеть. Но я ни секунды не сомневался, Чимин. Ни секунды. Я выбрал тебя. И выберу снова. Тысячу раз выберу. — Чонгук... — голос Чимина сорвался. — Я тоже... когда я узнал, кто ты... я испугался. Думал, ты убьешь меня, когда выяснишь фамилию. — Вместо этого я женился на тебе через полгода, — альфа улыбнулся. — И готов был пойти войной на собственную мать, если бы она помешала. — Ты чуть не пошел, — Чимин слабо рассмеялся сквозь слезы. — И пошел бы, — голос Чонгука стал жестче. — Она не имеет права тебя трогать. Ты мой. А я твой. И плевать, кто чей враг. Плевать на три года ненависти и на три поколения войн. Ты — лучшее, что случалось в моей жизни, Чимин. Он снова поцеловал омегу — на этот раз глубже, увереннее. Чимин обхватил его шею руками, прижимаясь всем телом, и ответил с той же страстью. Соль от слез смешалась с поцелуем, но никто не обращал внимания. — Я люблю тебя, — прошептал Чимин между поцелуями. — Больше жизни. Больше наследства. Больше всего на свете. — И я тебя, — выдохнул Чонгук. — Ты мой. Запомни это. Что бы ни случилось. Ты. Мой. Они сидели так, сплетенные в объятиях, пока солнечные лучи ползли по столу, а остывший завтрак так и остался нетронутым. Где-то через час Чонгук нехотя поднялся: — Мне нужно на встречу. Час, не больше. Я быстро. — Обещаешь? — Чимин поймал его за руку. — Обещаю, — альфа наклонился, целуя костяшки его пальцев. — Я вернусь, и мы весь вечер будем только вдвоем. Закажу ту еду, которую ты любишь. Открою вино. И зацелую тебя до смерти. — Звучит как угроза, — улыбнулся Чимин. — Так и есть, — усмехнулся Чонгук, направляясь к выходу. — Жди меня, детка. Чимин смотрел ему вслед, кутаясь в рубашку с запахом альфы, и улыбался. Он не знал, что эта встреча станет для Чонгука роковой.

***

Звонок раздался в 14:37. Чимин запомнил время навсегда. Оно впечаталось в память каленым железом, как и голос секретаря Чонгука — дрожащий, срывающийся: — Господин Пак... авария... трасса №7... господин Чон в тяжелом состоянии... Дальше — как в тумане. Он не помнил, как гнал машину через весь город. Не помнил, как ворвался в больницу, как кричал на охрану, требуя пропустить к мужу. Белые коридоры, запах антисептиков, лица врачей — все слилось в одно размытое пятно. — Чонгук! — он вцепился в руку медсестры. — Где он?! Я его муж! Я имею право! — Господин Пак, — молодой доктор вышел навстречу, и по его лицу Чимин сразу все понял. — Ваш муж жив. Но... травма головы очень серьезная. Мы ввели его в медикаментозную кому. Прогнозы делать рано. Чимин рухнул на колени прямо в коридоре. Следующий месяц стал адом. Месяц спустя. Чимин не спал тридцать один день. Он сидел в частной VIP-палате, сжимая безвольную руку Чонгука, и считал каждый удар монитора. Пик. Пик. Пик. Мерный ритм сердца, которое билось в груди альфы, но никак не хотело возвращать ему сознание. Врачи разводили руками. «Травма головы. Глубокая кома. Мы сделали всё, что могли. Теперь только ждать». И Чимин ждал. Осунувшийся, бледный, с темными кругами под глазами. Он почти не ел, почти не выходил из палаты. Запах Чонгука, когда-то такой родной и обволакивающий, теперь смешивался с больничной стерильностью и вызывал тошноту от тревоги. Но Чимин не уходил. Не мог. Госпожа Чон заходила дважды. В первый раз — сразу после аварии — бросила на омегу уничтожающий взгляд и процедила: «Это ты виноват. Мой сын думал о тебе, когда сел за руль». Во второй раз — на второй неделе — она попыталась выставить охрану, чтобы не пускать Чимина в палату. Не вышло. Чонгук, даже в коме, оставался главой семьи, а в юридических документах единственным, кто имел право принимать решения о его лечении, значился муж. Пак Чимин. Пик. Пик. Пик. — Чонгук, — шептал Чимин, прижимаясь губами к холодным пальцам альфы. — Пожалуйста. Вернись ко мне. Ты обещал. Ты обещал, что мы будем вдвоем весь вечер. Закажешь ту еду. Откроешь вино. Зацелуешь до смерти. Помнишь? Помнишь, что ты мне сказал? Пик. Пик. Пик. — Пожалуйста... На тридцать первый день монитор запищал иначе. Чонгук открыл глаза. Сначала — яркий белый свет, режущий, как скальпель. Потом — тупая боль в висках. Потом — запах. Сладкий, цветочный, с нотами пиона. Запах, который почему-то заставил его сердце дернуться, а желудок — сжаться в спазме отторжения. Он скосил глаза. Рядом с кроватью сидел кто-то. Мужчина. Молодой, светловолосый, с заплаканным лицом и припухшими губами. Симпатичный, наверное. Но что-то в его чертах заставило Чонгука напрячься. Что-то знакомое. Что-то неправильное. — Чонгук! — незнакомец вскочил, потянулся к нему. — Ты очнулся! Слава богу! Врача! Нужно позвать врача! Чонгук перехватил его руку. Грубо. Сильно. До хруста костей. — Кто ты? Чимин замер. Улыбка, только начавшая расцветать на его лице, дрогнула. — Что? Чонгук, это я. Чимин. Твой муж. — Мой... кто? — альфа медленно сел на кровати, не выпуская запястья омеги. Его взгляд скользнул по лицу Чимина, по его шее, по тонким пальцам с обручальным кольцом. И в груди что-то скрутило — не любовью. Ненавистью. Яркой, обжигающей, почти первобытной. Пак. Это лицо. Эти скулы. Эти глаза. — Ты из семьи Пак, — проговорил Чонгук ледяным тоном. — Да, но... Чонгук, я твой муж, мы женаты два года, ты что, не помнишь? — голос Чимина сорвался на панику. — У тебя была авария, ты был в коме месяц, память могла пострадать, но это пройдет! Я твой истинный! Ты любишь меня! Чонгук расхохотался. Холодно. Жестоко. Так, как никогда не смеялся при Чимине. — Истинный? Люблю? — он отшвырнул руку омеги, и Чимин отшатнулся. — Ты серьезно думаешь, что я мог полюбить крысу из семьи Пак? Того, кто уничтожал мою семью десятилетиями? — Чонгук, пожалуйста, послушай... — Нет, это ты послушай, — альфа скинул одеяло и встал с кровати. Пошатнулся — месяц без движения давал о себе знать — но устоял. Навис над Чимином. Тот инстинктивно отступил к стене. — Я не знаю, что ты мне подсыпал и как ты залез в мою постель. Но я знаю одно: ты — враг. И если ты сейчас же не исчезнешь, я за себя не ручаюсь. — У нас метки... — прошептал Чимин, дрожащими пальцами оттягивая ворот рубашки. — Посмотри. Ты пометил меня. Я твой. Чонгук посмотрел. На нежной коже омеги, у основания шеи, красовался четкий след укуса — затянувшийся, но все еще заметный. Метка истинной пары. Его метка. Что-то внутри альфы дернулось. Где-то глубоко, под слоями ненависти и путающихся воспоминаний, его волк заскулил. Потянулся к этому запаху. К этому омеге. Но Чонгук подавил это чувство. Жестоко. Без колебаний. — Значит, я пометил врага, — сказал он, и каждое слово падало как удар хлыста. — Ошибка, которую я исправлю. Метку можно свести. Развод можно оформить. А ты... ты можешь убираться к своей семейке и передать им, что я приду за ними. За всеми. Чимин не плакал. Он просто смотрел на мужа — на человека, который еще месяц назад целовал его, шептал признания, обещал убить любого, кто тронет. И видел пустоту. Ледяную, непробиваемую стену. — Ты не помнишь... — прошептал омега. — Ты правда не помнишь... — Я помню достаточно, — отрезал Чонгук. — Я помню, кто я. Я помню, кто вы. Пошел вон. Госпожа Чон появилась в палате через десять минут. Чимин к тому времени стоял в коридоре, прижавшись лбом к холодной стене, и пытался не развалиться на куски. Она прошла мимо него, даже не взглянув. Только уголки ее губ дернулись вверх — едва заметно, почти незаметно. Но Чимин заметил. Он всегда замечал. Через дверь палаты доносились приглушенные голоса. Мать и сын говорили о чем-то. Потом Чонгук рассмеялся — тем же холодным смехом, что и пять минут назад. Потом госпожа Чон сказала громче, явно чтобы слышал Чимин: — Наконец-то ты пришел в себя, сынок. Я говорила тебе, что этот омега — ядовитая змея. Хорошо, что ты все забыл. Так даже лучше. Не придется страдать из-за предательства. — Документы на развод, — голос Чонгука звучал уверенно. — Подготовь сегодня же. Я хочу покончить с этим немедленно. Чимин сполз по стене вниз и закрыл лицо руками. Когда его нашли люди отца, он все еще сидел на полу больничного коридора. Двое телохранителей в черных костюмах. За ними — господин Пак. Отец, которого Чимин не видел два года. Высокий, седой, с тем же острым взглядом, что и у сына. — Чимин. Омега поднял голову. Глаза красные, губы искусаны, лицо — маска опустошения. — Папа... Господин Пак опустился перед ним на корточки. Никогда — никогда за всю жизнь — Чимин не видел в его глазах ничего, кроме холода. Но сейчас там мелькнуло что-то похожее на жалость. — Твоя мать была права, — сказал он тихо. — Нельзя было отпускать тебя к этим людям. Они не способны на верность. Только на ненависть. — Он не помнит... — прошептал Чимин. — У него амнезия... это не он... — Это его мать, — перебил господин Пак жестко. — Она годами травила его против нас. А теперь, когда его память чиста, она зальет туда новый яд. И ты станешь первой жертвой. Поехали домой, сын. Тебя ждут. Твоя семья ждет. Чимин посмотрел на дверь палаты. Белую. Закрытую. За ней был его муж. Его альфа. Его истинный, который только что приказал свести метку. — Я хочу увидеть его еще раз, — сказал он глухо. — Чимин... — Один раз. Пожалуйста. Дверь открылась без стука. Чонгук стоял у окна — уже переодетый в домашнюю одежду, которую привезла мать. Госпожа Чон сидела в кресле с торжествующим видом. При появлении Чимина она улыбнулась — открыто, хищно, наслаждаясь моментом. — Я же сказал — вон, — процедил Чонгук, не оборачиваясь. — Я хочу, чтобы ты посмотрел на это, — голос Чимина звучал глухо, но ровно. Он расстегнул рубашку и обнажил шею. — Это твоя метка. Ты поставил ее в нашу брачную ночь. Ты сказал, что теперь я навсегда твой. Чонгук обернулся. Его взгляд упал на след укуса, и что-то в груди снова дернулось. Волк внутри завыл. Забился. Захотел прикоснуться. Вдохнуть. Обнять. Но альфа сжал кулаки. Он подошел к Чимину в два шага. Схватил за ворот рубашки и рванул ткань в сторону, обнажая собственную шею. На загорелой коже, у основания шеи, красовалась такая же метка. Ответная. Чимин пометил его в ответ — редчайший случай, когда омега оставляет знак на альфе. Знак полного, абсолютного равенства. Доверия. Любви. Чонгук смотрел на свое отражение в глазах Чимина и видел там ужас. Потому что его собственные глаза были пусты. — Это, — сказал он, касаясь метки на своей шее, — страшный сон. Не больше. Ты и я? Смешно. — Чонгук... — Я сотру ее. В ближайшее время. И тебя из своей жизни — тоже. Чимин покачнулся. Ему казалось, что его ударили. Не в лицо. В самое сердце. Метка истинного не стирается бесследно — это боль, сравнимая с отрыванием части души. И Чонгук знал это. Даже с амнезией знал. И все равно говорил эти слова. — Что ж, — голос госпожи Чон разрезал тишину. — Кажется, разговор окончен. Передай своему отцу, что бумаги о разводе придут завтра. И чтобы никто из Пак больше не смел приближаться к моему сыну. — Идем, Чимин. Господин Пак стоял в дверях. Он не вмешивался в разговор, но его взгляд, обращенный к Чонгуку, был чернее бездны. Он протянул сыну руку. Чимин посмотрел на Чонгука. Последний раз. В глазах альфы не было ничего. Только холод. Только ненависть. Только чужой человек в теле любимого. Он взял отца за руку. И ушел. Дверь закрылась. Чонгук стоял посреди палаты и смотрел на нее. В груди что-то горело. Под ложечкой сосало. Волк внутри метался и выл, царапая ребра изнутри. Догони. Верни. Это твое. ТВОЕ. — Ты правильно сделал, сынок, — госпожа Чон встала и погладила его по плечу. — Эта тварь наконец получила по заслугам. — Да, — сказал Чонгук, не отрывая взгляда от двери. — Наверное. Но его рука сама потянулась к метке на шее. Пальцы коснулись затянувшейся раны. И на секунду — всего на одну секунду — ему показалось, что он чувствует запах пионов.

***

Автомобиль отца подъехал к воротам поместья Пак глубокой ночью. Чугунные створки, увитые плющом, разъехались бесшумно, пропуская кортеж на территорию родового гнезда. Чимин не был здесь два года. Два года свободы. Два года любви. Теперь всё закончилось. Особняк Пак был старше особняка Чонов на два столетия. Фамильное поместье в традиционном корейском стиле, смешанном с европейской роскошью, занимало несколько гектаров. Идеально подстриженные сады, фонтаны, мраморные ступени. Дом, похожий на музей. Или на тюрьму. Когда Чимин вышел из машины, мать уже стояла на крыльце. Госпожа Пак Джиён — высокая, стройная, в шелковом халате до пят — ждала их с того самого момента, как телохранители отца сообщили, что они едут. Она бросилась к сыну, не добежала — остановилась на полпути, вглядываясь в его лицо. В красные, опухшие от слёз глаза. В искусанные до крови губы. В разорванный ворот рубашки, открывающий чужую метку. И её лицо сломалось. — Чимин... — прошептала она, и голос, всегда стальной, всегда командный, дал трещину. — Что этот ублюдок с тобой сделал? — Мама, всё в порядке, я... — Нет! — она схватила его за плечи, встряхнула. — Не смей! Не смей говорить, что всё в порядке! Ты не спал месяц! Ты сидел у его постели, пока он лежал в коме! Ты молился на него! А он... он... Слёзы потекли по её щекам. Впервые за многие годы Чимин видел мать плачущей. Всегда холодная, всегда собранная, всегда готовая к войне — она плакала сейчас, на крыльце собственного дома, и не пыталась это скрыть. — Мы были правы, — выдохнула она, и в её голосе звенела ярость пополам с болью. — Твой отец был прав! Я была права! Мы говорили тебе — не ходи к ним! Мы говорили — Чоны уничтожат тебя! Чоны — грязные, мстительные твари, они не способны любить! Их кровь — отрава! — Мама, пожалуйста... — Два года! — госпожа Пак отпустила плечи сына и отступила на шаг. Грудь её вздымалась, голос срывался на крик. — Два года ты жил с врагом! Я не спала ночами, думая, что они сделают с тобой! А теперь этот... этот... — она задохнулась, не в силах подобрать слово. — Чон Чонгук — скотина, — закончил отец, выходя из машины. Его голос звучал глухо и смертоносно. — Конченый ублюдок. Он вышвырнул нашего сына из больницы, как мусор. — Не надо, — прошептал Чимин. Родители замерли. — Не надо так о нём, — повторил омега, и голос его дрогнул. — Вы не понимаете. У него амнезия. Он не помнит. Он ударился головой, он не помнит меня, не помнит нас... Это не он. Не тот Чонгук, которого я люблю. Госпожа Пак смотрела на сына с таким выражением лица, будто он говорил на чужом языке. — Чимин, — сказала она медленно, как ребёнку. — Он отказался от тебя. Он приказал свести метку. Он назвал тебя врагом и выгнал. — Потому что не помнит! — Не важно! — мать топнула ногой, и эхо разнеслось по мраморному холлу. — Не важно, помнит он или нет! Важно то, что он сделал! Он унизил тебя! Растоптал! Посмотрел на твою метку и сказал, что это ошибка! Ты хоть слышишь себя? Ты защищаешь человека, который уничтожил тебя! Чимин закрыл глаза. Слёзы текли из-под ресниц, и он ничего не мог с этим сделать. — Я люблю его, мама. Я знаю, ты не понимаешь. Но я люблю его. Он мой истинный. Он... он единственный, кто у меня есть. — Был, — отрезал отец. — Он у тебя был. Повисла тишина. Тяжёлая. Давящая. Мать вытерла слёзы, взяла себя в руки, и её лицо снова стало маской — холодной, аристократической, безупречной. — Он подписал документы, Чимин. Омега открыл глаза. — Что? — Сегодня в полночь, — госпожа Пак достала из кармана халата сложенный лист бумаги. Фирменный бланк корпорации Чон. Юридически заверенный. С мокрой печатью. — Курьер доставил, пока вы ехали. Чон Чонгук подписал заявление о расторжении брака. В одностороннем порядке. Причина — «непреодолимая вражда семей, отсутствие добровольного согласия на союз». Он утверждает, что ты женился на нём обманом. Чимин выхватил бумагу из рук матери. Пробежал глазами. Подпись Чонгука — размашистая, уверенная, точно такая же, как на их брачном свидетельстве. Только там она была рядом с его собственной. А здесь — одна. — Нет... нет, он бы не стал... Он же не помнит, он не мог... — Мог, — мать забрала бумагу обратно. — И сделал. Его мать, эта змея Минджи, наверняка уже празднует. Они поимели нас, Чимин. Поимели тебя. И ты знаешь, что будет дальше? Чимин молчал. — Теперь они придут за нами, — голос госпожи Пак стал ниже, опаснее. — Чонгук без памяти — это Чонгук, каким его воспитали. Машина для мести. Холодный, расчётливый убийца, которого готовили уничтожать нашу семью. Те два года, что он любил тебя, были аномалией. Сейчас система перезагрузилась. И он вернётся. За бизнесом. За активами. За всем, что мы строили поколениями. — Но я... — Ты — его главная цель, — мать посмотрела сыну прямо в глаза. — Потому что, пока ты жив, ты — напоминание о том, что он когда-то был слаб. А такие, как Чонгук, ненавидят напоминания о слабости. Они их уничтожают. Чимин покачнулся. Отец подхватил его под локоть, не дав упасть. — Хватит на сегодня, — сказал господин Пак, обращаясь к жене. — Ему нужно отдохнуть. — Ему нужно прийти в себя, — отрезала мать. — Завтра соберём совет. Мы должны быть готовы к удару. Она развернулась и пошла в дом, но на полпути остановилась. Оглянулась на сына — маленького, сломленного, дрожащего в отцовских руках. И на секунду маска треснула снова. — Я не позволю им уничтожить тебя, Чимин, — сказала она тихо. — Ты мой сын. Мой единственный сын. И если этот ублюдок Чон думает, что может просто выбросить тебя, как использованную вещь... он сильно ошибается. Я заставлю его пожалеть. За всё. За каждую слезу. За каждую секунду твоей боли. Она ушла. Каблуки простучали по мрамору и стихли. Чимин остался стоять в холле, сжимая в руках копию заявления о разводе. Буквы расплывались перед глазами. — Пойдём, сын, — отец обнял его за плечи. — Я провожу тебя в твою комнату. — Я не хочу в свою комнату, — прошептал Чимин. — Я хочу домой. К Чонгуку. — Чимин... — Я знаю, пап. Знаю. Но я всё равно хочу. Отец ничего не ответил. Только крепче прижал сына к себе и повёл вверх по лестнице. А где-то через весь город, в особняке Чонов, Чонгук стоял у окна своей спальни и смотрел на ночное небо. Документы о разводе были подписаны. Мать ушла. В доме стало тихо. Он коснулся метки на шее. Снова. Запах пионов. Смех. Чьи-то губы на его груди. «Я люблю тебя. Больше жизни. Больше наследства». Чонгук тряхнул головой, отгоняя видения. — Это был обман, — сказал он пустой комнате. — Всего лишь обман. Но волк внутри выл.

***

Месяц. Тридцать один день с того момента, как Чонгук открыл глаза и посмотрел на него как на врага. Тридцать один день Чимин боролся. Каждое утро он просыпался в своей старой комнате в особняке Пак, смотрел на обручальное кольцо, которое так и не снял, и говорил себе: сегодня. Сегодня он вспомнит. Сегодня он посмотрит на меня иначе. Каждое утро он ошибался. День третий. Чимин стоял у входа в главный офис «Jeon Tech Industries» с контейнером домашней еды в руках. Охрана не пропускала — новый приказ главы корпорации, — но он ждал. Три часа под моросящим дождем, пока из стеклянных дверей не вышел Чонгук в окружении телохранителей. — Чонгук! Альфа замер. Медленно обернулся. Его взгляд скользнул по Чимину — мокрому, дрожащему, с дурацким контейнером в руках — и наполнился брезгливостью. — Опять ты. — Я принес твое любимое, — Чимин шагнул ближе, и охрана тут же сомкнула ряды. — Ттокпокки с сыром, помнишь? Ты всегда просил приготовить, когда у тебя был тяжелый день. Говорил, что только у меня получается как надо. Он протянул контейнер. Чонгук посмотрел на него как на ядовитую змею. — Ты серьезно думаешь, что я буду есть что-то, что принес Пак? — Это просто еда, Чонгук... — Это «просто еда» от человека, чья семья десятилетиями травила мою, — альфа подошел вплотную, нависая над омегой. Чимин не отступил, хотя колени дрожали. — Убери это. И себя — тоже. — Я не уйду. Я твой муж. — Ты никто. Чонгук выбил контейнер из его рук. Пластик треснул об асфальт, оранжевый соус растекся по луже. Охрана загоготала. — В следующий раз, когда придешь, — сказал альфа, не оборачиваясь, — я прикажу вышвырнуть тебя силой. День одиннадцатый. Чимин пришел с планшетом. Он подготовил презентацию. Видео, фотографии, отрывки переписок. Их совместная жизнь, упакованная в гигабайты памяти. Его пропустили в приемную только потому, что господин Чон-старший случайно оказался в здании и отдал распоряжение. Чимин ждал четыре часа. Когда Чонгук наконец вышел, вид у него был такой, будто он проглотил гвоздь. — Что на этот раз? — Просто посмотри, — Чимин включил планшет. На экране вспыхнуло их первое совместное фото. Смешное, с новогодней вечеринки. Чонгук в дурацком колпаке, Чимин у него на коленях, оба пьяные и счастливые. — Вот, смотри. Это наш первый Новый год вместе. Ты тогда сказал, что впервые чувствуешь себя дома. Помнишь? Чонгук смотрел на экран. Его лицо не дрогнуло. — Дальше. Чимин пролистнул. Видео. Их свадьба — тайная, скромная, только они двое и регистратор в ночном Сеуле. — Вот наша клятва. Ты сказал: «Чимин, я выбираю тебя. Несмотря ни на что. Ты — мой мир». Тишина. — Еще дальше. Видео с моря. Прошлое лето. Чимин бежит по кромке прибоя, смеется, а Чонгук снимает его на телефон и комментирует: «Смотрите, самый красивый омега в мире. И он мой. Только мой». Чонгук выключил планшет. Резко. Почти швырнул его обратно Чимину. — Это ничего не доказывает, — сказал он ледяным тоном. — Фотошоп. Видеомонтаж. Подделка. У вашей семьи полно специалистов по лжи. — Чонгук, это всё настоящее! Как ты можешь... — Настоящее то, что ты — Пак, — перебил альфа. — Настоящее то, что твоя семья обокрала моего деда. Настоящее то, что ты спишь с врагом и называешь это любовью. А всё остальное — пыль. Он развернулся и ушел. Чимин остался в пустой приемной, сжимая планшет с их общей жизнью, которая теперь ничего не стоила. День двадцатый. — Ты когда-нибудь устанешь? Чонгук даже не поднял головы от документов. Чимин стоял перед его столом — на этот раз без еды, без планшета, только с отчаянием в глазах. Ему удалось прорваться через охрану, пока альфа был на совещании, и теперь он ждал его в кабинете. — Пак работает без устали, да? — Чонгук отложил ручку и откинулся в кресле. Его взгляд был почти ленивым. Почти скучающим. — Что на этот раз? Альбом с нашими «счастливыми моментами»? Прядь моих волос? Может, ты принес свою подушку и хочешь показать, как мы спали в обнимку? — Почему ты так жесток? — прошептал Чимин. — Потому что ты не понимаешь слова «нет». Ты приходишь снова и снова, как попрошайка, и думаешь, что я куплюсь на этот цирк. Но я смотрю на тебя и вижу только одно: отчаяние шпиона, который боится провалить задание. — Я не шпион! Я твой муж! — Бывший, — Чонгук подвинул к нему папку. — Документы о разводе подписаны. Ты — никто. Просто Пак, который почему-то думает, что его унижения что-то изменят. Чимин посмотрел на папку и не двинулся с места. — Я не согласен на развод. Я его не подпишу. — Подпишешь. — Никогда. Чонгук встал. Медленно, как хищник перед броском. Обошел стол и остановился в шаге от омеги. Чимин почувствовал запах альфы — тот же, что и раньше. Древесный, мускусный, родной. Но теперь он нес угрозу. — Ты правда хочешь играть в эти игры? — голос Чонгука стал ниже. — Я могу сделать твою жизнь невыносимой. У тебя есть бизнес? Я раздавлю его. Репутация? Я уничтожу ее. Семья? Я сотру Пак с лица земли. И всё из-за того, что один упрямый омега не понимает, когда его вышвырнули. — Ты не сделаешь этого. — Проверь. Их взгляды встретились. Чимин искал в глазах альфы хоть что-то. Искру. Тень. Намек на того человека, который шептал ему «люблю» каждую ночь. Ничего. — Ты все еще носишь метку, — сказал Чимин тихо. — Если я тебе так противен, почему ты ее не свел? Чонгук дернулся. Едва заметно. Но Чимин заметил. — Не твое дело. — Мое. Это моя метка. Я поставил ее тебе. И ты не можешь от нее избавиться, да? Что-то держит. Что-то внутри. — Заткнись. — Твой волк помнит, Чонгук. Ты можешь ненавидеть меня разумом, но твое тело... Чонгук схватил его за горло. Не сильно — ровно настолько, чтобы перекрыть дыхание. Чимин захрипел, вцепившись в его запястье, но альфа держал крепко. Его глаза горели. Ненавистью. Яростью. И чем-то еще — темным, голодным, спрятанным глубоко под слоями лжи. — Никогда, — прошипел Чонгук, приблизив лицо почти вплотную, — никогда не говори о моем волке. Ты понял? Чимин не мог ответить. Перед глазами плыли круги. — Ты чужой, — продолжал альфа. — Ты ошибка. Ты — бракованный омега, который за два года не смог родить мне наследника. Какой от тебя толк? Он отпустил. Чимин упал на колени, хватая ртом воздух. Слезы душили его, но он не плакал. Просто не мог. — Убирайся, — сказал Чонгук, возвращаясь к столу. — И если я увижу тебя снова, охрана выведет тебя наружу. В прямом смысле. День тридцать первый. Чимин пришел в последний раз. Он знал, что это конец — чувствовал нутром. Он стоял в приемной с маленькой коробочкой в руках. Внутри лежал кулон — половинка сердца, вторая половинка была у Чонгука. Подарок на первую годовщину. Но сегодня в приемной его ждали не только охранники. — Чимин-щи? Он обернулся. Лиса. Лиса Манобан — высокая, эффектная альфа-женщина, модель и, как говорили когда-то, «близкая подруга» Чонгука до их брака. Она стояла, облокотившись на стойку ресепшена, и улыбалась. Как змея, заметившая мышь. — Что ты здесь делаешь? — голос Чимина дрогнул. — Жду Чонгука. У нас ужин, — она повела плечами. — Мы, знаешь ли, возобновили общение. После того как он наконец избавился от... хлама. Чимин сжал коробочку в руках. — Не смотри на меня так, — Лиса рассмеялась. — Ты правда думал, что это навсегда? Чонгук и я были вместе до тебя. Мы знаем друг друга годами. А ты... ты был просто эпизодом. Ошибкой на два года. — Ты ничего не знаешь о нас. — Я знаю главное, — Лиса наклонилась ближе. — Ты не смог дать ему ребенка. Два года — и ничего. Пустой. Бракованный омега, который даже забеременеть не способен. Знаешь, что Чонгук сказал мне об этом? Чимин молчал. Он знал, что не стоит слушать. Но не мог пошевелиться. — Он сказал: «Наверное, это к лучшему. Ребенок от Пака — это проклятие. Я бы не смог его любить». Коробочка выпала из рук Чимина. Крышка открылась, половинка сердца покатилась по полу. — Ой, какая прелесть, — Лиса подняла кулон. — Это то, что он тебе подарил? Мило. Выбросить? Дверь кабинета открылась. Чонгук вышел — свежий, в идеально сидящем костюме, готовый к выходу. Его взгляд скользнул по Чимину, по коробочке на полу, по Лисе с кулоном в руках. Ни один мускул не дрогнул. — Ты опять здесь, — сказал он устало. — Я предупреждал. — Чонгук, — Лиса подплыла к нему и взяла под руку. — Твой бывший никак не угомонится. Пытался показать мне какие-то безделушки. Говорит, ты его любишь. Представляешь? Альфа посмотрел на Чимина. Долго. Холодно. — Это было ошибкой, — сказал он. — Два года, которые я не помню и не хочу помнить. Ты — чужой омега из вражеской семьи. Бракованный, пустой, бесполезный. Документы подписаны. Развод оформлен. Мы не знакомы. — Я не подписал, — прошептал Чимин. — Я не дам развод. — Дашь. Чонгук подошел к нему. Взял за подбородок, заставляя поднять голову и посмотреть в глаза. Его пальцы были ледяными. Чужими. — Ты подпишешь, — сказал он раздельно. — Или я заставлю тебя так, что ты пожалеешь, что вообще родился. Я уничтожу всё, что тебе дорого. Твою семью. Твой бизнес. Твою жизнь. Ты понял меня, Пак? Чимин смотрел в эти глаза — когда-то самые родные, самые теплые — и впервые за месяц ему стало по-настоящему страшно. Не за себя. За то, кем стал Чонгук. За то, что от его альфы не осталось ничего. — Ты... ты правда это сделаешь? — прошептал он. — Проверь. Чонгук отпустил его. Чимин пошатнулся. Лиса рассмеялась, прижимаясь к альфе. — Пойдем, милый. У нас столик через полчаса. Они ушли. Чимин остался в пустой приемной, на полу, среди осколков их прошлого. Охрана вежливо, но настойчиво вывела его из здания. В этот вечер он вернулся в особняк Пак, поднялся в свою комнату и впервые за месяц не стал строить планов на завтра. Он просто сел на кровать, достал копию заявления о разводе и посмотрел на пустую графу, где должна была стоять его подпись. — Я не согласен, — прошептал он в пустоту. — Я никогда не соглашусь. Но страх уже поселился в его сердце. Впервые за всё время.

***

Три недели. Двадцать один день Чимин не появлялся в офисе «Jeon Tech Industries». Двадцать один день Чонгук работал без выходных, зарываясь в документы, чтобы не думать. Чтобы не чувствовать. Чтобы не вспоминать. Не помогало. Каждую ночь ему снился один и тот же сон. Белый песок. Волны, лижущие босые ноги. И смех — чистый, переливчатый, как серебряные колокольчики. Чей-то смех. Чей-то голос: «Чонгук, догоняй! Ты вечно отстаешь!» Он просыпался в холодном поту и смотрел на пустую половину кровати. Простыни пахли кондиционером для белья. Никаких пионов. Никакого тепла. — Это просто сны, — говорил он себе каждое утро. — Просто обрывки фантазий. Волк внутри выл, не соглашаясь. Был вторник, когда Чимин пришел снова. Чонгук сидел в кабинете с матерью — обсуждали слияние дочерних компаний. Госпожа Чон, как всегда, излучала триумф. После развода она расцвела, будто скинула десять лет. Теперь она почти каждый день навещала сына в офисе, контролировала каждый его шаг и мягко, как опытный кукловод, направляла его ненависть в нужное русло. — Господин Чон, — в дверь заглянула секретарша. Голос у нее был напряженный. — К вам... посетитель. Снова. Чонгук отложил ручку. Мать напряглась. — Кто? — Пак Чимин, господин. Госпожа Чон фыркнула: — Опять? Сколько можно? Вызови охрану, пусть вышвырнут. — Подожди, — Чонгук поднял руку. Что-то внутри него — не разум, нет, что-то глубже — требовало увидеть омегу. Он не хотел признаваться себе в этом, но три недели без вестей от Чимина напрягали сильнее, чем ежедневные визиты. — Пусть войдет. — Чонгук! — Я сказал — пусть войдет. Чимин вошел. И Чонгук едва сдержал удивление. Он ожидал увидеть прежнего Чимина — заплаканного, с контейнером еды или планшетом, полного отчаянной надежды. Но перед ним стоял другой человек. Все такой же красивый, но более бледный. Одетый строже, дороже. Никакой еды, никаких подарков. Только папка в руках и взгляд — уставший, но все еще не сломленный. — Добрый день, — сказал Чимин ровно. — Я пришел обсудить условия развода. Госпожа Чон изогнула бровь. Чонгук откинулся в кресле, скрестив руки на груди. — Наконец-то решил сдаться? — в голосе альфы проскользнуло что-то похожее на... разочарование? Нет. Просто усталость. — Я не сдаюсь, — Чимин положил папку на стол. — Но я хочу понять, чего ты добиваешься. Ты хочешь развода — хорошо. Давай обсудим цивилизованно. Без криков. Без угроз. — Цивилизованно? — госпожа Чон расхохоталась. — После того, что твоя семья сделала с нами? После того, как ты обманом залез в постель к моему сыну? — Я не обманывал, — Чимин даже не посмотрел на нее. Он смотрел только на Чонгука. — И я все еще твой муж. По закону. Пока я не подпишу документы, мы семья. — Ты не семья, — отрезал Чонгук. — Ты — ошибка. Я уже говорил. — Да. Говорил. Повисла пауза. Чимин стоял, выпрямив спину, и в его глазах было что-то, чего Чонгук раньше не замечал. Сталь. Та самая сталь, которую воспитывали в Паках поколениями. — Три недели, — сказал вдруг Чонгук, и его губы дернулись в горькой усмешке. — Три недели тебя не было. Я думал, ты наконец понял. А ты все еще здесь. Ты что, правда не умеешь сдаваться? — Нет, — ответил Чимин. — Я не умею сдаваться, когда дело касается тебя. Госпожа Чон подалась вперед. Ее глаза хищно блеснули. — Знаешь, что я думаю? — сказала она вкрадчиво. — Я думаю, ты специально не беременел. Чимин замер. — Два года, — продолжала она, поднимаясь с кресла и обходя стол. — Два года брака, и ни одной беременности. У истинной пары, у которой совместимость почти стопроцентная. Как такое возможно, Чимин? Омега, который не может зачать от своего альфы? — Я... — Чимин сглотнул. — Я просто не был готов. Мы оба не были готовы. Чонгук говорил, что хочет подождать... — Ложь! — госпожа Чон хлопнула ладонью по столу. — Ты пил противозачаточные. Я уверена. Ты планировал уничтожить нашу семью изнутри, а ребенок помешал бы тебе. Да, Чонгук? Разве не логично? Она повернулась к сыну, ища поддержки. Чонгук молчал, но его взгляд, направленный на Чимина, становился все темнее. — Я не пил противозачаточные, — голос Чимина дрогнул. — Я просто... я просто хотел сначала наладить отношения с твоей семьей. Ты ненавидела меня. Твой отец был нейтрален. Я боялся, что если появится ребенок, ты сделаешь все, чтобы забрать его у меня. Я боялся, Чонгук. Мы говорили об этом. Мы вместе решили подождать. — Я не помню, — отрезал альфа. — Но это правда! — Твоя правда ничего не стоит. Чонгук встал. Обошел стол и остановился перед Чимином. Между ними было расстояние вытянутой руки — и пропасть длиной в три месяца. — Но даже если бы ты был беременен, — сказал альфа тихо, почти ласково, — я бы заставил тебя сделать аборт. Чимин побледнел. Вся кровь отхлынула от его лица. Он покачнулся, будто от удара. — Что... что ты сказал? — Ты слышал, — Чонгук смотрел на него сверху вниз, и в его глазах не было ничего. Только лед. Только чужая, незнакомая жестокость. — Ребенок от Пака — это проклятие. Я бы никогда не позволил твоей крови смешаться с моей. Я бы лично отвез тебя в клинику. И лично проследил, чтобы всё прошло... чисто. Чимин отступил на шаг. Его губы дрожали. Он смотрел на Чонгука так, будто видел его впервые. Будто только сейчас осознал, что прежнего альфы больше нет. — Ты... ты не мог бы... — прошептал он. — Даже с амнезией... ты не мог бы сказать такое... Ты любил детей. Ты говорил, что хочешь троих. Что наш ребенок будет самым красивым. Самым любимым. Ты говорил... — Я говорил много вещей, которых не помню. — Чонгук... — Хватит, — альфа поднял руку, обрывая его. — Хватит этих игр. Ты хотел обсудить развод — давай обсудим. Но сначала я покажу тебе кое-что. Он потянулся к вороту своей рубашки. Медленно расстегнул верхние пуговицы. Отвел ткань в сторону. Шея Чонгука была забинтована. Плотный белый бинт обхватывал горло, закрывая то самое место, где когда-то красовалась метка Чимина. Омега перестал дышать. — Нет... — выдохнул он. — Ты не... ты не мог... — Я стер ее, — сказал Чонгук ровно. — Вчера. Процедура неприятная, но терпимая. Метки больше нет. Мы больше не связаны. Чимин смотрел на бинты. На белую ткань, под которой — как он думал — больше не было его следа. Его запаха. Его принадлежности. Слезы навернулись на глаза — впервые за всё это время. Не те слезы, что он сдерживал в больнице. Не те, что прятал дома. Настоящие. Горькие. Разрушительные. — Как ты мог... — прошептал он. — Это же... это же была часть тебя. Часть нас. Ты сказал... ты сказал, что это навсегда... — Ничего не вечно, Пак. — Не называй меня так! — крик Чимина разорвал тишину кабинета. Слезы текли по его щекам, плечи тряслись, голос срывался. — Я твой муж! Я твой истинный! Я человек, которого ты любил! Как ты можешь стоять там с перевязанной шеей и говорить, что это ничего не значило?! Чонгук молчал. Его лицо оставалось каменным. Но внутри что-то дрогнуло. Что-то, спрятанное глубоко-глубоко, там, куда не добиралась амнезия. Запах соли и пионов. Запах слез его омеги. Утешь. Обними. Это твое. ТВОЕ. Волк выл. Рвал ребра изнутри. Чонгук сжал кулаки так, что ногти впились в ладони. — Ты пожалеешь, — сказал Чимин, вытирая слезы. Голос его дрожал, но в нем появилось что-то новое. Что-то опасное. — Когда память вернется, ты пожалеешь о каждом слове. О каждом поступке. Ты посмотришь на этот шрам и поймешь, что отрезал часть себя. И будет поздно. — Я Чон Чонгук, — ответил альфа, глядя ему прямо в глаза. — Я ни о чем не жалею. Никогда не жалел. И не начну сейчас. Чимин смотрел на него долго. Очень долго. А потом развернулся и пошел к двери. У порога остановился. Не обернулся. — Когда-нибудь, — сказал он тихо, — ты проснешься среди ночи и поймешь, что потерял. И меня рядом не будет. Запомни этот момент, Чонгук. Запомни, как ты стоял и смотрел, как я ухожу. Потому что второго шанса не будет. Дверь закрылась. В кабинете повисла тишина. Госпожа Чон торжествующе улыбнулась и положила руку на плечо сына: — Ты молодец. Наконец-то эта истерика закончилась. Теперь мы сможем заняться делом. — Да, — сказал Чонгук. — Закончилась. Он подошел к окну. Внизу, у выхода из здания, маленькая фигурка Чимина садилась в черный автомобиль. Омега больше не плакал. Его плечи были расправлены, спина — прямая. Он не оглянулся. Чонгук смотрел на машину, пока та не скрылась за поворотом. Потом поднял руку и коснулся бинтов на шее. Под ними метка все еще была. Он не смог. Лег на кушетку в клинике, посмотрел на лазер, готовый выжечь след Чимина из его жизни — и не смог. Вскочил, оделся и ушел, придумав для матери историю об успешной процедуре. Бинты были фальшивкой. Метка осталась. Почему? Он сам не знал. Просто когда врач поднес аппарат к его шее, волк внутри взвыл с такой болью, что Чонгук чуть не потерял сознание. Не трогай. Это наше. Это ЕГО. — Я ни о чем не жалею, — прошептал он своему отражению в стекле. Отражение ничего не ответило. Но где-то в груди, под слоями лжи и ненависти, что-то болезненно сжалось.

***

Неделя. Семь дней Чимин провел в своей старой комнате, и каждый из них был похож на предыдущий. Слезы. Бессонница. Бесконечное перебирание фотографий в телефоне. Он почти не ел. Слуги приносили подносы с едой и уносили нетронутыми обратно. Мать заходила дважды в день — проверяла, жив ли. А потом наступала ночь. И Чимин шептал в подушку, пахнущую чужим кондиционером: «Он вспомнит. Он обязательно вспомнит. Он вернется». На восьмой день он проснулся с решением. — Я не сдамся, — сказал он своему отражению в зеркале. Глаза красные, губы обветренные, скулы заострились от голода. Но взгляд — упрямый, горящий — был взглядом Пака. — Он стер метку — плевать. Он подписал развод — плевать. Он не помнит — но вспомнит. А когда вспомнит, он вернется. И я должен быть там. Должен ждать. Он даже улыбнулся. Впервые за неделю. Слабо, болезненно, но улыбнулся. — Мы будем вместе, Чонгук. Обещаю. Госпожа Пак стояла в дверях и смотрела на сына. Ее лицо было каменным, но пальцы, сжимающие дверной косяк, побелели. — Хватит, — сказала она ледяным тоном. Чимин обернулся: — Мама... — Я сказала — хватит. Хватит унижаться. Хватит ждать. Хватит верить в сказку, которую этот ублюдок Чон раздавил каблуком. Ты Пак. Ты мой сын. Ты рожден, чтобы править, а не ползать на коленях перед альфой, который тебя выбросил. — Он не выбросил. Он болен. — Он здоров, Чимин! — мать перешла на крик, и голос ее эхом разнесся по коридору. — Он здоровее всех! У него нет опухоли, нет шизофрении, нет ничего, что оправдывало бы эту жестокость! Амнезия не делает человека монстром — она просто снимает маски! Тот Чонгук, которого ты видишь сейчас, и есть настоящий! А тот, что шептал тебе «люблю», был иллюзией! — Это неправда... — Правда! — госпожа Пак схватила сына за плечи и встряхнула. — Посмотри на себя! Ты таешь на глазах! Ты не ешь, не спишь, ты разговариваешь с фотографиями! Ты превратился в призрака, Чимин! А он? Он, по-твоему, страдает? Сидит и плачет? Или, может быть, он уже живет дальше? Чимин молчал. — Сегодня, — сказала мать, отпуская его плечи, — ты останешься дома. Я запрещаю тебе ехать к нему. Запрещаю звонить. Запрещаю унижаться перед человеком, который назвал тебя бракованным. Она развернулась и вышла, хлопнув дверью. Чимин остался один. Но вечером он все равно уехал. К восьми вечера ему доложили: Чонгук покинул офис и направился не домой. Водитель, которого Чимин знал еще с их совместной жизни, шепнул адрес. Ночной клуб «Asphodel» — элитное заведение в центре Сеула, где VIP-гости пили коллекционный виски и творили вещи, которые никогда не попадали в светскую хронику. Чимин надел черную рубашку, черные брюки, черное пальто. Подвел глаза — не для красоты, а чтобы скрыть красноту. В зеркале на него смотрел не сломленный омега, а кто-то другой. Кто-то, кого он пока не узнавал. Он ехал через ночной город и повторял про себя, как мантру: «Он вспомнит. Он вернется. Я буду ждать». «Asphodel» гудел. Тяжелый бас пробивал грудную клетку, свет лазеров резал глаза, танцпол был забит разгоряченными телами. Пахло алкоголем, духами и феромонами. Чимин прошел мимо охраны, сунув в руку вышибале пачку купюр — достаточно, чтобы тот забыл задавать вопросы. — Где VIP-зона? — Второй этаж, господин. Но там частная вечеринка... Чимин уже поднимался по лестнице. Второй этаж был тише. Звук приглушался, музыка становилась фоновой. Вдоль стен стояли охранники, но они знали Чимина — вернее, знали, что он еще не разведен и формально остается мужем их босса. Никто не решился остановить его. VIP-комната. Дверь из матового стекла, приоткрытая на ладонь. Изнутри доносились звуки. Сначала — смех. Женский, высокий, переливчатый. Потом — голос. Его голос. Чонгука. — ...ненавижу их. Всех до единого. Пак — это чума. Отец, мать, и этот... этот омега... прилип как банный лист... Чимин замер. — Не думай о нем, милый, — голос Лисы звучал вкрадчиво, как мурлыканье. — Он никто. Просто ошибка. — Ошибка, — повторил Чонгук заплетающимся языком. — Ты права. Ошибка. Звук поцелуя. Долгого. Мокрого. С тихим стоном. Чимин должен был уйти. Должен был развернуться, спуститься по лестнице, сесть в машину и никогда не вспоминать этот момент. Но он не мог. Ноги приросли к полу. Он смотрел в щель между дверью и косяком и видел то, что навсегда впечаталось в его память. VIP-комната была отделана красным бархатом. Диван, низкий столик, несколько пустых бутылок из-под виски. Чонгук сидел, раскинувшись на диване, рубашка расстегнута до пояса, волосы растрепаны, глаза пьяно блестят. На коленях у него сидела Лиса — в коротком платье, задранном до бедер. Она целовала его шею, там, где белела повязка, и стонала. — Чонгук... — выдохнула она. — Ты всегда был монстром в постели... Я скучала... — Да, — хрипло ответил альфа, и его руки легли на ее бедра. — Я тоже. Чимин смотрел. Не мог отвести взгляд. Как чужие губы касаются кожи его мужа. Как чужие пальцы расстегивают ремень на его брюках. Как Лиса извивается, притираясь всем телом, и стонет в голос: — Глубже... ах... Чонгук... Они переместились на диван. Чонгук навис над Лисой, ее ноги обхватили его талию. Чимин видел, как двигаются бедра альфы — резко, грубо, вколачиваясь в чужое тело. Видел, как Лиса выгибается дугой и кричит — не наигранно, по-настоящему: — Да! Да! Еще! Я уже три раза... ах... четыре... Чонгук, ты зверь... Звук влажных шлепков. Стон. Еще один. Чимин стоял и смотрел. И что-то внутри него умирало. Медленно. Болезненно. Как отрезаемая конечность. Лиса кончила с криком, содрогаясь всем телом. Чонгук продолжал двигаться — тяжело, пьяно, яростно. Она рассмеялась, обхватывая его шею: — Пять раз, детка. Пять. Твой бывший омега хоть раз кончал с тобой пять раз подряд? — Не говори о нем, — прорычал Чонгук. — Почему? Боишься, что я окажусь лучше? — Ты всегда была лучше. Чимин толкнул дверь. Она распахнулась с глухим стуком. Чонгук замер, Лиса вскрикнула, хватаясь за сбившееся платье. В комнате пахло сексом, потом, алкоголем и чужими феромонами. Чимин стоял на пороге. Белый как полотно. С широко распахнутыми глазами, в которых застыло что-то страшное. Не гнев. Не боль. Пустота. — Чимин... — выдохнул Чонгук. Его голос дрогнул — впервые за всё время. — Какого черта... — Продолжай, — сказал Чимин. Голос был чужим. Деревянным. — Я подожду. Лиса сползла с дивана, поправляя платье. На ее лице читалась смесь испуга и торжества. Она переглянулась с Чонгуком и выскользнула в соседнюю дверь — видимо, в уборную. Или просто сбежала. Чонгук встал. Застегнул брюки. Его движения были резкими, пьяными, но взгляд — злой, колючий — уже протрезвел. — Ты следил за мной, — сказал он. Не спросил. Констатировал. — Я приехал поговорить. — О чем? Очередная порция фотографий? Новое видео? Ты не понимаешь слова «нет»? — Я понимаю, — Чимин шагнул вперед. Его голос все еще звучал ровно, но на скулах проступили красные пятна. — Я понимаю, что ты болен. Я понимаю, что ты не помнишь. Я всё понимаю. И я всё простил. — Что простил? — Всё, — Чимин посмотрел ему прямо в глаза. — То, как ты выгонял меня. То, как называл бракованным. То, как угрожал уничтожить мою семью. То, что подписал развод. Даже то, что ты стер метку, — он указал на бинт на шее Чонгука. — Я бы простил. Всё бы простил. Он замолчал. В комнате повисла звенящая тишина. — Но не это, — закончил Чимин шепотом. — Не измену. Чонгук дернулся. Что-то промелькнуло в его глазах — что-то похожее на трещину в ледяном панцире. — Это не измена, — сказал он глухо. — Мы в разводе. — По документам — да. По закону — да. Но не по сути. Ты мой истинный. Мой альфа. Ты клялся мне. И ты... ты трахнул другого. Прямо у меня на глазах. Голос Чимина сорвался. Но он не заплакал. Просто смотрел. И ждал. Чонгук молчал. В его груди что-то происходило — что-то страшное, неконтролируемое. Волк внутри выл так, что темнело в глазах. Запах пионов, запах слез, запах предательства, которое совершил он сам... Ты сделал ему больно. Ты сломал его. ТЫ СЛОМАЛ СВОЕ ОМЕГУ. — Хватит, — выдавил Чонгук. Его голос звучал иначе — ниже, глуше, будто каждое слово причиняло физическую боль. — Хватит. Ты достал меня. Достал, слышишь? — Я не уйду, пока... — ТЫ УЙДЕШЬ! — альфа взорвался. Схватил бутылку со стола и швырнул в стену. Осколки брызнули по бархату, виски потекло по обоям. — Уйдешь! Исчезнешь! Ты понял?! Я уничтожу Паков! Всех до единого! Твоего отца, твою мать, твой бизнес, твою жизнь! Я сотру вас с лица земли, и тогда ты наконец уберешься из моей головы! Чимин смотрел на него. На искаженное яростью лицо. На бьющуюся на виске жилку. На бинт, под которым — как он думал — больше не было его метки. — Ты ненавидишь меня? — спросил он тихо. — Да! — выкрикнул Чонгук. — Ненавижу! Всей душой! Каждой клеткой! — Посмотри мне в глаза и скажи это. Чонгук посмотрел. Их взгляды встретились. И на секунду — на одну короткую, обжигающую секунду — альфа замер. Потому что внутри что-то ломалось. С хрустом. С воем. С невыносимой болью, которая не имела ничего общего с ненавистью. — Я... — его голос дрогнул. — Я... Скажи ему. Скажи правду. Ты не сможешь. Ты не сможешь сказать это. — Я ненавижу тебя, — произнес Чонгук, и каждое слово далось ему так, будто он глотал стекло. — Убирайся. И никогда не возвращайся. Чимин закрыл глаза. Выдохнул. А потом развернулся и пошел к двери. Его походка была ровной, спина — прямой. Он больше не дрожал. У порога он остановился. Оглянулся. — Когда-нибудь, — сказал он, и в его голосе не было ни слез, ни мольбы. Только холод. Тот самый, паковский, которому учили поколениями. — Когда-нибудь ты вспомнишь. Вспомнишь этот клуб. Эту ночь. Эту измену. И тогда ты поймешь, что потерял не просто омегу. Ты потерял единственного человека, который любил тебя настоящего. А не маску. Он ушел. Чонгук остался стоять среди осколков. Его трясло. Он смотрел на дверь, за которой исчез Чимин, и не мог пошевелиться. Лиса высунулась из уборной: — Чонгук? Милый? Он ушел? — Уйди, — сказал альфа. — Но... — Я сказал — уйди. Она исчезла. Чонгук опустился на диван, уронил голову на руки. В висках стучало. Под бинтами горела метка — живая, пульсирующая, неподвластная ни разуму, ни мести. — Я не жалею, — прошептал он в пустоту. — Я ни о чем не жалею. Я прав. Я... Волк внутри завыл так громко, что Чонгук зажал уши. Ты сломал его. Ты сломал НАШЕ. Ты уничтожил единственное, что имело значение. — Заткнись, — прошептал альфа. — Заткнись. Заткнись. Заткнись. Но волк не замолкал.

***

Чимин вернулся в особняк Пак в третьем часу ночи. Он не помнил, как вел машину. Не помнил дороги. Не помнил, сколько раз сигналили встречные автомобили, когда он выезжал на встречную полосу. В голове была только одна картинка — Чонгук на диване, чужие ноги на его талии, чужие стоны, чужие слова: «Ты всегда была лучше». Он вошел в холл. Тишина. Свет приглушен. Отец, наверное, в своем кабинете — он всегда работал допоздна. А мать ждала его на лестнице. Госпожа Пак Джиён сидела на ступеньках в том же шелковом халате, что и в первый вечер его возвращения. Она не спала. Ждала. Когда дверь открылась и на пороге появился Чимин — белый как мел, с пустыми глазами и трясущимися руками — она всё поняла без слов. — Чимин... Он сделал два шага. И рухнул. Колени подогнулись, тело сложилось пополам, и он упал на холодный мраморный пол, как сломанная кукла. Из горла вырвался звук — даже не крик, не плач. Вой. Глухой, утробный, животный вой раненого зверя. — Чимин! — мать бросилась к нему, упала рядом на колени, схватила за плечи. — Что случилось?! Что он сделал?! — Он... он с другой... — Чимин задыхался, слова вырывались рывками, перемежаясь рыданиями. — Я видел... своими глазами... он трахал ее... на моих глазах... она стонала... говорила, что кончила пять раз... а он... он сказал, что она всегда была лучше... Госпожа Пак замерла. Ее лицо окаменело. На секунду в глазах вспыхнуло что-то черное, страшное — ненависть такой силы, что, казалось, стены дрогнули. — Он... изменил тебе? — прошептала она. — Прямо при мне... — Чимин вцепился в халат матери, как утопающий в спасательный круг. — Я всё простил... всё... метку... развод... угрозы... я всё бы простил... но это... мама... как он мог... как он мог забыть меня и сразу лечь под другую... как... Он не мог говорить. Рыдания душили его. Мать обняла сына — впервые за много лет по-настоящему, без масок, без холода. Прижала к груди и гладила по голове, как в детстве. — Тише... тише, мой мальчик... тише... — Я так его любил... — шептал Чимин сквозь слезы. — Я так сильно его любил... а он... он просто взял и выбросил... как мусор... как грязь под ногами... — Я знаю, — голос матери дрожал от сдерживаемой ярости, но руки оставались нежными. — Я знаю, мой хороший. Знаю. Они сидели на полу холла — могущественная матриарх Пак и ее сломленный сын. Свечи догорали в канделябрах. Где-то тикали старинные часы. Прошло полчаса. Чимин затих. Его дыхание выровнялось, слезы высохли на щеках. Он отстранился от матери и посмотрел на нее. Взгляд изменился. Это был не тот Чимин, который рыдал на полу минуту назад. И не тот, который месяц таскал контейнеры с едой и планшеты с фотографиями. И даже не тот, который стоял в VIP-комнате клуба и смотрел, как его муж трахает другую. Это был кто-то новый. Кто-то, кто родился прямо сейчас, на холодном мраморе родового поместья. — Хватит, — сказал Чимин. Голос был тихим. Но в нем звенела сталь. — Что? — мать вглядывалась в его лицо. — Хватит унижаться. Хватит плакать. Хватит ждать. Ты была права. Ты с самого начала была права, а я не слушал. Я думал, любовь побеждает всё. Думал, истинность — это навсегда. Думал, он вспомнит. Чимин встал. Мать поднялась следом, не сводя с него глаз. — Он не вспомнит, — продолжал омега, и каждое слово было четким, как удар метронома. — А если и вспомнит — мне уже всё равно. Он отказался от меня. Быстро. Легко. Как от ненужной вещи. Он изменил мне. При мне. Смотрел мне в глаза и продолжал трахать другую. — Чимин... — Я не прощу этого, мама. Никогда. Он переступил черту. Метку можно свести — я бы простил. Развод — я бы пережил. Угрозы, оскорбления, унижения — всё это можно забыть. Но измену... то, что я видел своими глазами... это нельзя забыть. Это нельзя простить. Он замолчал. Потом поднял голову и посмотрел на мать — прямо, твердо, без слез. — Я готов. — К чему? — спросила госпожа Пак, хотя уже знала ответ. — Жить по-новому. Я уезжаю. — Куда? — В Италию. У нас есть филиал в Милане, так? Отец говорил, что его нужно возглавить кому-то из семьи. Я возглавлю. Начну с нуля. Без Чонгука, без прошлого, без всего. А когда вернусь... Он сделал паузу. В его глазах мелькнуло что-то, от чего даже госпоже Пак стало не по себе. — Когда я вернусь, — закончил Чимин, — я вернусь другим. И он пожалеет. Обо всем. Мать смотрела на сына долго. А потом улыбнулась — впервые за долгое время не торжествующе, не холодно. По-настоящему. — Вот теперь я узнаю Пака, — сказала она. — Собирай вещи. Самолет будет готов через два часа.

***

Чимин собирался быстро. Никаких лишних вещей — только самое необходимое. Ноутбук. Документы. Одежда. Он не взял ни одной фотографии, ни одного напоминания о Чонгуке. Всё это осталось в ящике стола, запертом на ключ. Ключ он бросил в фонтан перед домом. Обручальное кольцо он снял в аэропорту. Положил на ладонь, посмотрел на гравировку — «Навсегда» — и сжал в кулаке. Хотел выбросить. Но в последний момент опустил в карман. — Не навсегда, — прошептал он. — Но напоминание. Чтобы помнить. Чтобы никогда не забыть, что бывает, когда веришь. Он сел в частный самолет. Дверь закрылась. Двигатели загудели. Чимин смотрел в иллюминатор на огни Сеула, которые медленно отдалялись, и чувствовал, как что-то внутри него умирает окончательно. Но вместо пустоты приходило что-то другое. Холод. Спокойный, расчетливый, паковский холод.

***

Месяц спустя. Госпожа Чон Минджи подняла бокал шампанского: — За нашу победу! За то, что наконец избавились от этой паковской крысы! Лиса рассмеялась, чокаясь с ней: — Честно говоря, я думала, он будет сложнее. А он просто сбежал. Месяц не появляется. Ни звонков, ни визитов, ни истерик. — Сломался, — госпожа Чон отпила глоток. — Наконец-то понял свое место. Чонгук был слеп два года, но теперь он видит. И скоро мы закончим то, что начали. Пак будут уничтожены. — Кстати, о Чонгуке, — Лиса покосилась на лестницу. — Как он? — Работает, — мать альфы пожала плечами. — Много работает. Иногда мне кажется, что он вообще не спит. Но это хорошо. Занятой альфа — сильный альфа. — А обо мне он спрашивал? — Нет. Но спросит. Дай ему время. Они снова чокнулись. Смех разнесся по гостиной. Чонгук не спал. Он стоял у окна своей спальни — той самой, где когда-то просыпался с Чимином в объятиях — и смотрел на ночное небо. Глаза красные, под ними залегли глубокие тени. На столе гора документов, нетронутый ужин, пустая бутылка виски. Месяц. Целый месяц Чимин не появлялся. Сначала Чонгук ждал. Сам не зная почему. Каждое утро он заходил в офис и ожидал увидеть знакомую фигуру у входа. С контейнером еды. С планшетом. С упрямым, отчаянным блеском в глазах. Никого. Прошла неделя. Чонгук начал срываться на подчиненных. Две недели — он перестал выходить из офиса, ночуя прямо в кабинете. Три недели — он запретил упоминать имя Пак в своем присутствии, но сам каждую ночь просматривал новости в поисках хоть какого-то упоминания о Чимине. Ничего. Тишина. Пустота. — Где он? — спросил Чонгук у матери на третьей неделе. Якобы невзначай. За ужином. Госпожа Чон подняла бровь: — Кто? — Пак. Чимин. — А тебе зачем? Ты же хотел, чтобы он исчез. Он исчез. Радуйся. Чонгук промолчал. Но ночью опять не спал. Теперь, на четвертой неделе, он стоял у окна и сжимал в руке бокал с виски. Грудь болела. Не физически — иначе. Так, будто что-то внутри медленно умирало. Где ты? Почему ты перестал бороться? Ты же говорил — никогда не сдашься. Ты же обещал. Волк внутри больше не выл. Он лежал, свернувшись клубком, и тихо скулил. Запах пионов почти исчез. Только шлейф, только воспоминание. Чонгук коснулся бинтов на шее. Под ними метка пульсировала. Живая. Горячая. — Где ты? — прошептал он в пустоту. — Чимин... Ответа не было. На следующее утро он вызвал начальника службы безопасности: — Узнай, где Пак Чимин. Всё, что можно. Где живет, что делает. Абсолютно всё. — Господин, — начальник охраны замялся. — После вашего приказа о запрете контактов мы прекратили наблюдение за ним. И... — Что «и»? — Пак Чимин покинул страну. Месяц назад. Частный борт Паков вылетел в Милан. Больше информации нет. Чонгук медленно опустился в кресло. Месяц назад. Сразу после той ночи в клубе. Он уехал. Просто собрал вещи и уехал. В другую страну. Без единого слова. — Свободен, — сказал Чонгук глухо. Охрана вышла. Альфа остался один. В кабинете, который вдруг стал слишком большим. Слишком пустым. Слишком тихим. Он снова коснулся бинтов. — Ты ушел, — прошептал Чонгук. — Ты правда ушел. И впервые за месяц — впервые с момента аварии — он почувствовал что-то, чему не мог дать названия. Что-то, от чего щемило сердце и перехватывало горло. Но он подавил это. Заглушил. Как всегда. — Правильно сделал, — сказал он пустому кабинету. — Так даже лучше. Волк внутри не ответил. Он просто выл. Тихо. Безнадежно.

***

Шесть месяцев спустя. Сеул. Зал заседаний «Jeon Tech Industries». Чонгук сидел во главе длинного стола из черного мрамора и чувствовал себя победителем. Шесть месяцев. Полгода методичного, безжалостного уничтожения. Он действовал как машина — холодно, расчетливо, без единой эмоции. Скупал акции компаний-партнеров Пак. Переманивал ключевых сотрудников. Сливал компромат в прессу. Одна за другой дочерние фирмы империи Пак шли ко дну, и Чонгук наблюдал за этим с мрачным удовлетворением. Сегодня был финальный акт. Совет акционеров. На повестке — вопрос о переходе контрольного пакета акций «Park Elegance Group» в собственность семьи Чон. — Семьдесят процентов, — произнес Чонгук, и его голос разнесся по залу. — Акции скуплены. Совет переходит под наш контроль. Пак больше не имеют права голоса в собственной компании. Зал зашелестел бумагами. Юристы закивали. Кто-то из миноритариев нервно кашлянул. Госпожа Чон Минджи сидела по правую руку от сына и улыбалась. Открыто. Торжествующе. На ней был костюм цвета запекшейся крови, на шее — бриллианты, которые когда-то носила ее свекровь, мать господина Чона-старшего, которую, по слухам, разорила семья Пак. Теперь бриллианты вернулись к Чонам. Как и всё остальное. — Твой дед гордился бы тобой, — прошептала она, наклоняясь к сыну. Слева от Чонгука сидела Лиса. В облегающем черном платье, с идеальной укладкой, она выглядела так, будто уже примеряла кольцо на безымянный палец. Ее рука лежала на подлокотнике кресла Чонгука, почти касаясь его пальцев. Почти — потому что альфа так и не взял ее за руку. За шесть месяцев он спал с ней несколько раз — пьяный, злой, пытаясь заглушить что-то внутри. Но на людях держал дистанцию. — Мы сделали это, — Лиса улыбнулась. — Пак уничтожены. — Еще нет, — поправил Чонгук. — Но будут. Он поднял руку, чтобы объявить голосование. И в этот момент двери зала распахнулись. Сначала все услышали стук. Четкий, размеренный, дорогой. Так стучат каблуки ручной работы по мрамору. Так ходят люди, которые не привыкли ждать, пока им откроют. Чонгук поднял голову. И замер. В зал вошел Чимин. Нет. Не вошел. Вплыл. Как лезвие входит в масло — плавно, неумолимо, смертоносно. Он был одет в костюм цвета слоновой кости, сидевший так идеально, будто его шили боги. Пиджак облегал плечи, подчеркивая линию, которая раньше была мягче, а теперь стала острее. Шелковая водолазка под горло — белая, без единой складки. На запястьях — платиновые часы, на пальцах — пара колец с сапфирами. Никакого обручального кольца. Волосы были уложены иначе — открывали лоб, делая лицо жестче. В ушах поблескивали серьги. Глаза подведены тонкой линией, отчего взгляд казался глубже, опаснее. Губы тронуты блеском — ровно настолько, чтобы притягивать взгляд, но не выглядеть вульгарно. Он был прекрасен. До боли. До остановки сердца. Чонгук смотрел на него и не мог дышать. Что-то в мозгу вспыхнуло. Коротким замыканием. Обрывком. Картинкой. Голубой костюм. Благотворительный вечер. Чей-то смех. Запах пионов. «Я забыл, как дышать...» — Что... — выдохнул альфа и схватился за подлокотник. — Чонгук? — Лиса нахмурилась. — Что с тобой? Он не ответил. Он смотрел на Чимина. Только на него. Будто в зале не было больше никого. А Чимин шел. Медленно. Спокойно. За его спиной маячили двое телохранителей и юрист в дорогом костюме. Но они были не нужны. Чимин один занимал собой всё пространство. Он остановился напротив стола Чонов. И улыбнулся. Улыбка была вежливой. Светской. И абсолютно ледяной. — Господин Чон, — произнес Чимин. Голос был бархатным, но в нем звенел металл. — Рада видеть вас в добром здравии. Прошу прощения за опоздание. Пробки. Тишина. Зал замер. Кто-то уронил ручку. — Что... — госпожа Чон начала подниматься, и ее лицо исказилось. — Что здесь происходит?! Кто впустил эту тварь?! Охрана! — Охрана не поможет, — Чимин даже не взглянул на нее. Он смотрел на Чонгука. Только на него. С той самой улыбкой, от которой у альфы что-то переворачивалось внутри. — Я здесь по праву. По праву владельца контрольного пакета акций. — Что?! Госпожа Чон вскочила. Лиса побледнела. Чонгук продолжал сидеть — неподвижный, бледный, с расширенными зрачками. В висках стучало. Перед глазами плыли картинки — чужие, незнакомые, но почему-то родные. Чей-то смех. Чье-то лицо. Чьи-то губы. «Ты сломал меня, Чимин. За одну ночь. За один танец». — Этого не может быть! — голос матери хлестнул по залу. — Семьдесят процентов у нас! Мы выкупили всё! Всё! — Вы выкупили то, что лежало на поверхности, — Чимин чуть склонил голову к плечу. Жест был почти кошачьим. Изящным. Издевательским. — А я выкупил то, что было спрятано. Видите ли, госпожа Чон, моя семья ведет бизнес дольше вашей. На три поколения дольше. У нас есть резервные фонды, о которых не знают даже члены совета директоров. И пока вы праздновали победу, я оформлял документы в Милане. Пятьдесят один процент. Чимин сделал паузу. Обвел взглядом зал. И закончил — тихо, но так, что услышали все: — Контрольный пакет «Park Elegance Group» принадлежит мне. Я — главный акционер и новый председатель совета. Так что это не вы поглотили нас. Это я возвращаю себе компанию. С процентами. Госпожа Чон открыла рот. Закрыла. Ее лицо пошло пятнами. Дыхание сбилось. Она хватала ртом воздух, как рыба, выброшенная на берег. — Ты... ты... — она задохнулась. — Ты грязная, лживая паковская шлюха! Ты думаешь, мы это так оставим?! Мы уничтожим тебя! Мы по судам затаскаем! Мы... — Мама. Голос Чонгука прозвучал тихо. Но все замолчали. Альфа поднялся. Медленно. Тяжело. Его взгляд был прикован к Чимину, и в этом взгляде творилось что-то страшное. Что-то, чему он сам не мог дать названия. Ненависть? Боль? Узнавание? Чимин выдержал его взгляд. Не отвел глаза. Даже не моргнул. — Чонгук, — сказал он, и в его голосе не было ни прежней мольбы, ни прежней любви. Только холодная вежливость равного. — Рада видеть вас. Выглядите уставшим. Плохо спите? В зале повисла такая тишина, что было слышно, как скрипят чьи-то зубы. Госпожа Чон сжимала сумочку с такой силой, что побелели костяшки. Лиса вцепилась в подлокотник и смотрела на Чимина с ужасом — она видела его сломленным, униженным, растоптанным. Но то, что стояло перед ней сейчас, не было сломленным омегой. Это был хищник. — Что ты сделал с собой? — вырвалось у Чонгука. Это был не тот вопрос, который он планировал задать. Вообще не тот. Но слова вырвались сами, раньше, чем разум успел их остановить. Чимин улыбнулся. На этот раз в улыбке мелькнуло что-то живое. Что-то острое. — Я стал собой, господин Чон. Тем, кем всегда должен был быть. Моя мать была права — любовь делает нас слабыми. А я больше не слаб. Он повернулся к совету: — Заседание окончено. Новое руководство свяжется с вами в ближайшее время. Все сделки, заключенные Чонами за последние полгода, будут пересмотрены. Юристы уже работают. — Ты не посмеешь! — выкрикнула госпожа Чон. — Уже посмел, — Чимин даже не обернулся. — Всего доброго. Он пошел к выходу. Так же плавно, так же неумолимо. Телохранители расступились. Юрист открыл дверь. — Чимин! Чонгук крикнул это раньше, чем осознал. Громко. На весь зал. Его голос сорвался на последнем слоге, и это было хуже всего — потому что все услышали. Услышали, как дрогнул голос великого Чон Чонгука. Чимин остановился. Не обернулся. — Да, господин Чон? — Ты... — альфа сделал шаг вперед, потом еще один. Его тело двигалось само, не слушаясь разума. — Ты... Скажи что-нибудь. Останови его. Не отпускай. — Я? — Чимин повернул голову. Профиль, подсвеченный лампами зала. Острые скулы. Изогнутые губы. Ледяной взгляд. — Что вы хотите мне сказать? Что ненавидите меня? Что я ошибка? Что уничтожите мою семью? Я уже слышала это. Шесть месяцев назад. От вас. Чонгук замер. Слова застряли в горле. — Нет? — Чимин изогнул бровь. — Тогда, может быть, вы хотите сказать, что помните меня? Что вспомнили? Что-то щелкнуло в голове, когда я вошла? Что-то знакомое? Запах? Взгляд? Воспоминание? Тишина. — Я... — голос Чонгука сорвался до шепота. Чимин ждал. Три секунды. Пять. — Ничего, — закончил за него омега. — Вы ничего не помните. А если и помните — мне всё равно. Поздно. Он отвернулся и пошел к выходу. — Чимин, подожди! — Чонгук бросился за ним. Схватил за локоть. Пальцы сомкнулись на дорогой ткани. И Чимин замер. Медленно. Очень медленно. Он опустил взгляд на руку Чонгука. На пальцы, сжимающие его локоть. А потом поднял глаза — и в них было что-то такое, от чего альфа отшатнулся. — Уберите руку, — сказал Чимин тихо. — Я... — Уберите. Руку. Чонгук убрал. Просто не смог не убрать. Этот голос не терпел возражений. Чимин поправил рукав пиджака — аккуратно, брезгливо, будто стряхивая пыль. И вышел. Двери закрылись. В зале повисла гробовая тишина. Госпожа Чон опустилась в кресло — лицо серое, губы трясутся. Лиса смотрела на Чонгука с ужасом и злостью. Миноритарии переглядывались, не зная, что делать. А Чонгук стоял посреди зала. Один. С вытянутой рукой, которой только что касался Чимина. И смотрел на дверь. — Я... — прошептал он. — Я что-то... я что-то видел... Синий костюм. Благотворительный вечер. Смех. Запах пионов. «Я забыл, как дышать...» — Чонгук! — мать вцепилась в его плечо. — Очнись! Этот ублюдок только что украл у нас компанию! Ты слышишь?! Нужно действовать! Нужно... — Я что-то вспомнил, — сказал Чонгук. Голос был глухим. Чужим. Госпожа Чон замерла. — Что? — Не знаю, — альфа сжал виски пальцами. — Какую-то картинку. Обрывок. Я сказал... я сказал ему что-то... давно... что-то про дыхание... — Тебе показалось! — мать встряхнула его. — Это всё нервы! Шок! Он специально это сделал — явился в таком виде, чтобы выбить тебя из колеи! Это психологическая атака! — Да, — медленно произнес Чонгук, но взгляд его всё еще был прикован к двери. — Да. Наверное. Лиса подошла и взяла его под руку: — Пойдем, милый. Выпьешь воды. Успокоишься. Это просто неудача. Мы отыграемся. — Да, — повторил Чонгук. — Отыграемся. Но когда они выходили из зала, он обернулся. Посмотрел на дверь, за которой исчез Чимин. И впервые за шесть месяцев волк внутри не выл. Он рычал. Верни его. Верни СЕЙЧАС ЖЕ. Чонгук сжал челюсти и пошел прочь. Но запах пионов — тонкий, едва уловимый — остался в зале. И остался в его легких. И остался в его крови.

***

— Давай в клуб. Развеемся. Лиса стояла посреди гостиной особняка Чонов, уперев руки в бока. После сегодняшнего разгрома на совете акционеров она выглядела так, будто проглотила осу. Платье мятое, укладка сбилась, в глазах — злость пополам с унижением. Чонгук сидел в кресле у камина, хотя огонь даже не был зажжен. Он смотрел в пустой камин и молчал. В руке — бокал с виски, уже третий за вечер. — Я не пойду, — сказал он глухо. — Чонгук, ты не выходил из дома уже месяц! Точнее, выходил — в офис и обратно. Ты не спишь, не ешь, не трахаешься... — Лиса. — Что «Лиса»? — она подошла ближе, присела на подлокотник его кресла и положила руку на плечо. — После того раза... той ночи, когда этот паковский выродок ворвался к нам... ты вообще ко мне не прикасался. Я понимаю, ты был в шоке. Но прошло шесть месяцев, Чонгук. Полгода! Ты хоть понимаешь, сколько это? Чонгук молчал. Шесть месяцев. Сто восемьдесят четыре ночи. И ни одной женщины. Ни одного омеги. Никого. Он пробовал — пару раз вызывал эскорт, просто чтобы доказать себе, что может. Но когда альфа смотрела на него томным взглядом и тянула руки, внутри всё переворачивалось. Он выгонял их. Всех. До единой. — Я не хочу, — сказал он наконец. — Чего ты не хочешь? Меня? Или вообще кого-либо? Чонгук не ответил. Лиса прищурилась. В ее глазах мелькнуло что-то нехорошее — ревность, смешанная с подозрением. — Это из-за него, да? — прошептала она. — Из-за этого омеги. Ты все еще думаешь о нем. — Я не думаю о нем. — Лжешь. — Я ненавижу его, — отрезал Чонгук, и голос прозвучал жестко. Но пальцы, сжимающие бокал, побелели. — Я ненавижу его больше всех на свете. Он уничтожил мою сделку. Он унизил мою семью. Он... — Тогда почему ты не прикасаешься ко мне? — Лиса соскользнула с подлокотника прямо к нему на колени. Ее руки обвили его шею, губы приблизились к уху. — Докажи, что ты его не хочешь. Прямо сейчас. Или поехали в клуб — расслабимся, выпьем, а потом... ты покажешь мне, что всё еще мой альфа. Чонгук смотрел на нее. Красивая. Доступная. Готовая на всё. Его рука легла на ее талию — механически, без желания. — Хорошо, — сказал он. — Поехали в клуб.

***

Клуб «Asphodel» — тот самый. Чонгук не хотел возвращаться сюда. Слишком много воспоминаний. Слишком много теней. Но Лиса настояла — сказала, что нужно переписать историю, создать новые воспоминания поверх старых. Он согласился. Какая разница? Они вошли через главный вход. Лиса сияла — она снова была в центре внимания, снова под руку с самым завидным альфой Сеула. Чонгук шел рядом, мрачный, в черном костюме без галстука, и разглядывал толпу без всякого интереса. — Господин Чон! — менеджер клуба подлетел к ним, кланяясь. — Какая честь! Для вас — лучший VIP, разумеется. Позвольте проводить... — Наконец-то, — Лиса улыбнулась. — Мы заслужили нормальный отдых. Они поднялись на второй этаж. Но у входа в главную VIP-зону их остановил начальник охраны — огромный альфа с каменным лицом. — Прошу прощения, господин Чон. Эта зона занята. Лиса опешила: — Что значит «занята»? Ты знаешь, кто перед тобой? — Знаю, госпожа. Но гость забронировал эту зону заранее. Оплата тройная. Мы ничего не можем сделать. — Тройная?! — Лиса расхохоталась. — Чонгук владеет долей в этом клубе! Кто вообще смеет занимать нашу VIP-зону?! Охранник замялся. Потом молча указал рукой в сторону террасы. Чонгук повернул голову. И замер. Терраса была открытой — стеклянные стены, панорамный вид на ночной Сеул, бассейн с подсветкой, низкие диваны. И там, на одном из этих диванов, раскинувшись как король на троне, сидел Чимин. На нем почти ничего не было. Белая рубашка — расстегнутая полностью, открывающая грудь и живот. Шелковые черные трусы-боксеры — и больше ничего. Никаких брюк, никакой обуви. Только рубашка, скользящая по плечам, и загорелая кожа, блестящая в свете неоновых ламп. Одна нога поджата под себя, вторая вытянута. Босая ступня с аккуратным педикюром покачивается в такт музыке. В одной руке — бокал шампанского. В другой — телефон. Волосы небрежно уложены, глаза подведены, на губах — та самая полуулыбка, которую Чонгук уже видел сегодня в зале совета. Чимин поднял голову. Их взгляды встретились. И омега улыбнулся шире. — О! — произнес он, и голос его звучал почти радостно. — Господин Чон! Госпожа Лиса! Какая встреча. Заходите, заходите, не стесняйтесь. Я как раз праздную сегодняшнюю победу. Он сделал приглашающий жест рукой. Лиса побледнела. Чонгук не двинулся с места. — Что ты здесь делаешь? — выдавил альфа. — Отдыхаю, — Чимин отпил шампанского. — Сегодня был хороший день. Моя семья вернула контроль над компанией. Разве это не повод? Он поставил бокал и потянулся — лениво, по-кошачьи, выгибая спину. Рубашка соскользнула еще ниже, открывая ключицы, плечи, линию талии. Чонгук сглотнул. Глаза альфы против воли скользнули по телу омеги — по изгибу бедер, по длинным стройным ногам, по щиколоткам, которые он когда-то целовал. В висках застучало. Перед глазами что-то мелькнуло — снова обрывок. Чужая спальня. Его руки на этой талии. Его губы на этих бедрах. «У тебя самая красивая талия в мире. Я мог бы держать ее вечно». — Чонгук? — Лиса дернула его за рукав. — Ты в порядке? Он не ответил. Он смотрел на Чимина, и внутри что-то разрывалось на части. Ненависть? Желание? Память? Чимин заметил его взгляд. Улыбнулся — понимающе, почти сочувственно. И перевел взгляд на Лису. — Кстати, госпожа Лиса, — сказал он светским тоном, — не переживайте насчет VIP-зоны. Я уже забронировал для вас соседнюю. Ту, что поменьше. Но там вполне уютно. — Ты... — Лиса задохнулась от возмущения. — Ты издеваешься?! Ты специально занял нашу зону, чтобы поиздеваться?! — Ну что вы, — Чимин изобразил оскорбленную невинность. — Я просто хотел отдохнуть. Здесь лучший вид на город. К тому же, — он обвел рукой террасу, — мне нужно много места. Сейчас придет мой альфа. Не хотелось бы тесниться. Чонгук дернулся так, будто его ударили. Мой альфа. Два слова. Простых. Ничего не значащих. Но внутри что-то взорвалось. Что-то темное, горячее, собственническое. Волк оскалился. Зарычал. ЧТО?! КАКОЙ АЛЬФА?! ТЫ МОЙ! ТЫ НАШ! Чонгук сжал кулаки. Челюсть напряглась так, что зубы скрипнули. — Твой... альфа? — повторил он, и голос прозвучал ниже обычного. Опаснее. — Да, — Чимин улыбался безмятежно, будто не замечая его реакции. — Мы познакомились в Милане. Он итальянец. Очень красивый. Очень... страстный. Он провел пальцами по своей шее — по тому самому месту, где красовалась метка. Чонгук проследил за его движением. И замер. Метка. Его метка. На шее Чимина. Она всё еще была там — затянувшаяся, но заметная. След его зубов. След их связи. И что-то внутри потеплело. Волк перестал рычать. Заскулил. Завилял хвостом. Метка. Наша метка. Он не свел ее. Он всё еще наш. Чимин перехватил его взгляд. Улыбнулся — на этот раз острее. — Ах, это, — он коснулся метки пальцами. — Да, всё еще здесь. Никак не соберусь свести. Кстати, об этом. Господин Чон, вы не дадите мне адрес той клиники, где вы удалили свою? Я тоже хочу. Эта метка ужасно мешает. Чонгук вздрогнул. Рука сама дернулась к горлу — туда, где под рубашкой всё еще белела повязка. Фальшивая. Как и сама процедура, которой никогда не было. — Мешает? — переспросил он хрипло. — Ужасно, — Чимин вздохнул. — Мой итальянец говорит, что она его нервирует. Чужая метка на чужом омеге. Это... как напоминание о бывшем. Очень неудобно для секса. Он произнес последнее слово с особым удовольствием — медленно, растягивая губы. Чонгук почувствовал, как внутри закипает что-то горячее. Ревность. Чистая, неразбавленная, первобытная ревность, которую он не испытывал никогда в жизни. Даже когда они были женаты — он не ревновал. Потому что Чимин был его. Полностью. Безраздельно. А теперь... Итальянец. Какой-то итальянец трогает НАШЕГО омегу. Нашу талию. Наши ноги. Нашу... — Так что, дадите адрес? — Чимин наклонил голову к плечу. — Или это коммерческая тайна? Чонгук молчал. Лиса смотрела на него с растущим беспокойством. — Чонгук? — она сжала его руку. — Пойдем. Оставь его. Он просто провоцирует тебя. — Да, господин Чон, — Чимин взял бокал и поднял его, словно произнося тост. — Идите. Отдыхайте. Наслаждайтесь обществом госпожи Лисы. Уверена, она будет рада... скрасить ваш вечер. А я подожду своего альфу. Он отпил шампанского и снова вытянулся на диване — длинный, гладкий, недоступный. Чонгук развернулся и пошел прочь. Быстро. Слишком быстро. Лиса почти бежала за ним, цокая каблуками. — Чонгук! Подожди! Куда ты?! Он не отвечал. Он спускался по лестнице, перепрыгивая через ступеньки, и перед глазами стояла одна картина: Чимин в расстегнутой рубашке, с чужой меткой на шее и чьими-то будущими руками на своей талии. Он дошел до машины и ударил кулаком по крыше. Сильно. До боли. — Чонгук! — Лиса догнала его, запыхавшаяся, злая. — Ты что творишь?! Почему ты реагируешь на него?! Ты же ненавидишь его! — Да, — прорычал альфа. — Ненавижу. — Тогда почему ты сбежал?! Чонгук не ответил. Он сел в машину и захлопнул дверцу. Лиса осталась снаружи. — Чонгук! Чонгук, открой! Он нажал на газ. Автомобиль сорвался с места, оставив Лису на парковке — одну, в вечернем платье, под дождем, который как раз начинал моросить. Чонгук гнал по ночному Сеулу, сжимая руль до боли в пальцах. В голове билось одно: Метка. Он не свел метку. Почему? Почему он не свел ее? И второй вопрос, который пугал сильнее: Почему я не свел свою? Он прижал руку к повязке на шее. Пульс бился прямо под ней — живой, горячий, неистребимый.

***

Чонгук ворвался в дом, как ураган. Он не помнил, как доехал — перед глазами всё ещё стояла картина: Чимин на террасе, открытое тело, чужая метка на шее, слова «сейчас придёт мой альфа». Он крушил всё, что попадалось под руку. Ваза в холле — вдребезги. Журнальный столик — перевёрнут. Картина, купленная матерью на аукционе за бешеные деньги, — сорвана со стены и разбита о мраморный пол. Прислуга разбежалась. Никто не смел приближаться к альфе, когда он был в таком состоянии. — Ненавижу! — кричал Чонгук, хватая очередную вещь — кажется, антикварные часы — и швыряя в стену. — Ненавижу его! Ненавижу! Он рухнул в кресло в гостиной. Схватил бутылку виски с бара — прямо за горлышко, без стакана — и сделал несколько жадных глотков. Алкоголь обжёг горло, но не заглушил того, что творилось внутри. — Чимин... — выдохнул он, и имя прозвучало как проклятие. И как молитва. Волк внутри выл. Уже не тихо, не жалобно. По-настоящему. С надрывом. С болью. Ты ошибся. Ты ошибся. Ты ошибся. — Заткнись, — прошептал Чонгук, сжимая бутылку. — Я прав. Я всё делаю правильно. Он — враг. Он — Пак. Он... Ты сломал его. Ты изменил ему. Ты выгнал его. — Я прав! Он закричал это в пустоту, и голос сорвался. Бутылка выпала из рук, виски потекло по дорогому ковру. И в этот момент на лестнице послышались шаги. — Ты закончил? Господин Чон Дохён стоял в дверях гостиной. В домашнем халате, с растрёпанными после сна волосами, он выглядел усталым. Но взгляд — спокойный, тяжёлый, оценивающий — был взглядом человека, который видел слишком много, чтобы удивляться чему-либо. — Отец... — Чонгук поднял голову. — Ты... почему ты здесь? Ты же должен быть в своём крыле. — Я спал, — сухо ответил господин Чон. — Пока меня не разбудил грохот, сравнимый с землетрясением. Прислуга говорит, ты разнёс холл, гостиную и, кажется, ещё библиотеку. Я пришёл проверить, не началась ли война. — Никакой войны, — Чонгук откинулся в кресле, закрывая глаза. — Просто... просто плохой день. — Плохой день? — отец обвёл взглядом разрушенную комнату. — Это ты называешь плохим днём? Когда ты потерял память и выгнал мужа — это был плохой день. Когда ты подписал развод, не помня зачем — плохой день. А это, — он указал на осколки, — это истерика. Чонгук открыл глаза и уставился на отца. Тот редко говорил так прямо. Обычно господин Чон предпочитал молчание — нейтральное, уклончивое, безопасное. Но сегодня что-то изменилось. — Это из-за Чимина, да? — спросил отец, присаживаясь в кресло напротив. — Насколько я понимаю, ты сходишь с ума. Как всегда, когда дело касается этого омеги. — Я не схожу с ума! — Чонгук выпрямился. — Он меня бесит! Он явился на совет и украл компанию! Явился в клуб и сидел там полуголый! Сказал, что ждёт какого-то итальянского альфу! Он провоцирует меня, понимаешь?! Он... — Он тебя бесит, — перебил отец. — Бесит так сильно, что ты разгромил собственный дом. Так сильно, что ты не спишь полгода. Так сильно, что ты не прикасался ни к одной омеге и ни к одной женщине с тех пор, как выгнал его. Я всё вижу, Чонгук. Я, может, и молчу, но я не слепой. Чонгук замолчал. Отец откинулся в кресле и вздохнул — тяжело, по-стариковски. — Ты хочешь знать, что я помню? — сказал он тихо. — Я помню, как ты планировал уничтожить семью Пак. Это была твоя идея-фикс. Ты приходил ко мне с графиками, с отчётами, со схемами поглощения. Ты говорил: «Отец, они заплатят за то, что сделали с дедом. За всё заплатят». А мать тебя подогревала. Годами. Травила тебя ненавистью, кормила ею с ложечки. Он сделал паузу. Посмотрел на сына — на его сжатые кулаки, на побелевшие костяшки, на красные от недосыпа глаза. — А потом ты встретил Чимина. Чонгук вздрогнул. — Ты пришёл ко мне через неделю после того благотворительного вечера, — продолжал отец. — Сел вот здесь, где ты сейчас сидишь, и сказал: «Папа, я встретил кое-кого. Но ты не одобришь». Я спросил — кто. Ты ответил: «Пак Чимин». Я чуть не подавился. А потом ты сказал то, что я запомнил на всю жизнь. — Что? — голос Чонгука был хриплым. — «Я выбираю его. Несмотря ни на что. Если семья не примет — я уйду. Если мать будет против — я уйду. Если придётся выбирать между империей и им — я выберу его». И ты выбрал. Пошёл против матери. Против совета. Против всего, чему тебя учили. Женился на нём тайно. Любил его так, как я никогда не любил твою мать. Повисла тишина. Чонгук смотрел на отца и не мог дышать. В груди что-то горело. Что-то, чему он отказывался давать имя. — А потом случилась авария, — сказал господин Чон. — И ты всё забыл. Но знаешь, что я помню ещё? Я помню, как Чимин сидел у твоей палаты целый месяц. Ни сна, ни еды. Он держал тебя за руку и молился. Его мать умоляла его вернуться домой — он отказался. Его отец присылал врачей — он не отходил от тебя. А когда ты очнулся и назвал его врагом, он не сдался. Он боролся. Месяцами. Приносил еду, фотографии, видео. Умолял вспомнить. Чонгук закрыл глаза. Перед внутренним взором встали картинки — те самые, которые он гнал от себя. Контейнер с едой. Планшет с видео. Заплаканное лицо. «Я твой муж. Я твой истинный. Вспомни меня». — Пока ты сам не сломал его, — закончил отец. — Ты изменил ему. При нём. С этой... женщиной. И он уехал. Господин Чон поднялся. Подошёл к сыну и достал из кармана халата фотографию. Старую, чуть помятую, будто её часто держали в руках. — Я храню это, — сказал он. — Не знаю зачем. Наверное, чтобы помнить, каким ты был. Чонгук взял фотографию дрожащей рукой. Море. Закат. Двое на пляже. Чимин смеётся — запрокинув голову, с морскими каплями на щеках. И он сам — Чонгук — смотрит не в камеру. Он смотрит на Чимина. И в этом взгляде столько любви, столько обожания, что альфе стало физически больно. — Это не фотошоп, — сказал отец. — Это реальность. Твоя реальность. Которую ты забыл. Он развернулся и пошёл к выходу. У двери остановился. — Я не вмешивался, когда ты женился на нём. Не вмешивался, когда ты выгонял его. Но сегодня, глядя на то, во что ты превратился... я думаю, что совершил ошибку. Ты был лучшей версией себя, когда любил его. А теперь... — он обвёл взглядом разрушенную комнату. — Посмотри, во что ты превратился без него. Он ушёл. Шаги стихли. Чонгук остался один. С фотографией в руках. С бутылкой у ног. С воем внутри. Он смотрел на снимок. На лицо Чимина, искажённое смехом. На морскую пену у его ног. На свои глаза, устремлённые на мужа с таким обожанием, какого он сейчас не испытывал ни к кому. И вдруг — вспышка. Запах соли. Солнце в глаза. Чимин бежит по кромке прибоя, оглядывается, смеётся. — Чонгук, догоняй! Ты вечно отстаёшь! — Я не отстаю, я любуюсь. — Чем? — Тобой. Самым красивым омегой в мире. Чимин краснеет. Бьёт его ладонью по плечу: — Дурак. — Твой дурак. Навсегда. Чонгук распахнул глаза. Сердце колотилось как бешеное. Он хватал ртом воздух, будто вынырнул с глубины. Фотография дрожала в пальцах. Это было не видение. Не фантазия. Это было воспоминание. Настоящее. Первое за все полгода. Он вспомнил — не факт, не дату. Он вспомнил чувство. Тепло. Любовь. — Чимин... — прошептал он. И впервые за шесть месяцев — впервые с момента аварии — он заплакал. Скупо. Скудно. Всего несколько капель, скатившихся по щекам. Но это были слёзы. Настоящие. Он прижал фотографию к груди, к тому месту, где под повязкой всё ещё жила метка. И просидел так до рассвета. Рассвет застал Чонгука в том же кресле. Он не спал. Не мог. Фотография лежала на коленях — уголок помялся от того, как сильно он сжимал её всю ночь. Бутылка виски опустела наполовину, но он не был пьян. Адреналин, воспоминания и боль выжгли алкоголь быстрее, чем тот успевал действовать. Он вспоминал. Не всё. Не сразу. Обрывками. Вспышками. Как головоломка, которую кто-то швырнул на пол, и теперь нужно было собрать осколки. Их первая встреча. Благотворительный вечер. Голубой костюм, который сидел как вторая кожа. Он стоял у бара и не мог отвести глаз. «Кто это?» — спросил он у друга. «Пак Чимин. Наследник Пак». — «Мне плевать». Их первый поцелуй. На крыше его офиса. Чимин дрожал от ветра и от страха — потому что целовать врага было безумием. Чонгук накинул на него свой пиджак и сказал: «Теперь ты мой. И я никому тебя не отдам». Их брачная ночь. Метка. Запах пионов и крови. Чимин плакал — не от боли, от счастья. «Я люблю тебя», — шептал он. «Я люблю тебя больше жизни». Море. Бесконечное море и смех. «Чонгук, догоняй! Ты вечно отстаёшь!» Утро перед аварией. Чимин скачет на нём, стонет, выгибает спину. «Я люблю тебя. Ты мой. Навсегда». Чонгук зажмурился. Слёзы текли по щекам — впервые за взрослую жизнь. Он не плакал, когда умер дед. Не плакал, когда мать сказала, что он разочаровал семью. Не плакал, когда очнулся в больнице и не помнил ничего. Но сейчас он плакал. Потому что вспомнил. — Чимин... — прошептал он в пустоту. — Что я наделал... Что я наделал... Он вспомнил всё. Каждое слово. Каждый поступок. Как выбил контейнер с едой из его рук. Как швырнул планшет с их совместными видео. Как назвал его бракованным омегой. Как сказал, что заставил бы его сделать аборт. Как трахал Лису у него на глазах. — Я всё уничтожил... — голос сорвался до хрипа. — Своими руками... Я уничтожил единственное, что имело значение... Он смотрел на фотографию — на смеющегося Чимина, на морскую пену, на свои влюблённые глаза — и не мог поверить, что стал тем, кто разрушил это счастье. Ты сломал его. Ты изменил ему. Ты стёр метку. Нет. Не стёр. Чонгук поднял дрожащую руку к шее. Пальцы нащупали повязку — уже несвежую, помятую. Он дёрнул её. Бинт упал на пол. Под ним была метка. Его метка. Живая. Пульсирующая. След зубов Чимина, который он так и не решился уничтожить. Потому что даже с амнезией, даже в ненависти, даже в безумии — что-то внутри него знало. Знала правду. — Я не стёр её, — прошептал Чонгук, касаясь метки пальцами. — Я не смог. Я никогда не смог бы. — Чонгук! Голос матери ворвался в тишину как сирена. Госпожа Чон Минджи стояла в дверях гостиной. Она была в идеальном костюме, с идеальной укладкой, с идеальной маской холодного превосходства. Но когда она увидела сына — растрёпанного, заплаканного, с обнажённой меткой на шее — маска дрогнула. — Что это? — она указала на метку. — Ты сказал, что свёл её! Ты солгал мне?! Чонгук поднял голову. Посмотрел на мать. И в этом взгляде было что-то, чего она не видела никогда. Не ненависть сына к врагу. Не холод альфы. А ненависть к ней. — Мама, — сказал он тихо. — Замолчи. — Что?! — Я сказал — замолчи, — Чонгук встал с кресла. Медленно. Тяжело. Во весь рост. — Я вспомнил. Всё. Каждое мгновение. Каждое слово. И знаешь, что я понял? Госпожа Чон отступила на шаг. Она никогда не боялась сына. Но сейчас ей стало страшно. — Ты травила меня ненавистью, — продолжал Чонгук, приближаясь. — Годами. Ты кормила меня ядом и называла это любовью. Ты хотела войны — ты её получила. Ты хотела, чтобы я уничтожил Пак, — я почти уничтожил. Но знаешь, что ещё ты сделала? — Чонгук... — Ты уничтожила мой брак! — альфа ударил кулаком по стене рядом с её головой. Госпожа Чон вскрикнула. — Ты играла на моей амнезии! Ты говорила мне, что Чимин — шпион! Что он обманул меня! Что он бракованный! Ты лгала мне каждый день, пока я был уязвим! Ты использовала меня! — Я защищала тебя! — мать попыталась взять себя в руки, но голос дрожал. — Я защищала семью! Этот омега — отрава! Он... — Он — моя пара! — проревел Чонгук. — Мой истинный! Мой муж! Человек, которого я люблю! Единственный человек, который любил меня настоящего! А не ту маску, которую ты слепила! Госпожа Чон побледнела. Её губы задрожали. Она смотрела на сына и видела того, кого надеялась больше никогда не увидеть. Того влюблённого, одержимого Чонгука, который два года назад бросил всё ради Пака. — Ты... ты вернулся... — прошептала она. — Тот... тот самый... — Да, — сказал Чонгук. — Я вернулся. И знаешь что? Теперь я вижу всё. Всё, что ты сделала. Всё, что я сделал. И я собираюсь это исправить. Он отступил от матери. Та сползла по стене, хватаясь за сердце. В её глазах был ужас — не наигранный, настоящий. Она поняла, что потеряла сына. — Я запрещаю! — выкрикнула она. — Я запрещаю тебе возвращаться к нему! Он уничтожит тебя! Он уничтожит нашу семью! — Нет, мама, — Чонгук направился к лестнице. — Это ты уничтожила нашу семью. А я собираюсь вернуть свою. Он поднялся в спальню, не оборачиваясь. За спиной раздавались крики матери, но он их не слышал. Он слышал только одно — голос Чимина из воспоминания. «Когда-нибудь ты проснёшься среди ночи и поймёшь, что потерял. И меня рядом не будет». — Я верну тебя, — прошептал Чонгук. — Чего бы это ни стоило. Душ. Холодный. Он стоял под ледяными струями, и вода смывала остатки похмелья, слёз и старой жизни. Он смотрел на свою метку в зеркале — настоящую, живую, неистребимую — и чувствовал, как внутри что-то крепнет. Он собрался за пятнадцать минут. Свежая рубашка. Чёрные брюки. Никакой повязки на шее — метка открыта. Пусть все видят. Пусть знают: он не стирал её. Не мог. Не хотел. Он уже шёл к двери, когда на пороге возникла Лиса. — Чонгук! Она была в том же платье, что и вчера — видимо, после того, как он бросил её на парковке, она поехала к себе, но не спала. Глаза красные, макияж смазан. Она выглядела отчаянной. — Хватит, Чонгук! — она схватила его за руку. — Хватит бегать за этим омегой! Я была с тобой все эти полгода! Я! Не он! А он вчера был со своим итальянским альфой! Он праздновал! Он улыбался! Пока ты сходил с ума, он... — Уйди, — сказал Чонгук. — Нет! Послушай меня! Вы разведены! По документам — ты свободен! Он свободен! Между вами ничего нет! А между нами — есть! Мы столько пережили вместе! После аварии я была рядом! Когда он уехал — я была рядом! Я всегда... — Ты всегда хотела мои деньги, — перебил Чонгук. — И ты их получила. Платья, украшения, рестораны, клуб. Ты получила достаточно. Лиса побледнела. — Ты... ты не можешь так со мной... — Я могу, — альфа отцепил её пальцы от своего рукава. — И я должен. Дай пройти. — Нет! — она вцепилась в него с новой силой. — Ты обещал мне! Ты сказал, что мы будем вместе! Ты трахал меня! Ты... Чонгук схватил её за горло. Одной рукой. Прижал к стене. Пальцы сомкнулись на шее — не до удушья, но достаточно, чтобы Лиса захрипела и замерла от ужаса. — Послушай меня внимательно, — голос Чонгука был тихим, но в нём звенела смертельная угроза. — Если ты ещё раз приблизишься ко мне — я уничтожу тебя. Если ты ещё раз заговоришь о Чимине — я уничтожу тебя. Если ты ещё раз попытаешься встать между мной и моим мужем — я уничтожу тебя. Ты поняла? Лиса хрипела, не в силах ответить. В её глазах плескался ужас. — Теперь об итальянце, — продолжал Чонгук. — Кто бы он ни был — я убью его. Никто не смеет трогать моего мужа. Никто не смеет находиться рядом с ним. Если он прикоснулся к Чимину — он труп. Ты поняла? Лиса судорожно кивнула. Чонгук отпустил её. Она сползла по стене, хватая ртом воздух, и зашлась кашлем. Чонгук развернулся и пошёл к выходу. В гостиной на большом экране телевизора шли утренние новости. Светская хроника. Яркий заголовок: «Пак Чимин — новый король Сеула? Скандальный наследник отрывается в ночном клубе». Чонгук замер. На экране — запись. Размытая, снятая явно чьим-то телефоном. Выход из ночного клуба. Чимин — пьяный, взлохмаченный, в той же расстёгнутой рубашке. Он смеётся, обнимает кого-то за плечи. Этот «кто-то» — высокий, темноволосый альфа в дорогом костюме. Итальянец. Тот самый. Он поддерживает Чимина за талию, усаживает в машину, захлопывает дверцу. Последний кадр: Чимин кладёт голову на плечо альфы. Машина уезжает в ночь. Метка на шее Чонгука вспыхнула. Буквально. Огонь пробежал по венам, пульсируя болью и яростью. НАШ ОМЕГА. С ЧУЖИМ. ЧУЖИЕ РУКИ. ЧУЖАЯ МАШИНА. Волк внутри взревел так, что Чонгук пошатнулся. Перед глазами почернело. Ярость — чистая, животная, неконтролируемая — захлестнула с головой. — Где он? — прорычал он, хватая телефон. — Найти мне адрес! Сейчас же! Где Пак Чимин?! Он вылетел из дома. Лиса осталась лежать в коридоре, хватаясь за горло и глядя ему вслед. Госпожа Чон стояла на лестнице, белая как призрак. А Чонгук уже мчался по улицам Сеула, сжимая руль и повторяя как молитву: — Я верну тебя. Я верну. Даже если придётся убить каждого, кто встанет на пути. Метка горела. Сердце билось в рваном ритме. Он не помнил всего — но он помнил главное. Чимин — его. И никто, никогда, ни при каких обстоятельствах не заберёт его.

***

Чонгук не спал вторые сутки. Он сидел в своём кабинете, обложившись отчётами службы безопасности, и сверлил взглядом фотографию на экране ноутбука. Итальянец. Высокий, темноволосый, с породистым лицом и ленивой улыбкой. На снимке он выходил из миланского бутика — того самого, которым, по данным разведки, теперь управлял Чимин. — Лоренцо Витторио Моретти, — прочитал вслух Чонгук, и каждое слово отдавалось ядом на языке. — Тридцать два года. Альфа. Наследник текстильной империи «MORETTI». Не женат. Без детей. Состояние — девятьсот миллионов евро. Начальник службы безопасности стоял навытяжку перед столом и потел. Он знал: когда господин Чон говорит таким тоном, лучше находиться как можно дальше. — Что ещё? — Господин... — начальник замялся. — Есть информация, которую мы получили только что. Из неофициальных источников. — Говори. — Пак Чимин и Лоренцо Моретти... помолвлены. Тишина. Часы на стене пробили десять. Чонгук сидел неподвижно, и только желваки на скулах выдавали, что он услышал. — Помолвлены? — переспросил он. Голос был спокойным. Слишком спокойным. Так кричит штиль перед цунами. — Да, господин. Итальянская пресса писала об этом три недели назад. Кольцо Cartier, ограниченная серия. Фотографии есть. Он положил на стол распечатку. Чонгук опустил взгляд. Чимин и итальянец на какой-то вилле. Омега смеётся, протягивая руку с кольцом на безымянном пальце. Лоренцо обнимает его за талию — ту самую, которую Чонгук вспомнил сегодня ночью. Кольцо. На том самом пальце, где когда-то было его кольцо. Метка на шее вспыхнула. Огонь пробежал по венам. — Адрес, — сказал Чонгук. — Мне нужен адрес. — Господин, сейчас три часа ночи... — АДРЕС! Особняк Лоренцо Моретти находился в самом дорогом районе Сеула — всего в двадцати минутах от дома Чонов. Итальянец купил его месяц назад, когда стало ясно, что Чимин возвращается в Корею. Чонгук не стал звонить. Не стал предупреждать. Он просто вышиб входную дверь. Охрана попыталась остановить его — двое альф в чёрных костюмах. Первый отлетел к стене от одного удара. Второй выхватил шокер, но Чонгук перехватил руку, вывернул до хруста и отшвырнул тело в сторону. Он не чувствовал боли. Не чувствовал усталости. Только ярость — чистую, ледяную, убийственную. — Чимин! — его голос разнёсся по холлу. — ЧИМИН! Тишина. Огромный особняк — мрамор, хрусталь, картины в позолоченных рамах — молчал. Чонгук взлетел по лестнице, перепрыгивая через ступеньки. Дверь в главную спальню была приоткрыта. Он толкнул её и замер на пороге. Комната тонула в полумраке. Шторы задёрнуты, только ночник на прикроватной тумбе отбрасывал тёплый золотистый свет. Огромная кровать с балдахином. Смятые шёлковые простыни. И на этой кровати, свернувшись калачиком, спал Чимин. Он был один. Всё та же белая рубашка — теперь измятая, расстёгнутая. Чёрные трусы-боксеры. Волосы растрёпаны по подушке, ресницы подрагивают во сне. Он выглядел беззащитным. Уязвимым. И бесконечно прекрасным. Чонгук стоял и смотрел. Ярость медленно отступала, уступая место чему-то другому. Чему-то тёплому. Болезненному. Родному. Вот ты где. Мой омега. Мой. Несмотря ни на что. Он сделал шаг. Ещё один. Опустился на колени у кровати — просто чтобы быть ближе. Чтобы видеть это лицо. Чтобы чувствовать этот запах. Пионы. Тот самый, сводящий с ума запах пионов, который он так долго пытался забыть. Он был слабее, чем раньше — перебитый чужими духами, алкоголем, клубным дымом. Но всё ещё там. Всё ещё его. — Чимин... — прошептал Чонгук. — Прости меня. Прости за всё. Я вспомнил. Я всё вспомнил. Море, нашу свадьбу, наш первый танец. Как ты смеялся. Как ты плакал. Как ты любил меня. Он протянул руку, но не коснулся. Просто замер в миллиметре от щеки омеги. — Я знаю, что не заслуживаю тебя. Знаю, что сломал всё. Но я здесь. Я вернулся. И я никуда не уйду. Чимин вздохнул во сне и повернулся. Его губы приоткрылись. Рука скользнула по простыне. И тут Чонгук услышал шаги за спиной. — Отойди от него. Голос был спокойным. Уверенным. С лёгким итальянским акцентом. Чонгук медленно поднялся и обернулся. В дверях спальни стоял Лоренцо Моретти. Он был в домашнем халате, с бокалом воды в руке — видимо, ходил на кухню и вернулся. Высокий, широкоплечий, с тяжёлым подбородком и умными тёмными глазами. Настоящий альфа. Настоящий соперник. — Ты Чон Чонгук, — сказал Лоренцо. Не вопрос. — Бывший муж. — Я не бывший, — ответил Чонгук. — Я его истинный. — Истинный, который выгнал его, изменил ему и сказал, что заставил бы сделать аборт, — итальянец поставил бокал на комод. — Я в курсе всей истории. Чимин рассказал. В деталях. Чонгук сжал кулаки. — Это была амнезия. Я ничего не помнил. — Знаю, — Лоренцо пожал плечами. — Но это ничего не меняет. Ты сломал его. А я собрал. Полгода. По кусочкам. Он приехал в Милан тенью, призраком. Не ел, не спал, не разговаривал. Я был рядом — как друг, как партнёр, как альфа. И постепенно он ожил. — Ты хочешь сказать, что он твой? — Я хочу сказать, что он не твой. Больше нет. Ты отдал его мне. Своими руками. Чонгук бросился на него. Лоренцо был готов — блокировал первый удар, но второй всё равно достиг цели. Кулак врезался в челюсть итальянца, и тот отлетел к стене. Чонгук схватил его за ворот халата и замахнулся снова. — Чонгук! Голос. Не Лоренцо. Другой. Тихий. Хриплый после сна. Чонгук замер. Обернулся. Чимин сидел на кровати. Сонный, взлохмаченный, он смотрел на них обоих и явно пытался понять, не снится ли ему это. — Какого чёрта ты здесь делаешь? — спросил он, переводя взгляд с Чонгука на Лоренцо и обратно. — И почему ты избиваешь моего жениха? — Жениха? — выдохнул Чонгук. — Ты... ты правда... — Помолвлена, — поправил Чимин, вставая с кровати. Рубашка соскользнула с плеча, открывая метку — его метку. — Да. Лоренцо сделал предложение месяц назад. Я согласился. — Ты не можешь, — голос Чонгука сорвался. — Ты мой истинный. У тебя моя метка. — Которая тебе мешала, — Чимин усмехнулся. — Ты сам сказал — это ошибка. Ты сам хотел её свести. И свою свёл. Помнишь? Чонгук отпустил Лоренцо. Итальянец сполз по стене, вытирая кровь с губы. Чонгук повернулся к Чимину. Схватился за ворот рубашки и рванул ткань в сторону, открывая шею. — Я не сводил её, — сказал он. — Смотри. Смотри! Чимин замер. Его взгляд упал на шею Чонгука — на метку. Свою метку. Живую. Нетронутую. — Ты... — он запнулся. — Бинты... ты сказал... — Я солгал, — Чонгук шагнул к нему. — Я лёг на кушетку, посмотрел на лазер и не смог. Не смог, понимаешь?! Я сказал всем, что свёл её, но это ложь! Она всегда была здесь! Всегда! Чимин смотрел на метку. Молча. Потом поднял руку и коснулся её — легко, едва ощутимо, кончиками пальцев. Чонгук вздрогнул. От этого прикосновения по телу пробежал ток. Тёплый. Родной. Правильный. — Ты не свёл её, — прошептал Чимин. — Я не смог, — голос альфы дрожал. — Я люблю тебя. Я всегда любил тебя. Даже когда не помнил — что-то внутри меня помнило. Я был слеп, я был жесток, я был чудовищем — но я люблю тебя. И я верну тебя. Чего бы это ни стоило. Чимин опустил руку. Посмотрел на Чонгука. И улыбнулся — горько, устало, почти сочувственно. — Шесть месяцев назад, — сказал он тихо, — я бы продал душу за эти слова. Я бы бросился тебе на шею, рыдал от счастья, целовал бы тебя и говорил, что всё прощено. Но это было шесть месяцев назад. До того, как ты изменил мне. До того, как ты сказал, что заставил бы меня сделать аборт. До того, как ты переспал с Лисой у меня на глазах. Чонгук побледнел. — Чимин... — Ты сломал меня, Чонгук, — голос омеги стал жёстче. — По кусочкам. По осколкам. Я собирал себя полгода. И знаешь что? Я собрал. Без тебя. Я стал сильнее. Лучше. Я больше не тот омега, который будет ползать на коленях и умолять о любви. Я — Пак Чимин. И я никому не позволю себя уничтожить. Даже тебе. В комнате повисла тишина. Лоренцо поднялся с пола и теперь стоял, прислонившись к стене. Он не вмешивался. Он ждал. Чонгук опустился на колени. Прямо перед Чимином. Глава корпорации «Jeon Tech Industries», самый могущественный альфа Сеула, человек, который никогда ни перед кем не вставал на колени — он опустился на пол и посмотрел на омегу снизу вверх. — Я знаю, — сказал он глухо. — Я знаю, что не заслуживаю прощения. Я знаю, что сделал непростительные вещи. Я причинил тебе боль, я унизил тебя, я предал тебя. Но я здесь. На коленях. Перед тобой. И я прошу — дай мне шанс. Один шанс. Я докажу. Я сделаю всё. Я... — Встань, — перебил Чимин. — Но... — Встань. Я не хочу видеть тебя на коленях. Чонгук медленно поднялся. Чимин смотрел на него — долго, изучающе. — Ты помнишь? — спросил он наконец. — Всё помнишь? — Да. — Море? — Да. — Свадьбу? — Да. — То утро? Перед аварией? Чонгук сглотнул. — Ты скакал на мне, — прошептал он. — Ты стонал. Я сказал, что люблю тебя. Что ты мой. Навсегда. Чимин закрыл глаза. На его лице отразилась боль — та самая, которую он прятал шесть месяцев. — Ты помнишь, — сказал он. — Но помнишь ли ты, как сказал, что я бракованный? Помнишь ли, как приказал свести метку? Помнишь Лису? Помнишь, как я стоял и смотрел? Чонгук молчал. Слёзы текли по его щекам — он даже не пытался их скрыть. — Прости меня, — выдохнул он. — Прости. Я был безумен. Я был не собой. — Ты был собой, — возразил Чимин. — Той версией себя, которую воспитала твоя мать. И эта версия — она тоже ты. И мне нужно время, чтобы понять, хочу ли я иметь дело с этим тобой. Он повернулся к Лоренцо: — Ты в порядке? Итальянец кивнул, вытирая кровь: — Жить буду. Это не первый раз, когда меня бьют из-за тебя. — Прости за это, — Чимин слабо улыбнулся. Потом снова повернулся к Чонгуку. — А теперь уходи. — Чимин... — Я сказал— уходи. Мне нужно подумать. Обо всём. О тебе. О Лоренцо. О том, чего я хочу. Ты ждал шесть месяцев, чтобы вспомнить. Подождёшь ещё немного, чтобы узнать мой ответ. Чонгук стоял неподвижно. Каждая клетка его тела кричала — останься, борись, не уходи без него. Но он знал: если он сейчас надавит, то потеряет всё. — Хорошо, — сказал он. — Я буду ждать. Сколько потребуется. Он пошёл к выходу. На пороге остановился. Обернулся. — Я люблю тебя, Чимин. И любил всегда. Даже когда не помнил. И я верну тебя. Он вышел. Дверь закрылась. Чимин остался стоять посреди комнаты. Лоренцо подошёл к нему и осторожно коснулся плеча: — Ты в порядке? — Нет, — честно ответил Чимин. — Но буду. Он коснулся своей метки. Потом посмотрел на дверь, за которой исчез Чонгук. — Боже, — прошептал он. — Что мне теперь делать?

***

Чонгук вернулся в особняк на рассвете. Он не помнил, как вёл машину. Не помнил дороги. Перед глазами стояло лицо Чимина — сонное, взлохмаченное, с чужого плеча. И его голос: «Я не прощу. Никогда». Он вошёл в холл. Охранники вытянулись по стойке смирно. Никто не смел заговорить. Никто не смел даже посмотреть ему в глаза. Слишком страшен был их босс — бледный, с красными от слёз и бессонницы глазами, с открытой меткой на шее. Чонгук поднялся в спальню. Ту самую, где когда-то просыпался с Чимином в объятиях. Где по утрам пахло пионами. Где он обещал любить его вечно. Он рухнул на кровать. Пустую. Холодную. И закричал. Не в голос — в подушку. Глухо, надрывно, по-звериному. Его тело сотрясалось от рыданий, которых он не позволял себе никогда. Даже в детстве. Даже когда умер дед. Даже когда он очнулся в больнице и не помнил собственного имени. Теперь он помнил всё. И это было хуже. Перед глазами проносились картинки — как наяву. Чимин у больничной палаты. Осунувшийся, бледный, с кругами под глазами. «Я твой муж. Пожалуйста, вспомни меня». Чимин под дождём у офиса. С контейнером еды. «Это ттокпокки с сыром, твоё любимое. Ты говорил, что только у меня получается как надо». Чимин с планшетом. С их свадьбой. С их морем. «Посмотри, это наша жизнь. Наша настоящая жизнь». Чимин в клубе. Белый как полотно. С широко распахнутыми глазами. «Я всё простил. Но не измену. Никогда». Чонгук выл в подушку и бил кулаками по матрасу. Воспоминания накатывали волнами, и каждая волна была ножом в сердце. «Ты бракованный омега». «Ты ошибка». «Я бы заставил тебя сделать аборт». «Ты — никто». — Я сказал это... — шептал он. — Я сказал это ему... Своему мужу... Своему истинному... Волк внутри больше не выл и не рычал. Он скулил. Тихо, жалобно, безнадёжно. Ты потерял его. Ты САМ потерял его. Ты уничтожил единственное, что имело значение. Чонгук не спал до утра. А когда встало солнце, он всё ещё лежал на кровати, одетый, и смотрел в потолок пустыми глазами. Прошло три дня. Чонгук не выходил из дома. Не отвечал на звонки. Не подписывал документы. Совет директоров был в панике — компания без главы теряла позиции. Мать пыталась пробиться в спальню, но он запер дверь и не открывал. Он сидел в кресле у окна и смотрел на город. На фотографию в руках — ту самую, с морем. Он поставил её в рамку и теперь почти не выпускал из пальцев. На третий день в дверь постучали. Не мать — она уже перестала пытаться. Стук был мужской. Тяжёлый. — Войдите. Дверь открылась. На пороге стоял Юнхо — начальник его личной охраны. Высокий, широкоплечий, с лицом, которое редко выражало эмоции. Но сейчас на этом лице читалось что-то похожее на сочувствие. — Господин Чон, — сказал он. — Нам нужно поговорить. — Говори. Юнхо прошёл в комнату, но садиться не стал. Стоял, сцепив руки за спиной, и явно подбирал слова. — Мы получили информацию от наших людей, которые следят за особняком Моретти. Чонгук поднял голову. В потухших глазах мелькнула искра. — Что? — Пак Чимин... — Юнхо запнулся. — Он... он счастлив. Тишина. Чонгук смотрел на охранника и молчал. — Мы наблюдаем три дня, — продолжал Юнхо. — Он смеётся. Он ходит на шопинг с Лоренцо. Они вместе обедают, вместе гуляют, вместе планируют благотворительный вечер. Сегодня утром они выбирали цветы для... для свадьбы, господин. Последнее слово упало как топор. Чонгук не шелохнулся. Но пальцы, сжимающие подлокотники, побелели. — Господин, я знаю, что это тяжело слышать, — Юнхо говорил осторожно, как с раненым зверем. — Но я должен сказать вам правду. — Какую правду? — Всё кончено. Чонгук поднял глаза. В них было что-то страшное — не гнев, не ярость. Пустота. — Что ты сказал? — Вам не быть вместе, — Юнхо выдержал его взгляд. — Вы изменили ему. Вы унизили его. Вы сказали ему вещи, которые не прощают. Вы... вы трахали другую женщину у него на глазах, господин. Такое не прощают. Даже истинные — не прощают. Чонгук встал. Медленно. Как автомат. — Ты не понимаешь, — сказал он глухо. — Он мой. Мы связаны. Мы истинные. Это нельзя разорвать. Я люблю его. — Вы любите его, — кивнул Юнхо. — А он больше не любит вас. Он помолвлен. С другим. Вы сами это видели. — Я боролся! — голос Чонгука сорвался. — Я пришёл к нему! Я встал на колени! — И он сказал «нет», — тихо закончил Юнхо. — Простите, господин. Я не хочу быть жестоким. Но я ваш охранник уже десять лет. Я видел вас счастливым — с ним. И я видел, во что вы превратились без него. Я хочу, чтобы вы вернули его. Но я не могу врать вам. Пак Чимин не вернётся. Чонгук опустился обратно в кресло. Закрыл лицо руками. — Я уничтожил всё... — прошептал он. — Да, — сказал Юнхо. — Уничтожили. И это правда, с которой вам придётся жить. Он развернулся и пошёл к двери. У порога остановился. — Я распоряжусь, чтобы наблюдение прекратили. Вам будет легче, если вы не будете знать, что он делает. Так быстрее... отпустит. — Не прекращай, — голос Чонгука был глухим. — Я хочу знать. Даже если это убивает меня. Я хочу знать, что он жив. Что он ест. Что он смеётся. Даже если не со мной. Юнхо покачал головой, но спорить не стал. — Как прикажете, господин. Дверь закрылась. Чонгук остался один. Он взял фотографию с тумбочки — та, где они на море. Чимин смеётся, смотрит в камеру, а он сам смотрит на Чимина. — Я люблю тебя, — прошептал он в пустоту. — Я буду любить тебя всегда. Даже если ты никогда не простишь. Даже если ты выйдешь за другого. Даже если ты забудешь моё имя. Он прижал фотографию к груди — туда, где под рубашкой всё ещё горела метка. — Я подожду. Год. Десять лет. Всю жизнь. Я буду ждать.

***

В тот же вечер в особняке Пак Чимин сидел у окна и смотрел на закат. Мать вошла без стука — как всегда. Села рядом. — Ты знаешь, что он не спит? — спросила она. — Наши люди говорят, он не выходит из дома. Не ест. Сидит с твоей фотографией. Чимин не ответил. — Ты ещё любишь его, — это был не вопрос. — Люблю, — тихо ответил Чимин. — Но я не вернусь. Не сейчас. Может быть, никогда. Мать помолчала. Потом кивнула: — Я понимаю. И я горжусь тобой. Она ушла. Чимин остался один. Он смотрел на закат и думал о том, что где-то там, через весь город, его альфа сидит у окна и делает то же самое. «Я люблю тебя. Но ты сломал меня. И я не знаю, можно ли это склеить».

***

Чонгук проснулся на рассвете. Впервые за неделю он спал — не глубоким сном, а тяжёлым, липким забытьём, но всё же спал. И когда открыл глаза, в комнате было тихо. Солнце только начинало золотить шторы. Фотография стояла на тумбочке — он не выпускал её из рук всю ночь. Он сел на кровати. Посмотрел на свои руки. На метку в зеркале напротив. На пустую половину постели, которая когда-то принадлежала Чимину. И что-то внутри щёлкнуло. — Так не может продолжаться, — сказал он вслух. Голос был спокойным. Твёрдым. Это был голос не сломленного альфы, а того, кто принял решение. Он встал. Подошёл к зеркалу. Посмотрел на себя — осунувшегося, с тенями под глазами, но с огнём, который снова горел. — Свадьбы не будет, — сказал он своему отражению. — Чимин не будет его. Он только мой муж. Мой. И если он не идёт сам — я заберу его. Похищу. Увезу на край света. Пусть ненавидит. Пусть кричит. Пусть царапается. Он будет моим. Как и должен быть. Волк внутри поднял голову. Впервые за долгое время он не скулил. Он рычал — одобрительно. Согласно. По-хозяйски. ЗАБЕРИ ЕГО. ВЕРНИ. ОН НАШ. Чонгук оделся быстро. Чёрный костюм. Никаких ярких деталей. Он не шёл на свадьбу — он шёл на войну. Набрал номер Юнхо: — Подготовь машину. Самую незаметную. И собери людей — тех, кому я доверяю. Сегодня мы кое-кого заберём. — Господин? — в голосе начальника охраны послышалось беспокойство. — Что вы задумали? — Свадьбу, — ответил Чонгук. — Я задумал отменить свадьбу. Свадьба должна была стать событием года. Лоренцо Моретти не привык к скромности. Когда он объявил, что женится на Па Чимине — том самом, что развёлся с Чон Чонгуком и исчез на полгода — итальянские таблоиды взорвались. Теперь, три месяца спустя, подготовка достигла апогея. Церемония была назначена в отеле «Signiel» — самом высоком здании Сеула, с панорамным видом на весь город. Сто двадцать первый этаж. Стеклянный зал, залитый светом. Тысячи белых роз. Оркестр из Милана. Гости — элита двух стран: корейские аристократы, итальянские магнаты, дипломаты, звёзды. Чимин стоял перед зеркалом в гримёрной и не узнавал себя. Белый смокинг от Армани — специальный заказ, расшитый серебряной нитью. Бриллиантовые запонки — подарок Лоренцо. Волосы уложены волнами, на губах — прозрачный блеск, в глазах — лёгкий макияж, скрывающий следы бессонной ночи. Он был прекрасен. Ослепителен. И абсолютно пуст внутри. — Ты нервничаешь? — Лоренцо появился в дверях. Он тоже был в белом — и выглядел как итальянский принц из сказки. — Немного, — солгал Чимин. — Всё будет идеально, — Лоренцо подошёл, взял его за руку. — Мы идеальны. Чимин улыбнулся. Улыбка была настоящей — он правда любил Лоренцо. По-своему. Тепло. Благодарно. Но не так, как... Он запретил себе заканчивать эту мысль. — Пора, — сказал он. — Гости ждут. Они вышли в зал. Сотни лиц. Море цветов. Оркестр заиграл свадебный марш. И в этот момент свет погас. — Что за чёрт? — Лоренцо вскинул голову. Гости зашептались. Кто-то вскрикнул. Запасное освещение не включалось — кто-то отрубил генераторы. Зал погрузился в полумрак, разбавленный только светом из окон. А потом стекло взорвалось. Огромное панорамное окно разлетелось вдребезги — но не от выстрела. От удара. Чёрный вертолёт завис прямо напротив сто двадцать первого этажа, и из него на пол зала спрыгнули люди в масках. Шестеро. Профессионалы. С чёткой задачей. — ЧТО ПРОИСХОДИТ?! — закричал кто-то. — Охрана! ОХРАНА! Но охрана уже лежала — её вырубили за секунды до отключения света. Чимин попятился. Лоренцо схватил его за руку и потянул к выходу, но путь им преградили двое. Итальянец попытался драться — он был альфой, сильным и тренированным, — но его оглушили одним точным ударом. Он рухнул на пол, схватившись за голову. — ЛОРЕНЦО! — крикнул Чимин. — Он жив, — раздался голос из темноты. — Не тронут, если будешь послушным. Чимин замер. Этот голос. Он знал этот голос. Знал его даже сквозь грохот вертолёта, сквозь крики гостей, сквозь звон разбитого стекла. Из темноты вышел Чонгук. Без маски. В чёрном костюме, с меткой, открытой и пульсирующей на шее. Его глаза горели — не безумием, нет. Решимостью. Той самой, которую Чимин видел в их лучшие дни. — Ты... — выдохнул омега. — Ты сошёл с ума... — Возможно, — согласился Чонгук. — Но я не отдам тебя. Никому. — Не смей! — Чимин отступил на шаг. — Не приближайся! Чонгук приблизился. Схватил его за руку — не грубо, но крепко. — Ты мой муж, — сказал он. — Ты мой истинный. И я забираю тебя домой. Чимин ударил его. Сильно. Наотмашь. Пощёчина разнеслась по залу. Чонгук не шелохнулся. Даже не моргнул. Только сжал руку крепче. — Ещё, — сказал он спокойно. — Бей. Кричи. Царапайся. Я всё выдержу. Но ты поедешь со мной. — Я ненавижу тебя! — закричал Чимин, вырываясь. — Ты слышишь?! НЕНАВИЖУ! — Я знаю, — ответил Чонгук. — Но ты всё ещё мой. Он подхватил Чимина на руки. Омега бился. По-настоящему. Колотил кулаками по груди, по плечам, пытался укусить, вырваться. Но Чонгук держал крепко. Как держат самое драгоценное, что когда-либо теряли. — Пусти! ПУСТИ МЕНЯ! ЛОРЕНЦО! КТО-НИБУДЬ! ПОМОГИТЕ! Никто не помог. Люди Чонгука блокировали зал. Вертолёт ревел за разбитым окном. Чонгук шагнул к вертолёту. Осторожно, пригибая голову, перенёс Чимина внутрь. Уложил на сиденье, пристегнул ремнём. Омега продолжал кричать, но голос уже срывался, а силы таяли. — Зачем... — выдохнул он. — Зачем ты это делаешь... — Потому что люблю тебя, — ответил Чонгук. — И потому что без тебя я не живу. Я существую. Этого недостаточно. Он захлопнул дверцу. Вертолёт взмыл в небо, оставляя позади разгромленный зал, крики гостей и Лоренцо, который поднимался с пола с кровью на виске и смотрел в небо с выражением ужаса и ярости. Вертолёт летел около часа. Чимин сидел молча, отвернувшись к иллюминатору. Он больше не кричал. Не плакал. Просто смотрел на проплывающие внизу горы и леса. — Куда мы летим? — спросил он наконец. Голос был тихим, безэмоциональным. — Домой. — У меня нет дома. — Есть, — Чонгук не смотрел на него. Он смотрел вперёд, и его профиль был жёстким, как у человека, который поставил всё на кон. — Наш дом. Тот, где мы были счастливы. Загородный. Чимин вздрогнул. Загородный дом. Тот самый, который они купили на вторую годовщину. В горах, в часе езды от Сеула. Там был камин. И сад с пионами. И окна в пол, из которых они смотрели на звёзды. Они провели там всего месяц до аварии. Месяц абсолютного, безоблачного счастья. — Ты помнишь его? — спросил Чимин едва слышно. — Я помню всё, — ответил Чонгук. — Каждую секунду. Каждый поцелуй. Каждый шёпот. Я помню, как ты стоял у окна в нашу первую ночь там и сказал: «Вот бы время остановилось». Я помню. Чимин закрыл глаза. Слёзы — первые за этот безумный день — потекли по щекам. — Ты не имеешь права... — прошептал он. — Ты не имеешь права помнить это. Ты уничтожил это. — Я знаю, — голос Чонгука дрогнул. — И я проведу остаток жизни, пытаясь восстановить. Вертолёт начал снижаться. Внизу показался дом — деревянный, уютный, с зажжёнными окнами. Сад с пионами. Звёздное небо над головой. Всё как тогда. Только теперь они были не молодожёнами. Они были двумя сломленными людьми, один из которых похитил другого в день его свадьбы. Вертолёт сел на лужайке. Чонгук отстегнул ремень, открыл дверцу и протянул руку Чимину. — Идём. Омега посмотрел на его ладонь. На ту же ладонь, которую держал сотни раз. На пальцы, на которых когда-то было их обручальное кольцо. Он не взял руку. Встал сам. В белом смокинге, босиком — туфли он потерял, когда бился в вертолёте — он шагнул на траву и пошёл к дому. Чонгук последовал за ним. И когда дверь закрылась за ними обоими, он тихо сказал: — Добро пожаловать домой, Чимин.

***

День первый. Чимин проснулся в их старой спальне и не сразу понял, где находится. Высокие потолки, деревянные балки, запах хвои и пионов. Шторы колыхались от утреннего ветерка. На тумбочке стояла ваза со свежими цветами — белыми пионами, его любимыми. На спинке стула висел его халат — тот самый, который он оставил здесь два года назад. Всё было как раньше. Слишком. До тошноты. Он встал и попытался открыть дверь. Заперто. Окна не открывались. Телефона не было — ни его, ни городского. Никакой связи с внешним миром. — Чонгук! — закричал он, колотя в дверь. — ЧОНГУК! Открой! Ты не имеешь права! Дверь открылась. Альфа стоял на пороге — свежий, в простой белой рубашке, с подносом в руках. На подносе — завтрак. Тосты, яйца, нарезанные фрукты, свежевыжатый сок. — Доброе утро, — сказал он тихо. Чимин выбил поднос из его рук. Тарелки разбились, сок растёкся по полу. Чонгук не шелохнулся. — Выпусти меня! — омега кричал так, что голос срывался. — Ты псих! Ты похитил меня! Это преступление! Меня будут искать! Лоренцо подключит полицию, Интерпол, всех! Ты сядешь в тюрьму! — Пусть ищут, — спокойно ответил Чонгук. — Этот дом оформлен на подставное лицо. Никто не знает о нём. А если узнают — я готов сесть. Но до этого ты будешь здесь. Со мной. — Я ненавижу тебя! — Я знаю. — Ты уничтожил мою жизнь! — Знаю. — Ты сломал меня, изменил мне, выгнал меня, а теперь похитил! Что дальше, Чонгук?! Что дальше?! Ты убьёшь меня?! Чонгук поднял глаза. В них плескалась такая боль, что Чимин на секунду замолчал. — Я никогда не причиню тебе боль, — сказал альфа. — Никогда больше. Я лучше умру. Но я не отпущу тебя. Потому что отпустить тебя — это умереть. Я пробовал. Шесть месяцев пробовал. Не выходит. Он наклонился, собрал осколки с пола и вышел. Дверь снова закрылась. Чимин опустился на пол и заплакал.

***

День второй. Чимин не ел. Завтрак, обед, ужин — всё оставалось нетронутым. Он сидел на кровати, обхватив колени руками, и смотрел в одну точку. В нём боролись ярость и отчаяние, и ни одно не побеждало. Чонгук приходил каждый час. Садился в кресло у двери. Молчал. Иногда пытался заговорить, но Чимин обрывал его: — Уйди. — Чимин... — Я сказал — уйди! Я не хочу тебя видеть! Я не хочу тебя слышать! Ты мне противен! Чонгук уходил. Возвращался через час. И снова садился в кресло. Вечером Чимин бросил в него вазу с пионами. Цветы рассыпались по полу, вода залила паркет. — Ты думаешь, цветы что-то исправят?! — кричал он. — Ты думаешь, этот дом что-то исправит?! Ты трахал другую у меня на глазах! Ты сказал, что я бракованный! Ты сказал, что заставил бы меня сделать аборт! Как ты можешь сидеть здесь и делать вид, что мы снова мужья?! Чонгук молча поднял цветы. Поставил их в другую вазу. И сказал: — Я не делаю вид. Я пытаюсь вернуть то, что потерял. — Это не возвращается! — Я знаю, — альфа посмотрел на него. — Я знаю, что разрушил всё. Я знаю, что не заслуживаю прощения. Но я здесь. И я буду здесь. Каждый день. Пока ты не перестанешь меня ненавидеть. — Тогда ты умрёшь здесь, — прошептал Чимин. — Пусть.

***

День третий. Истерика сменилась тишиной. Чимин больше не кричал. Не швырялся вещами. Не проклинал. Он лежал на кровати, отвернувшись к стене, и молчал. Это было хуже. Гораздо хуже. Чонгук принёс ужин — лёгкий суп и травяной чай. Чимин не притронулся. — Тебе нужно поесть, — сказал альфа. — Зачем? Чтобы у меня были силы тебя ненавидеть? — Хотя бы для этого. Чимин не ответил. Чонгук поставил поднос на тумбочку и сел в своё кресло. За окном сгущались сумерки. Где-то в саду стрекотали цикады. — Ты когда-нибудь устанешь? — спросил Чимин, не оборачиваясь. — Сидеть здесь. Ждать. Как верный пёс. — Никогда. — А я устал. Я так устал от тебя, Чонгук. От твоей любви. От твоей ненависти. От твоих метаний. Я просто хочу тишины. Почему ты не можешь дать мне тишину? — Потому что в тишине я слышу твой голос, — ответил Чонгук. — Каждую ночь. Шесть месяцев. Я ложусь в пустую постель и слышу, как ты смеёшься. Как ты зовёшь меня. Как ты говоришь «люблю». Это не тишина, Чимин. Это пытка. Омега закрыл глаза. Прошло полчаса. Его дыхание стало ровным — он уснул. Сказались три дня без еды, без сил, без надежды. Чонгук подождал ещё немного. Потом тихо поднялся, пересел на край кровати. Чимин не проснулся. Альфа смотрел на него — на похудевшее лицо, на тени под глазами, на искусанные губы. И начал говорить. Тихо. Почти шёпотом. — После того, как ты ушёл... когда ты уехал в Италию... я думал, что справлюсь. Что ненависть сильнее любви. Что я смогу забыть тебя. Он замолчал. Провёл рукой по волосам — усталый жест. — Первый месяц я праздновал. Мать праздновала. Лиса праздновала. Мы захватили твои акции, твои компании. Я думал: «Вот она, победа. Вот то, ради чего я жил». Но знаешь, что было потом? Тишина. Чимин спал, не слыша его. — Пустота. Я просыпался среди ночи и не понимал, где ты. Мне казалось — ты в соседней комнате. Я шёл туда — никого. Я звонил тебе — номер был отключён. Я приказывал следить за тобой — мне докладывали, что ты в Милане. Живёшь. Дышишь. Без меня. Он сглотнул. — Я помню день, когда мне доложили, что ты улыбаешься. Впервые за полгода. Ты вышел из бутика, и на тебе было голубое пальто — то самое, которое я подарил тебе на день рождения. Ты не выбросил его. Ты носил его. И тогда я понял, что ты всё ещё там. Где-то внутри. Мой Чимин. Мой омега. Мой. Чонгук склонил голову. Плечи дрогнули. — Я пытался заглушить это. Работой. Алкоголем. Лисой. Но ничего не помогало. Каждый раз, когда я закрывал глаза, я видел тебя. Твои глаза, когда я сказал про аборт. Твоё лицо, когда я трахал Лису у тебя на глазах. Твой голос: «Я не прощу». И я знал — не простишь. Но я должен был попробовать. Должен был украсть тебя. Потому что без тебя я не существую. Он замолчал. Протянул руку и почти коснулся волос Чимина, но отдёрнул пальцы — не посмел. — Я знаю, что ты не слышишь меня. Знаю, что, когда проснёшься, снова скажешь, что ненавидишь. И я приму это. Я приму всё. Потому что ты жив. Ты здесь. Со мной. И это больше, чем я заслуживаю. Он встал. Накрыл Чимина пледом. И тихо вышел из комнаты, оставив дверь приоткрытой. Чимин открыл глаза. Он не спал. Слышал каждое слово. И теперь лежал в темноте, глядя на дверь, за которой исчез Чонгук, и чувствовал, как что-то внутри медленно, мучительно медленно начинает трескаться. Ненависть. Или что-то другое. Он сам не знал.

***

На четвёртый день Чимин заговорил. Он сидел на кровати, всё в том же белом смокинге — мятом, грязном после трёх дней заточения, — и смотрел на Чонгука. Взгляд был уставшим, но в нём больше не было той пустоты, что пугала альфу вчера. Там было что-то другое. Что-то острое. — Ты сумасшедший, — сказал Чимин тихо. Чонгук, сидевший в своём кресле у двери, поднял голову: — Я знаю. — Ты похитил меня. Со свадьбы. Вертолётом. Как в дешёвой дораме. — Знаю. — Ты держишь меня взаперти четвёртый день. Это уголовное преступление. Ты сядешь в тюрьму, Чонгук. Серьёзно. Когда Лоренцо найдёт меня — а он найдёт, — ты сядешь. Чонгук посмотрел ему прямо в глаза: — Пусть. Но до этого ты будешь здесь. Со мной. Чимин покачал головой. Губы дрогнули — не в улыбке, в горькой усмешке. — Ты правда думаешь, что это что-то изменит? Ты держишь меня в клетке и ждёшь, что я прощу? Этого не будет. Прощения не жди. Никогда. — Я не жду прощения, — ответил Чонгук. — Я жду шанса. — Шанса на что?! — Доказать. Что я изменился. Что я помню. Что та тварь, которая сделала тебе больно, — это не я. Это был сломанный, больной человек, которым управляла мать. Я не оправдываюсь. Я знаю, что виноват. Но я здесь. И я готов провести всю жизнь, доказывая тебе, что тот Чонгук, которого ты полюбила, жив. Чимин смотрел на него долго. Молча. А потом встал и пошёл к двери. — Чимин... — Я хочу на воздух. Просто на воздух. Ты можешь запереть меня в доме, но не в этой комнате. Дай мне выйти. Чонгук колебался. Но потом встал и открыл дверь. — Территория огорожена. Охраны нет, но далеко ты не уйдёшь. Лес кругом. — Мне плевать. Чимин вышел в гостиную, потом — к входной двери. Распахнул её. И замер. На улице шёл дождь. Не мелкий, моросящий — настоящий летний ливень. Стена воды. Небо, расколотое молниями. Запах мокрой земли и хвои. — Чимин, ты промокнешь, — Чонгук шагнул за ним. — Вернись в дом. — Нет. Омега вышел на крыльцо. Потом спустился по ступенькам. Потом побежал. Босиком по мокрой траве, в белом смокинге, который тут же намок и прилип к телу. — ЧИМИН! Чонгук бросился за ним. Догнал у кромки сада, где пионы гнулись под тяжестью воды. Схватил за плечи. Чимин развернулся и ударил его. Пощёчина — резкая, хлёсткая. Голова альфы дёрнулась в сторону, но он даже не покачнулся. — Ты трахал её! — закричал Чимин, и его голос смешался с раскатом грома. — Ты трахал Лису! У меня на глазах! Ты сказал, что она всегда была лучше! Что она кончила пять раз! Что я бракованный! Что я... — Это была ложь! — прокричал Чонгук в ответ, перекрывая шум дождя. — Всё, что я говорил тогда, — ложь! Я не помнил тебя! Я не помнил нас! Я был отравлен матерью, Лисой, ненавистью! Но даже тогда — даже тогда! — я не мог кончить с ней без мыслей о тебе! Чимин замер. Дождь стекал по его лицу, смешиваясь со слезами. — Что? Чонгук шагнул ближе. Вода ручьями лилась по его волосам, по лицу, по открытой метке на шее. — Я спал с ней несколько раз, — сказал он глухо. — Пьяный. Злой. Пытаясь забыть тебя. И знаешь что? После того раза, когда ты нас увидел, я больше не прикасался к ней. Вообще. Полгода. Я не мог. Не мог, понимаешь?! — Почему? — прошептал Чимин. — Потому что это был не ты! Потому что её запах — чужой! Её тело — чужое! Её голос — чужой! Всё было чужим! А я хотел только тебя! Только твой запах, твоё тело, твой голос! Даже когда я ненавидел тебя, я хотел только тебя! Чимин смотрел на него. Дождь хлестал по лицу. В груди что-то дрожало. — Ты говорил, что я бракованный... — Я врал! Ты самый прекрасный омега, которого я видел! Ты идеален! Ты всегда был идеален! А то, что у нас не было детей... — Чонгук сглотнул. — Я сам хотел подождать. Я не был готов делить тебя с кем-то. Я хотел, чтобы ты был только моим. Это был мой эгоизм. Не твой недостаток. Мой. Чимин молчал. Потом его губы дрогнули — не в гневе. В чём-то другом. — Знаешь что, Чонгук? — сказал он, и голос его был обманчиво спокойным. — Ты тут говоришь, что никто не сравнится со мной. Что я был лучшим. Что ты не мог ни с кем другим. — Потому что это правда! — Тогда не волнуйся, — Чимин улыбнулся. Улыбка была ледяной. Острой. Опасной. — У меня тоже есть что тебе сказать. Об итальянце. О моём женихе. Чонгук напрягся. Его руки, всё ещё державшие плечи Чимина, сжались сильнее. — Что? — Лоренцо, — Чимин растягивал имя, как сладкую отраву, — тоже был лучшим в постели. Знаешь, сколько раз я кончал с ним? Пятнадцать. За ночь. Он входил в меня — и я терял рассудок. Он целовал каждый миллиметр моего тела. Каждую клетку. Он знал, как довести меня до крика. Он был нежен. Он был страстен. Он был... — Замолчи. Голос Чонгука прозвучал низко. Опасно. — ...всем, что ты когда-то был для меня, — закончил Чимин. — А может, и больше. Молния расколола небо. Гром прокатился по долине. Чонгук притянул его к себе — резко, грубо, одним движением. Их лица оказались в миллиметре друг от друга. Капли дождя стекали по щекам, смешиваясь на губах. Глаза альфы горели — не яростью. Чем-то более древним. Более животным. — Как ты смеешь? — прорычал он. — Как ты смеешь говорить мне это? Ты мой муж. Мой истинный. Мой омега. Никто не знает твоё тело так, как я. Никто не целовал тебя так, как я. Никто. Слышишь?! НИКТО! — Ты сам отказался от меня! — выкрикнул Чимин, упираясь ладонями в его грудь. — Ты сам выбросил меня! Ты сам подписал развод! Что мне оставалось?! Ждать тебя всю жизнь?! — Да! — прорычал Чонгук. — Да, чёрт возьми! Ждать! Как я ждал тебя! — Ты не ждал! Ты трахал Лису! — А ты трахал итальянца! Мы квиты! — МЫ НЕ КВИТЫ! — закричал Чимин. — ТЫ ИЗМЕНИЛ МНЕ ПЕРВЫМ! Чонгук замолчал. Дождь хлестал по их лицам. Гром грохотал где-то далеко — гроза уходила. Остались только они двое. Мокрые. Дрожащие. На грани. — Я докажу, — сказал Чонгук низким, вибрирующим голосом. — Прямо сейчас. Я докажу, что твой итальянец — ничто. Что ты можешь кончать пятнадцать раз с ним, но ни разу — так, как со мной. Потому что твоё тело знает. Твоё тело помнит. Твоя метка помнит. — Не смей... Но Чонгук уже притянул его и впился в губы. Поцелуй был жёстким. Яростным. На грани боли. Не просьба — утверждение. Не вопрос — ответ. Его язык ворвался в рот Чимина, и омега застонал — от неожиданности, от возмущения, от чего-то ещё. Дождь заливал их лица, но они не замечали. Чимин упирался руками в грудь Чонгука, пытался оттолкнуть, но пальцы сами собой сжимали мокрую ткань рубашки. Альфа держал его крепко — одной рукой за талию, другой за затылок, не давая вырваться. Это длилось вечность. Или секунду. Время потеряло смысл. Когда Чонгук наконец оторвался, они оба дышали так, будто пробежали марафон. Губы Чимина припухли, глаза расширились, по щекам текло — не поймёшь, дождь или слёзы. — Я докажу, — повторил Чонгук хрипло. — Сейчас. Здесь. И когда я закончу, ты забудешь его имя. Забудешь, как он выглядит. Забудешь, как он прикасался к тебе. Потому что никто — НИКТО — не знает тебя так, как я. Он подхватил Чимина на руки. Омега не сопротивлялся. Просто смотрел на него — расширенными глазами, с приоткрытыми губами, с меткой, горящей на шее. — Ты сумасшедший, — прошептал он. — Твой сумасшедший, — ответил Чонгук, занося его в дом. — Только твой.

***

Дверь захлопнулась за ними, отрезая шум дождя. В доме было темно — только вспышки молний освещали гостиную. Они стояли посреди комнаты, мокрые насквозь, и смотрели друг на друга. Дождь стучал по крыше. Где-то тикали часы. Воздух был густым от напряжения — такого, какое бывает перед ударом молнии. Чимин заговорил первым: — Ты правда думаешь, что это что-то изменит? — Я знаю, — ответил Чонгук, делая шаг к нему. — Твоё тело меня помнит. Даже если ты сам забыл. Мокрая рубашка альфы полетела на пол. За ней — остатки белого смокинга Чимина, треснувшие по швам от резких движений. Ткани рвались с тихим треском, но никто не обращал внимания. Они не были нежны. Они не были осторожны. Это была не любовь — пока. Это было утверждение. Территория. Война, в которой не могло быть победителя. Чонгук прижал Чимина к стене, и тот выдохнул — резко, со стоном, в котором смешались протест и желание. Ладони омеги упёрлись в грудь альфы, но не оттолкнули. Пальцы скользнули по влажной коже, по рельефу мышц, по знакомому узору татуировки. — Ты всё ещё хочешь меня, — прошептал Чонгук, касаясь губами его уха. — Твоё тело не врёт. — Заткнись... — Твоя метка горит. Я чувствую. Он коснулся шеи Чимина — того самого места, где пульсировал след его зубов. Омега вздрогнул всем телом и застонал — тихо, сквозь зубы, пытаясь сдержаться. Дальше не было слов. Только движения. Только кожа к коже. Только стоны, которые становились громче, несмотря на все попытки их подавить. Чонгук знал тело Чимина слишком хорошо — каждую чувствительную точку, каждый изгиб, каждое место, от которого омега терял голову. И он использовал это знание. Безжалостно. Прицельно. Он целовал его везде. Не так, как раньше — нежно, трепетно. Жадно. Собственнически. От макушки до кончиков пальцев ног. Каждый поцелуй был клеймом. Каждое прикосновение — напоминанием. Моё. Ты моё. Когда Чимин выгнулся под ним в первый раз, Чонгук услышал своё имя — сорванное с губ, почти невольное. Это было лучше любой музыки. Когда во второй — он уже считал. Когда в пятый — улыбнулся, не разрывая поцелуя. — Кто лучше? — прошептал он, нависая над Чимином. Омега лежал, раскинувшись на кровати, и пытался отдышаться. Глаза блестели в полумраке. Губы припухли. На шее алела метка. — Мой итальянец, — выдохнул он с вызовом. Чонгук замер. Потом расхохотался — низко, опасно. — Ты сам напросился. Он подхватил Чимина на руки и понёс к двери. Омега вцепился в его плечи: — Ты куда?! — На улицу. — Там дождь! — Да. И лес. И никого на километры вокруг. Ты будешь кричать так громко, что твой итальянец услышит в Сеуле. Он вынес его на крыльцо. Дождь всё ещё шёл — тёплый, летний, почти ласковый. Чонгук поставил Чимина на мокрую траву, прижал спиной к дереву у кромки сада и вошёл в него снова — глубоко, резко, до самого основания. Чимин закричал. Но не от боли. Дождь хлестал по их обнажённым телам. Капли стекали по сплетённым рукам, по бёдрам, по губам, которые никак не могли разорвать поцелуй. Чонгук двигался ритмично, мощно, и каждый толчок выбивал из груди омеги новый стон. — Считай, — приказал Чонгук. — Считай вслух. — Что... ах... что считать? — Сколько раз ты кончишь. Я хочу знать, побил ли я рекорд твоего итальянца. — Ты... ты ненормальный... — Считай! Чимин сбился на третьем. На пятом он уже не помнил своего имени. На десятом — слёзы текли по щекам, но он вцеплялся в плечи Чонгука и требовал ещё. На пятнадцатом альфа сам начал сбиваться со счёта — но не останавливался. Он был как машина. Как зверь. Как истинный, который доказывает своё право. — Двадцать, — выдохнул Чонгук, когда Чимин в очередной раз выгнулся в его руках с хриплым криком. — Двадцать. Омега висел на нём, обессиленный, дрожащий, и не мог вымолвить ни слова. Только часто дышал, уткнувшись лицом в изгиб его шеи — туда, где под кожей билась метка. Чонгук поднял его лицо за подбородок. Посмотрел в глаза — затуманенные, пьяные от наслаждения. — Двадцать, — повторил он. — Это рекорд? Чимин слабо улыбнулся: — Это... ах... неплохо... — Неплохо?! — Но итальянец... — омега не договорил. Чонгук зарычал и одним движением снова вошёл в него. Чимин вскрикнул, но тут же засмеялся — смех перешёл в стон. — Я никогда не был нежным, — прошептал Чонгук, вколачиваясь в него с новой силой. — Я был с тобой нежным, потому что боялся сломать. Но сейчас... сейчас я понял. Тебя не надо беречь. Тебя надо завоёвывать. Каждый раз. Заново. И я буду. Пока ты не скажешь, что я лучший. Что только я. Что навсегда. — Ты... ты сумасшедший... — выдохнул Чимин. — Твой сумасшедший. Навсегда. Дождь лил до утра. Но они этого не заметили. Когда рассвет забрезжил над лесом, Чонгук сидел на крыльце, прижимая к себе спящего Чимина, завёрнутого в плед. Омега спал глубоким сном — впервые за много месяцев без слёз, без кошмаров, без боли. Чонгук смотрел на лес, на розовеющее небо, на пионы в саду, прибитые дождём, но всё ещё живые. И улыбался. Он не знал, что будет завтра. Не знал, простит ли Чимин его до конца. Но сегодня — сегодня он доказал. Себе. Ему. Всему миру. Этот омега был его. И всегда будет.

***

Чимин проснулся с болью во всём теле. Он попытался пошевелиться и застонал. Болело всё — мышцы, которых он, кажется, никогда не замечал, спина, бёдра, шея. Особенно шея. Он поднял руку, коснулся метки — та пульсировала, горячая и чувствительная, будто её поставили заново. Сквозь шторы пробивался яркий солнечный свет. Дождь закончился. Птицы орали за окном так, будто пытались перекричать друг друга. Пахло хвоей, мокрой травой и чем-то ещё — родным, тёплым, альфьим. — Доброе утро. Чимин повернул голову. Чонгук сидел в кресле у кровати — уже одетый, свежий, с подносом в руках. На подносе — завтрак. Никаких разбитых тарелок на этот раз. Никаких криков. — Ты... — голос омеги был хриплым. — Ты зверь. Натуральный зверь. Я едва могу пошевелиться. Чонгук улыбнулся. Не той холодной усмешкой, которую Чимин видел последние полгода. И не безумной ухмылкой похитителя. Настоящей улыбкой — тёплой, знакомой, той самой, от которой у Чимина когда-то подкашивались колени. — Я твой зверь, — сказал он. — Твой альфа. Твой муж. — Бывший муж. — Истинный муж, — поправил Чонгук. — Истинность не разводят. Мы можем подписать миллион бумаг, но вот это, — он коснулся своей метки, — останется навсегда. Чимин фыркнул, но уголки его губ дрогнули. Он попытался сесть, поморщился от боли и бросил на Чонгука убийственный взгляд: — Ты вообще считал? Или врал? — Считал, — Чонгук поставил поднос на тумбочку и присел на край кровати. — Честно. Ты кончил двадцать раз за ночь и ещё десять — под утро. Итого тридцать. Это рекорд. — Тридцать?! — Чимин расширил глаза. — Ты серьёзно?! — Абсолютно. Я считал. Вслух. Ты, правда, к концу уже плохо соображал, так что мог не запомнить. — Я не соображал, потому что ты меня затрахал до полусмерти! Буквально! — И ты был прекрасен, — Чонгук наклонился и поцеловал его в лоб — нежно, почти целомудренно. — Каждую секунду. Каждый стон. Каждый раз, когда ты выкрикивал моё имя. Чимин покраснел. Сильно. До кончиков ушей. Он слабо ударил Чонгука кулаком в грудь — без силы, без злости. Просто чтобы куда-то деть смущение. — Ненавижу тебя. — Знаю, — альфа поймал его кулак и поцеловал костяшки пальцев. — Но вчера ты говорил это иначе. С придыханием. И с моим именем. — Заткнись. — Как скажешь. Чонгук замолчал, но улыбка не сходила с его губ. Он смотрел на Чимина — взлохмаченного, помятого, с алеющей меткой на шее — и в его глазах было столько нежности, что омеге пришлось отвести взгляд. Тишина затянулась. Солнце ползло по одеялу. Птицы за окном всё не унимались. — Чимин, — сказал Чонгук, и его голос изменился. Стал серьёзным. — Давай забудем. Омега поднял глаза: — Что? — Давай оставим всё в прошлом. Всю боль. Всю ненависть. Все ошибки. И мои, и твои. Давай не будем вспоминать, кто кому изменил и кто сколько раз кончил с кем-то другим. Это было. Это прошло. Это нас почти уничтожило. Но мы здесь. Мы вдвоём. И я не хочу больше терять ни минуты. Чимин смотрел на него молча. Что-то в груди сжималось — сладко и больно одновременно. — Давай начнём с самого начала, — продолжал Чонгук. — С чистого листа. Без прошлого. Без обид. Без мести. Только ты и я. Как в тот вечер, когда я увидел тебя в голубом костюме. Помнишь? — Помню, — прошептал Чимин. — Я тогда забыл, как дышать. И сегодня — то же самое. Я смотрю на тебя и не могу дышать. Потому что ты — всё. Всё, что у меня есть. Всё, что мне нужно. Он взял Чимина за руку. Ладонь была тёплой, знакомой, родной. — Развод, — сказал Чонгук. — Мы аннулируем его. Поженимся заново. Не тайно, не в спешке, не прячась от семей. Открыто. Перед всеми. Я хочу, чтобы мир знал: ты мой. А я твой. Навсегда. Чимин молчал. В его глазах стояли слёзы — но не те, что раньше. Не горькие, не отчаянные, не сломленные. Светлые. Тёплые. Счастливые. — Ты... — его голос дрогнул. — Ты правда этого хочешь? — Я никогда ничего не хотел сильнее. — А Лиса? А твоя мать? А всё, что они скажут? — Мне плевать, — отрезал Чонгук. — Мать я уже поставил на место. Лису — тоже. Они не встанут между нами. Больше никогда. Я не позволю. Он достал из кармана маленькую коробочку. Бархатную. Тёмно-синюю. Открыл. Внутри лежало кольцо. Не то, что было раньше. Другое. Платиновый ободок с россыпью крошечных бриллиантов — изящный, элегантный, идеально подходящий для руки, которая когда-то уже носила его кольцо. — Это не возврат к прошлому, — сказал Чонгук. — Это новое начало. Знак новой жизни. Новой любви. Если ты согласишься. Чимин смотрел на кольцо. На Чонгука. Снова на кольцо. Слёзы текли по его щекам — он даже не пытался их остановить. Но теперь это были слёзы счастья. — Да, — прошептал он. — Да, чёрт возьми. Да. Чонгук выдохнул — будто держал дыхание всё это время. Его руки дрожали, когда он надевал кольцо на палец Чимина. Оно село идеально. — Я люблю тебя, — сказал альфа. — Я любил тебя всегда. Даже когда не помнил. Даже когда ненавидел. Ты — моя душа. Моя пара. Мой единственный. — Я люблю тебя, — ответил Чимин. — Несмотря ни на что. Я пыталась забыть. Пыталась ненавидеть. Не смогла. Потому что ты — мой. И я — твой. Навсегда. Чонгук притянул его к себе и поцеловал. На этот раз — нежно. Трепетно. Так, как целовал когда-то — в их лучшие дни. И это было обещание. Обещание, что всё будет хорошо.

***

Час спустя они сидели на крыльце. Чимин, всё ещё завёрнутый в плед, пил чай и смотрел на сад. Пионы после вчерашнего дождя стояли прибитые, но живые. Кое-где уже распускались новые бутоны. — И что теперь? — спросил он. — Теперь, — Чонгук взял его за руку, — мы позвоним твоим родителям. Потом — моему отцу. Матери я позвоню позже, когда буду готов к новой войне. — Лоренцо, — тихо сказал Чимин. — Ему нужно объяснить. Он не заслужил того, что случилось. Он был добр ко мне. — Я знаю, — Чонгук кивнул. — Я поговорю с ним. Извинюсь. Если нужно — компенсирую. Он не виноват. Виноват только я. И я готов ответить за всё. Чимин сжал его ладонь. — А потом? — спросил он. — А потом — свадьба. Настоящая. Большая. С белыми розами, оркестром и шампанским. С твоей мамой в первом ряду и моим отцом в качестве свидетеля. — Твоя мать нас проклянёт. — Пусть, — Чонгук усмехнулся. — Я привык. Главное, что ты будешь рядом. Чимин положил голову ему на плечо. Солнце поднималось над лесом, заливая сад золотым светом. Пионы блестели каплями вчерашнего дождя. В доме тикали часы. И где-то внутри, под слоями боли и шрамов, рождалось что-то новое. Надежда. — Знаешь, — сказал Чимин, глядя на кольцо, — а это даже лучше, чем в первый раз. — Почему? — Потому что теперь мы знаем, что можем пережить всё. Даже амнезию. Даже измену. Даже ненависть. И всё равно вернуться друг к другу. Чонгук поцеловал его в макушку: — Потому что мы истинные. А истинные не сдаются. — Никогда, — согласился Чимин. И они сидели на крыльце, держась за руки, и смотрели, как новый день вступает в свои права.

***

Месяц спустя. Особняк Пак, тот самый, куда Чимин вернулся сломленным год назад, теперь был наполнен светом. Солнце заливало гостиную сквозь панорамные окна, на столе стояли свежие пионы, а в воздухе витал запах дорогого чая и домашней выпечки. Чонгук сидел на диване с идеально прямой спиной, положив руки на колени, и выглядел так, будто его привели на расстрел. Напротив, в креслах с высокими спинками, расположились господин и госпожа Пак. Господин Пак Джихён — высокий, седовласый, с тяжёлым взглядом — молчал. Госпожа Пак Джиён — всё такая же царственная, в шелковом платье цвета слоновой кости — смотрела на Чонгука так, будто взвешивала: казнить сразу или сначала пытать. Чимин сидел рядом с Чонгуком и держал его за руку. Молча. Поддерживая. — Мы согласились на эту встречу только ради сына, — нарушила тишину госпожа Пак. Её голос был ледяным. — Не ради вас, господин Чон. Ради Чимина. — Я понимаю, — ответил Чонгук. — И я благодарен за эту возможность. — Вы понимаете? — госпожа Пак подалась вперёд, и в её глазах блеснул гнев. — Вы понимаете, через что прошёл наш сын? Вы понимаете, что мы видели его сломленным, рыдающим, уничтоженным? Вы понимаете, что он уехал в Италию тенью самого себя? Что мы собирали его по кусочкам полгода? Чонгук опустил голову: — Понимаю. И никогда себе этого не прощу. — И правильно! — госпожа Пак стукнула ладонью по подлокотнику. — Вы не заслуживаете прощения! Ни его, ни нашего! Вы изменили ему! Вы унизили его! Вы... — Мама, — тихо сказал Чимин. Госпожа Пак замолчала. Посмотрела на сына. Тот сидел спокойный, с новой меткой на шее и новым кольцом на пальце, и смотрел на неё без страха. — Мама, — повторил он, — я знаю, через что я прошёл. Лучше, чем кто-либо. Я помню каждую секунду. Но я также помню, кто был рядом со мной до аварии. Кем Чонгук был для меня два года. И кем он стал сейчас, когда память вернулась. — Чимин... — Я не оправдываю его, — продолжил омега. — То, что он сделал — ужасно. Но он не был собой. И когда он стал собой, он пришёл за мной. На коленях. Он похитил меня со свадьбы, рискуя свободой. Он доказал, что любит меня. И я... я люблю его. Несмотря ни на что. Госпожа Пак закрыла глаза. Её плечи опустились. Она выглядела уставшей — не злой, просто уставшей. — Ты всегда был упрямым, — прошептала она. — С самого детства. Если решил — не переубедить. — Это у тебя, — Чимин слабо улыбнулся. — Я унаследовал это от тебя. Господин Пак, всё это время молчавший, наконец заговорил. Его голос был спокойным, но твёрдым: — Господин Чон. — Да, господин Пак. — Я видел, как вы смотрели на моего сына до аварии. Я был на вашей тайной свадьбе — Чимин не знает, но я пришёл. Стоял в заднем ряду и смотрел, как вы клянётесь ему в любви. И я видел: вы не лгали. Чимин расширил глаза: — Папа... ты был там? — Был, — кивнул господин Пак. — Я не одобрял этот брак, но я хотел убедиться, что ты в безопасности. И я убедился. Поэтому сегодня я скажу то, что не говорил никогда. Он встал, подошёл к Чонгуку и посмотрел на него сверху вниз. — Если вы ещё раз причините моему сыну боль, — сказал он тихо, но так, что мурашки побежали по коже, — я уничтожу вас. Не как бизнесмен. Как отец. Вы меня поняли? — Да, господин Пак, — Чонгук выдержал его взгляд. — Я понял. И я клянусь вам: больше никогда. Лучше я умру сам, чем позволю ему страдать. Господин Пак смотрел на него долго. Потом кивнул и протянул руку. — Тогда добро пожаловать в семью. Снова. Чонгук пожал его руку. Крепко. Искренне. Госпожа Пак вздохнула, покачала головой, но в уголках её губ мелькнуло что-то похожее на улыбку: — Если мой сын счастлив — я согласна. Но ты, Чонгук, будешь заглаживать вину до конца жизни. Понял? — До последнего вздоха, госпожа Пак. — Тогда начни с того, что позвони своему отцу. Он единственный адекватный человек в вашей семейке. Чонгук не сдержал улыбки: — Уже. Он ждёт нас на ужин.

***

Две недели спустя. Свадьба. На этот раз всё было иначе. Никакой тайны. Никакого побега. Никакого страха. Церемония проходила в том самом загородном доме — их доме, который когда-то был убежищем, а теперь стал местом нового начала. Сад с пионами расцвёл пышным цветом. Белые розы оплетали арку, под которой они стояли. Гостей было немного — только самые близкие. Отец Чонгука сидел в первом ряду и, кажется, впервые за долгие годы улыбался. Рядом с ним — родители Чимина. Госпожа Пак держала мужа за руку, и на её лице было выражение спокойного, выстраданного счастья. Юнхо, начальник охраны Чонгука, стоял у входа и следил, чтобы никакие незваные гости не испортили праздник. Госпожа Чон Минджи и Лиса не были приглашены. — Ты готов? — спросил Чимин, глядя на Чонгука. Альфа стоял перед ним в белом костюме, с меткой, открытой и гордо пульсирующей на шее. В его глазах стояли слёзы — он даже не пытался их скрыть. — Я готов был уже два года назад, — ответил он. — Просто понадобилось время, чтобы это понять. — Дурак, — прошептал Чимин, но у самого глаза блестели. — Твой дурак. Навсегда. Церемония была короткой. Регистратор зачитал слова, которые они уже слышали однажды, но теперь они звучали иначе. Глубже. Весомее. Как клятва, выстраданная болью и проверенная временем. — Чон Чонгук, согласен ли ты взять в мужья Па Чимина, любить его в радости и в горе, в болезни и в здравии, пока смерть не разлучит вас? — Согласен. Всегда был согласен. — Па Чимин, согласен ли ты взять в мужья Чон Чонгука, любить его в радости и в горе, в болезни и в здравии, пока смерть не разлучит вас? Чимин посмотрел на Чонгука. На его лицо, которое знал до мельчайших чёрточек. На его метку. На его руки, которые когда-то вытирали его слёзы, а потом — заставляли их литься. — Согласен, — сказал он. — Вопреки всему. Согласен. Они обменялись кольцами. На этот раз — парными, платиновыми, с гравировкой внутри. «Навсегда» — то же слово, что и в первый раз. Но теперь оно значило больше. — Можете поцеловать мужа. Чонгук притянул Чимина к себе и поцеловал. Нежно. Бережно. Так, будто держал в руках величайшее сокровище мира. Потому что так и было. Гости аплодировали. Госпожа Пак плакала, даже не пытаясь скрыть слёзы. Господин Пак обнимал жену за плечи. Отец Чонгука вытирал глаза платком. А где-то далеко, в особняке Чонов, госпожа Чон Минджи сидела в одиночестве у окна и смотрела на город. Лиса перестала отвечать на звонки ещё неделю назад. Они проиграли. Любовь победила.

***

Вечером, когда гости разошлись, Чонгук и Чимин сидели на крыльце своего дома. Теперь официально — их общего дома. Небо было усыпано звёздами. Пионы в саду тихо шелестели под лёгким ветром. Чимин положил голову на плечо мужа и смотрел на кольцо, мерцающее в лунном свете. — Второй раз замужем, — сказал он задумчиво. — За одним и тем же человеком. Это вообще законно? — Не уверен, — Чонгук усмехнулся. — Но я подкупил регистратора. — Коррупция. Отлично. Наш брак начался с преступления. — Наш брак начался с любви, — поправил Чонгук. — Преступления — это так, приятное дополнение. Чимин рассмеялся. Тихо, искренне, свободно. Так, как смеялся когда-то — в их лучшие дни. И теперь эти дни вернулись. — Знаешь, что самое странное? — спросил он. — Что? — Я счастлив. По-настоящему. После всего, что было — я счастлив. Как будто мы прошли через ад и вышли с другой стороны. Вместе. Чонгук взял его за руку. Переплёл пальцы. — Мы прошли через ад, — согласился он. — Но теперь он позади. А впереди — всё остальное. Вся жизнь. Дети, если захочешь. Путешествия, если захочешь. Всё, что угодно. Лишь бы вместе. Чимин поднял голову и посмотрел ему в глаза: — Дети? Ты серьёзно? — Я серьёзен, как никогда. Ты будешь лучшим отцом. А я постараюсь не быть худшим. — Ты будешь прекрасным отцом, — прошептал Чимин. — Ты всегда был прекрасным. Даже когда был чудовищем. Чонгук поцеловал его в лоб: — Я люблю тебя, Чимин. Каждую секунду. Каждую клетку. Каждую версию тебя — сломленную, сильную, смеющуюся, плачущую. Всё это — ты. И всё это — моё. — А ты мой, — ответил Чимин. — Навсегда. Они сидели на крыльце, держась за руки, и смотрели, как падают звёзды. Завтра их ждала жизнь — настоящая, полная забот, радостей и новых испытаний. Но это было завтра. А сегодня была только любовь. Та самая, что пережила всё. Та самая, что победила.

***

Три месяца после свадьбы. Чимин проснулся с тошнотой. Сначала он подумал, что съел что-то не то за ужином. Но когда на следующее утро повторилось, а потом ещё и ещё, — он начал подозревать. А когда через неделю его вывернуло от одного запаха кофе, который он обожал, сомнений почти не осталось. Он купил тест в аптеке через дорогу. Три штуки. Для верности. Заперся в ванной, хотя Чонгука всё равно не было дома, и стал ждать. Две полоски. На всех трёх. Чёткие. Яркие. Неоспоримые. Чимин опустился на пол ванной, прижимая тесты к груди, и заплакал. Но это были светлые слёзы. Счастливые. Те, которые он даже не пытался сдерживать. — Получилось... — прошептал он. — У нас получилось... Он положил ладонь на живот — ещё плоский, ещё ничем не выдающий тайну. Но Чимин уже чувствовал: там, внутри, зарождается жизнь. Их жизнь. Его и Чонгука. — Привет, малыш, — прошептал он. — Ты даже не представляешь, как мы тебя ждали. Как твой папа будет счастлив. Он ещё не знает, но очень скоро узнает. Очень скоро мы встретимся. Он встал, умылся, посмотрел на себя в зеркало. Глаза блестели. На губах играла улыбка — та самая, которую он не испытывал уже давно. Настоящая. Беззаботная. — Нужно сделать ему сюрприз, — сказал он своему отражению. — Самый лучший сюрприз в его жизни. Он одел тесты в маленькую подарочную коробочку, перевязал лентой и спрятал в карман пальто. Потом набрал Чонгука. — Любимый? У тебя сегодня совещание? — Да, — голос альфы звучал устало, но тепло. — Закончу через пару часов. Что-то случилось? — Ничего, — Чимин улыбнулся в трубку. — Просто хотел сказать, что люблю тебя. И жду дома. У меня для тебя кое-что есть. — Звучит интригующе, — Чонгук усмехнулся. — Тогда я постараюсь закончить пораньше. — Договорились. Я пока съезжу в магазин, куплю кое-что к ужину. Устроим праздник. — Праздник? По какому поводу? — Узнаешь вечером. Целую. — Целую. Будь осторожен на дороге. — Всегда. Чимин повесил трубку, схватил ключи от машины и вышел из дома. Настроение было прекрасным. Солнце светило, птицы пели. Он представлял, как вечером протянет Чонгуку маленькую коробочку и увидит его лицо. Как альфа сначала не поймёт, а потом распахнёт глаза и подхватит его на руки. Как они будут плакать вместе — на этот раз от счастья. Он не знал, что до вечера осталось меньше часа. Jeon Tech Industries. Зал совещаний. Чонгук вёл совет директоров. На повестке — квартальные отчёты, новые контракты, расширение в Европу. Он был сосредоточен, собран, жесты точны, голос твёрд. Никто не сказал бы, что этот человек полгода назад крушил мебель и рыдал в подушку. Он снова был королём. Но теперь — королём, который спешил домой. Телефон завибрировал в кармане. Он глянул на экран — незнакомый номер. Сбросил. Через секунду — снова. Потом ещё раз. — Прошу прощения, — сказал он совету и вышел в коридор. — Да? — Господин Чон? Это больница Святой Марии. Ваш супруг, Пак Чимин, попал в аварию. Состояние критическое. Вам нужно приехать немедленно. Чонгук не помнил, как выбежал из здания. Не помнил, как гнал через весь город, нарушая все правила. Не помнил, как ворвался в приёмный покой и кричал имя Чимина. Его остановила медсестра: — Господин Чон, ваш супруг в операционной. Вы должны подождать. — Что с ним?! Что произошло?! — Лобовое столкновение на перекрёстке. Грузовик проехал на красный. Ваш супруг был за рулём. Сейчас им занимаются лучшие хирурги. Чонгук опустился на стул в коридоре. Белые стены. Запах антисептика. Тихие голоса врачей. Как в прошлый раз. Как тогда, когда он сам лежал на операционном столе, а Чимин ждал его в таком же коридоре. Тогда они поменялись местами. История повторялась. — Только не это... — прошептал он. — Пожалуйста. Только не забирай его. Только не сейчас. Операция длилась пять часов. Хирурги сделали всё, что могли. Перелом рёбер, ушиб лёгкого, внутреннее кровотечение, черепно-мозговая травма. Жизненные показатели стабилизировали, но в сознание Чимин не приходил. — Кома, — сказал врач. — Глубокая. Мы не знаем, когда он очнётся. Может, через неделю. Может, через месяц. Может... Он не договорил. — Он очнётся, — сказал Чонгук. — Он должен.

***

Месяц спустя. Чонгук не отходил от палаты. В точности как Чимин год назад. Он сидел у кровати, держа мужа за руку, и считал каждый удар монитора. Пик. Пик. Пик. Мерный ритм сердца, которое билось в груди омеги. Он почти не спал. Почти не ел. Отец приезжал дважды — привозил еду, но Чонгук к ней не притрагивался. Родители Чимина были здесь каждый день. Госпожа Пак больше не смотрела на зятя с упрёком — теперь она просто молча сидела рядом и плакала. — Он справится, — говорил господин Пак. — Он сильный. Он пережил тебя. Переживёт и это. Чонгук кивал, но внутри всё холодело. На тридцать первую ночь он остался в палате один. Дождь барабанил по окну. Монитор пищал. Чимин лежал на кровати — бледный, тонкий, с заострившимися скулами. Но даже сейчас он был прекрасен. Даже сейчас Чонгук не мог отвести от него глаз. Он взял его руку — холодную, безвольную — и прижал к губам. — Чимин, — прошептал он. — Пожалуйста. Вернись. Тишина. — Я знаю, что виноват. Знаю, что это я должен был быть на твоём месте. Знаю, что судьба будто смеётся над нами — сначала я попал в аварию, теперь ты. Но ты сильнее меня. Ты всегда был сильнее. Ты ждал меня месяц. Дай мне шанс сделать то же самое. Пик. Пик. Пик. Чонгук опустил голову на край кровати. Слёзы текли по его щекам, впитываясь в больничное одеяло. И тут в дверь постучали. — Господин Чон? — в палату заглянула медсестра. — Мы нашли это в вещах вашего супруга. Когда его привезли. Мы не знали, важно ли это. Но, кажется, вам стоит взглянуть. Она протянула ему маленькую коробочку. Перевязанную лентой. Помятую, с пятнами крови. Чонгук взял её дрожащими руками. Развязал ленту. Открыл. Внутри лежали три теста на беременность. Две полоски. На каждом. Мир замер. Монитор пищал. Дождь барабанил в окно. Чонгук смотрел на тесты, и до него медленно, мучительно медленно доходило. — Он... — голос сорвался. — Он был... — Да, господин Чон, — тихо сказала медсестра. — Ваш супруг был беременен. Врачи подтвердили при поступлении. Плод... он выжил. Чудом, но выжил. С ним всё в порядке. Чонгук рухнул на колени перед кроватью. Он обхватил Чимина обеими руками, прижался лицом к его животу — туда, где теплилась жизнь, их жизнь, их ребёнок, их чудо. Плечи сотрясались от рыданий. — Ты слышишь? — прошептал он. — Ты слышишь меня, Чимин? У нас будет ребёнок. Наш малыш. Он жив. Он ждёт тебя. Я жду тебя. Все ждут тебя. Пожалуйста... пожалуйста, вернись. Он поднял голову и посмотрел на лицо мужа — бледное, неподвижное. — Ты сильный, — продолжал он. — Ты самый сильный человек, которого я знаю. Ты пережил мою измену, мою ненависть, мою амнезию. Ты пережил всё. Переживи и это. Ради меня. Ради него. Ради нас. Он сжал его руку. — Я люблю тебя. Я всегда тебя любил. Я не смогу без тебя. Слышишь? Не смогу. Ты — моя жизнь. Ты — моя душа. Ты — всё. Он замолчал, уткнувшись лбом в ладонь Чимина. А потом — через секунду, через вечность, через бесконечность — он почувствовал, как пальцы омеги слабо сжались в ответ. Пальцы Чимина дрогнули в его руке. Чонгук замер. Сначала подумал — показалось. Нервы. Недосып. Но потом пальцы дрогнули снова. Веки омеги затрепетали. Ресницы — те самые длинные ресницы, которые Чонгук целовал тысячу раз, — поднялись. — Чимин? — голос альфы сорвался до шёпота. — Чимин, ты меня слышишь? Омега открыл глаза. Сначала — мутный взгляд, блуждающий по потолку. Потом — медленное моргание. Потом — попытка сфокусироваться на лице, склонившемся над ним. Чонгук ждал, затаив дыхание. Сейчас Чимин улыбнётся. Сейчас скажет его имя. Сейчас всё будет хорошо. Но Чимин посмотрел на него — и в его глазах не было узнавания. — Кто... — голос был слабым, хриплым после долгого сна. — Кто вы? Чонгук почувствовал, как земля уходит из-под ног. — Чимин... это я. Чонгук. Твой муж. Ты помнишь меня? Омега нахмурился. Между бровей залегла складка — точь-в-точь как тогда, когда Чонгук сам очнулся после аварии и не узнал его. — Мой... муж? — Чимин попытался приподняться, но застонал от боли. — У меня нет мужа. Я не женат. Я Пак Чимин. Я наследник... — Ты Пак Чимин, — осторожно подтвердил Чонгук. — И ты замужем. За мной. За Чон Чонгуком. Мы женаты. Уже два года. Ты просто... ты попал в аварию. У тебя была травма головы. Ты забыл. Глаза Чимина расширились. В них промелькнуло что-то — не узнавание. Ужас. — Чон? — повторил он. — Вы сказали — Чон? — Да. Чон Чонгук. Твой муж. — Чоны — враги, — прошептал Чимин, и его голос задрожал. — Они уничтожили моего деда. Моя мать говорила... моя семья говорила... Вы лжёте. Вы лжёте! Я никогда бы не вышла за Чона! Никогда! Он попытался отодвинуться, но тело не слушалось. Руки дрожали. Монитор запищал чаще — сердцебиение омеги ускорилось. Чонгук смотрел на него и видел себя. Год назад. Та же больница. Те же слова. Тот же ужас в глазах любимого человека. Только теперь они поменялись местами. Судьба сыграла с ними злую шутку — самую жестокую из возможных. — Чимин, послушай меня, — он говорил спокойно, хотя внутри всё рушилось. — Я знаю, что наши семьи враждовали. Знаю. Но мы полюбили друг друга. Мы поженились. У нас есть метка. Посмотри — вот здесь, на твоей шее. Это моя метка. Чимин поднёс дрожащую руку к шее. Пальцы нащупали шрам — затянувшийся след укуса. Его глаза расширились ещё больше. — Это... это правда? — прошептал он. — Вы... вы пометили меня? — Да. А ты пометил меня в ответ. Редчайший случай. Омега метит альфу. Ты сделал это, потому что любил меня. Потому что доверял мне. Потому что мы были равны. — Этого не может быть, — Чимин замотал головой, и движение отозвалось болью. Он поморщился. — Моя мать... она никогда бы не позволила... — Твоя мать была против, — признал Чонгук. — Как и моя. Мы поженились тайно. Вопреки всем. Ради любви. — Ради любви? — Чимин посмотрел на него с недоверием, смешанным со страхом. — Я не знаю вас. Я не помню вас. Вы чужой. Вы враг. Я хочу, чтобы вы ушли. Чонгук закрыл глаза. Боль была почти физической — как удар ножом в грудь. Теперь он понимал. Понимал, что чувствовал Чимин, когда он сам говорил эти слова. «Ты чужой. Ты ошибка. Исчезни». Теперь он был по другую сторону. — Я уйду, если ты этого хочешь, — сказал он тихо. — Но я не перестану бороться. Я не перестану ждать. Ты ждал меня месяц. Я буду ждать тебя столько, сколько потребуется. — Не надо, — прошептал Чимин. — Пожалуйста, просто... уйдите.

***

Дверь распахнулась. В палату ворвались родители Чимина — господин и госпожа Пак. За ними — отец Чонгука, который приехал в больницу, как только узнал, что зять очнулся. Госпожа Чон Минджи тоже была здесь — стояла в коридоре, не решаясь войти. — Чимин! — госпожа Пак бросилась к сыну, схватила его за руку. — Слава богу! Ты очнулся! Мы так боялись! — Мама... — Чимин вцепился в неё, как в спасательный круг. — Мама, здесь этот альфа... он говорит, что он мой муж. Что мы женаты. Что я люблю его. Это правда? Госпожа Пак замерла. Перевела взгляд с сына на Чонгука. В её глазах отразилась боль — та же, что и у альфы. — Это правда, Чимин, — сказала она тихо. — Вы женаты. Уже два года. Ты любишь его. А он любит тебя. — Нет! — Чимин замотал головой. — Нет, это неправда! Ты всегда говорила, что Чоны — враги! Что они уничтожили деда! Что им нельзя верить! Я не мог ослушаться тебя! Не мог выйти за врага! Госпожа Пак заплакала: — Я ошибалась, Чимин. Мы все ошибались. Чонгук — хороший человек. Он любит тебя. Он сидел у твоей палаты целый месяц. Так же, как ты сидел у его, когда он был в коме. — Я не помню! — голос Чимина сорвался. — Я ничего не помню! Я не знаю этого человека! Я хочу, чтобы он ушёл! Пожалуйста, мама! Папа! Выгоните его! Пусть он уйдёт! Чонгук встал. Медленно. Как автомат. — Я уйду, — сказал он. — Если ты этого хочешь. Но я вернусь. Завтра. И послезавтра. И каждый день. Пока ты не вспомнишь. Он повернулся и пошёл к двери. У порога остановился. Хотел что-то сказать — о ребёнке. О том, что Чимин носит под сердцем их сына или дочь. О том, что тест всё ещё лежит в кармане его пиджака. Но промолчал. Не сейчас. Не так. Чимин не готов. Узнать о беременности сейчас, когда он не помнит ни мужа, ни любви, ни всего, что между ними было, — это сломает его окончательно. Чонгук вышел в коридор. Прислонился к стене. Закрыл лицо руками. — Я верну его, — прошептал он. — Чего бы это ни стоило. Я верну. Как он вернул меня.

***

Две недели спустя. Чимин сидел на кровати и разглядывал своё отражение в маленьком зеркальце, которое принесла мать. Лицо всё ещё было бледным, синяки после аварии почти сошли, но на шее — на самом видном месте — красовалась метка. Чужая метка. Метка альфы, которого он не помнил. Он касался её пальцами и чувствовал тепло. Не физическое — что-то другое. Что-то глубже. Метка пульсировала, жила, будто признавала кого-то, кого разум отказывался узнавать. — Я сотру её, — сказал он матери. Госпожа Пак побледнела: — Чимин, не говори так. Это метка истинного. Это... — Это метка врага, — перебил он. — Я не знаю, почему я согласился на это тогда — может, меня заставили, может, я был не в себе. Но сейчас я в себе. И я не хочу носить на шее клеймо Чона. Я хочу его стереть. Дверь открылась. Чонгук стоял на пороге — как всегда в это время, с цветами и контейнером еды. Он слышал последние слова. — Нет. Чимин обернулся. Их взгляды встретились. — Что? — Нет, — повторил Чонгук, делая шаг в палату. Его голос дрожал, но был твёрдым. — Только не это. Ты можешь не помнить меня. Можешь ненавидеть меня. Можешь требовать развода. Но не трогай метку. — Это моё тело, — Чимин вздёрнул подбородок. — И моя метка. Я сам решаю, что с ней делать. — Это НАША метка, — Чонгук подошёл ближе. Его глаза блестели. — Ты поставил мне ответную. Редчайший случай. Омега метит альфу. Знаешь, почему ты это сделал? Потому что ты любил меня. Так сильно, что захотел оставить на мне такой же след. Чтобы все знали: этот альфа занят. Этот альфа твой. Чимин смотрел на него и молчал. Что-то в груди сжималось. Но разум оставался холодным. — Я не помню этого, — сказал он. — Но твоя метка помнит, — Чонгук коснулся своей шеи. — Моя помнит. Даже когда я забыл тебя — метка осталась. Я не смог её свести. Лёг на кушетку, посмотрел на лазер и не смог. Потому что что-то внутри меня знало. ЗНАЛО, что ты — моё. И сейчас то же самое происходит с тобой. Ты не помнишь меня, но твоя метка помнит. Не убивай её. Не убивай нас. Чимин отвёл взгляд. Его пальцы всё ещё касались метки. Она горела. Пульсировала. Будто умоляла: не трогай. — Я подумаю, — сказал он наконец. — Но это ничего не меняет. Я всё ещё хочу развода. Чонгук кивнул. Поставил цветы на тумбочку. Контейнер с едой — рядом. — Думай, — сказал он. — У тебя есть время. У нас есть время. Я подожду. Он вышел. А Чимин остался сидеть на кровати, глядя на дверь, и пальцы его всё ещё лежали на метке. Живой. Горячей. Помнящей то, чего он сам не помнил.

***

Прошло три дня. Чонгук сидел в своём кабинете, когда секретарша сообщила, что курьер из юридического отдела семьи Пак доставил документы. Он открыл конверт — и внутри всё оборвалось. Заявление о расторжении брака. Подписанное. Чимином. Быстро. Без колебаний. Размашистая подпись — точь-в-точь как тогда, когда он сам подписывал эти же бумаги год назад. Фирменный бланк. Мокрая печать. Причина: «непреодолимая вражда семей, отсутствие добровольного согласия на союз». Те же слова. Те же формулировки. Будто кто-то скопировал его собственное заявление и просто поменял имена местами. — Нет, — прошептал Чонгук. — Нет, нет, нет... Он схватил телефон, набрал номер Чимина. Трубку взяли после третьего гудка. — Чимин! Как ты мог?! Ты подписал развод?! Не поговорив со мной?! Не дав мне шанса?! Голос омеги был спокойным. Почти равнодушным. Как у него самого когда-то. — Ошибка исправлена, господин Чон. Я не знаю, что между нами было, но я знаю, кто вы. Вы — враг моей семьи. И я не собираюсь оставаться замужем за врагом. — Чимин, послушай... — Нет, это вы послушайте, — перебил омега. — Я не помню вас. Не помню нашей любви. Не помню ничего из того, что вы говорите. Для меня вы — чужой человек с фамилией, которую моя семья ненавидит уже три поколения. Я совершил ошибку, выйдя за вас. Теперь я её исправил. Чонгук сжал трубку так, что побелели пальцы. Слова Чимина били наотмашь. Он вспомнил — с ужасающей ясностью — как сам говорил то же самое. «Ты ошибка». «Я исправлю». «Пошёл вон». — Ты не можешь вот так всё решить, — выдавил он. — Ты не помнишь. Ты болен. Это амнезия. Ты... — Вы тоже были больны, — холодно ответил Чимин. — У вас тоже была амнезия. Но вы всё равно подписали развод. Вы всё равно выгнали меня. Вы всё равно изменили мне с другой. Я знаю это со слов матери. Вы сделали всё это. А теперь хотите, чтобы я проявил милосердие? Чонгук молчал. Крыть было нечем. — Я приеду в ваш офис через час, — продолжил Чимин. — Привезу оригиналы документов. Ваша копия уже у вас. Я ожидаю, что вы подпишете. — Я не подпишу. — Что? — Я не подпишу развод, — голос Чонгука стал твёрже. — Я не согласен. Ты можешь подавать в суд, можешь нанимать адвокатов, но я не поставлю свою подпись. Ты мой муж. Ты носишь мою метку. Ты — мой истинный. И я не отдам тебя. Никому. Даже тебе самому. В трубке повисла тишина. А потом Чимин усмехнулся. Холодно. Жестоко. Так, как когда-то усмехался сам Чонгук. — Вы подпишете, господин Чон. Потому что, если вы этого не сделаете, я уничтожу вашу семью. Ваш бизнес. Вашу репутацию. Всё, что вам дорого. Я заберу ваши акции, ваших партнёров, ваше имя. Я сотру Чонов с лица земли. И всё из-за того, что один упрямый альфа не понимает, когда его вышвырнули. Чонгук замер. Эти слова. Он знал эти слова. Он сам говорил их. Год назад. В этом же кабинете. Тому же человеку. «Ты подпишешь. Или я заставлю тебя так, что ты пожалеешь, что родился. Я уничтожу всё, что тебе дорого. Твою семью. Твой бизнес. Твою жизнь. Ты понял, Пак?» Теперь они вернулись. Бумерангом. Ударили в самое сердце. — Ты... ты помнишь? — прошептал Чонгук. — Ты помнишь, что я говорил тебе? — Нет, — ответил Чимин. — Мать рассказала. Она запомнила каждое слово. И я подумал — хорошая стратегия. Действенная. Так что, господин Чон, вы подпишете? Чонгук закрыл глаза. Перед внутренним взором пронеслись картинки: Чимин в больнице, умоляющий его вспомнить. Чимин под дождём с контейнером еды. Чимин с планшетом, показывающий их свадьбу. Чимин в клубе, белый как полотно. «Я всё простил. Но не измену». Он сам сделал это. Сам превратил любовь в пепел. Сам научил Чимина жестокости. И теперь пожинал плоды. — Я приеду через час, — повторил Чимин. — Подготовьте документы. Гудки. Чонгук сидел в кресле и смотрел на заявление о разводе. На подпись Чимина. На пустую графу, где должна была стоять его подпись. В дверь постучали. Вошёл господин Чон-старший — он слышал разговор. — Ты в порядке? — спросил отец. — Нет, — ответил Чонгук. — Я потерял его. Снова. Теперь уже он не помнит меня. И я ничего не могу сделать. Потому что всё, что он говорит, всё, что он делает — это то, чему я сам его научил. Я создал это. Своими руками. Отец подошёл и положил руку на плечо сына: — Ты знаешь, что нужно делать. — Что? — То же, что делал он. Бороться. Каждый день. Приносить еду, показывать фотографии, рассказывать истории. Ты сломал его, когда он любил тебя. Теперь он сломал тебя, когда не помнит. Но если он смог выжить и вернуться — сможешь и ты. Вы истинные. Это не конец. Это ещё один круг. Просто пройди его. Чонгук посмотрел на отца. Потом на пустую графу в заявлении. Потом на фотографию в рамке — ту самую, с моря. — Я пройду, — сказал он. — Но развод я не подпишу. Пусть уничтожает. Пусть забирает компанию. Я не отдам его. Никогда. Он взял ручку. И отложил её в сторону. Через час Чимин вошёл в кабинет Чонгука. Он был одет с иголочки — тёмно-синий костюм, безупречная рубашка, волосы уложены. Никаких следов больницы. Никакой слабости. Только холод. Только сталь. За его спиной маячили юристы — двое, с портфелями, набитыми документами. Чонгук стоял у окна. Когда дверь открылась, он обернулся. В его руках была фотография — та самая, с моря. Он не выпускал её всю ночь. — Ты пришёл, — сказал он. — Документы, — Чимин проигнорировал приветствие. — Я привёз оригиналы. Подпишите, и мы разойдёмся цивилизованно. Без суда. — А если я не подпишу? — Тогда через две недели встретимся в суде. И поверьте, господин Чон, у меня достаточно ресурсов, чтобы выиграть. Чонгук подошёл ближе. Протянул фотографию. — Посмотри на это. Пожалуйста. Просто посмотри. Это мы. Море. Ты смеёшься. Я смотрю на тебя. Это не фотошоп. Это реальность. Наша реальность. Чимин взял фотографию. Посмотрел. На его лице не дрогнул ни один мускул. А потом он разорвал её пополам. Медленно. Чётко. С хрустом бумаги, который разнёсся по кабинету как выстрел. Чонгук замер. В его глазах что-то рухнуло. — Жалкий фотошоп, — сказал Чимин и бросил обрывки на пол. — Не пытайтесь манипулировать мной, господин Чон. Я не тот наивный омега, которого вы когда-то знали. Я ничего не помню. И ваши бумажки мне не помогут. Чонгук опустился на колени. Прямо перед Чимином. Прямо перед юристами. Он собирал обрывки дрожащими руками — кусочек за кусочком, будто пытался собрать не только фотографию, но и всё, что от них осталось. — Ты можешь не помнить, — сказал он глухо, не поднимая головы. — Но я помню. Я помню каждую секунду. Каждый твой смех. Каждую слезу. Каждый поцелуй. И я не перестану бороться. Даже если ты разведёшься со мной. Даже если ты выйдешь за другого. Я буду ждать. Чимин смотрел на него сверху вниз. На могущественного альфу, стоящего на коленях. На человека, который когда-то был его мужем. — Встаньте, — сказал он. — Это жалко. — Я люблю тебя, — ответил Чонгук. — И это не жалко. Это единственная правда, которая у меня осталась. Дверь распахнулась. — ЧТО ЗДЕСЬ ПРОИСХОДИТ?! Госпожа Чон Минджи ворвалась в кабинет, как фурия. Она увидела сына на коленях, увидела Чимина, стоящего над ним, увидела обрывки фотографии на полу — и её лицо исказилось яростью. — ТЫ! — она ткнула пальцем в Чимина. — Ты опять здесь! Опять унижаешь моего сына! Сколько можно?! Ты уже разрушил его жизнь, развёлся с ним, а теперь заставляешь его ползать на коленях?! Чимин медленно повернулся к ней. И улыбнулся. Улыбка была хищной. Опасной. Той самой, которую он оттачивал шесть месяцев в Милане. — А, — протянул он. — Сама мамаша пришла. Какая приятная неожиданность. — Не смей так со мной разговаривать! — взвилась госпожа Чон. — Ты — грязная паковская тварь! Ты спаивал моего сына, ты обманом женил его на себе, ты... — Замолчите. Голос Чимина был тихим. Но в нём звенело столько власти, что госпожа Чон осадила себя на полуслове. — Что? — Я сказал — замолчите, старуха, — Чимин шагнул к ней, и что-то в его осанке заставило пожилую женщину попятиться. — Вы правда думаете, что я не помню вас? Что я забыл, как вы обращались со мной все эти годы? — Ты... ты же сказал, что ничего не помнишь! — выдохнула госпожа Чон. — Я не помню жизни с вашим сыном, — поправил Чимин. — Но вас я помню прекрасно. Каждое мероприятие. Каждый приём. Каждый раз, когда вы пытались задеть меня, унизить, растоптать. Вы думали, я не замечал? Думали, я был слепым? Госпожа Чон побледнела. Чонгук поднял голову, всё ещё стоя на коленях, и смотрел на мужа расширенными глазами. — Вы распускали на меня руки, — продолжал Чимин ледяным тоном. — На каждом семейном ужине. Вы хватали меня за плечи, толкали, щипали — так, чтобы синяки оставались под одеждой. Чтобы никто не видел. Чтобы ваш сын не заметил. — Это ложь! — прошипела госпожа Чон. — А ещё вы отправляли альф в мою постель, — Чимин склонил голову к плечу. — Помните? Дважды. Первый раз — на новогоднем приёме. Вы подослали молодого альфу из дочерней компании. Он должен был соблазнить меня, чтобы вы получили компромат на Паков. Второй раз — на благотворительном вечере. Тот официант с подносом. Он подсыпал что-то в мой бокал, но я заметил. Я всегда замечал. В кабинете повисла гробовая тишина. Чонгук медленно поднялся с колен. Его лицо побелело. — Что? — выдохнул он. — Мама... что он говорит? — Он лжёт! — госпожа Чон попятилась к двери. — Он всё это придумал! Он хочет настроить тебя против меня! — Я молчал два года, — сказал Чимин. — Два года я терпел. Ради Чонгука. Ради любви, которую, как мне казалось, мы разделяли. Я не говорил ему ни слова, потому что не хотел, чтобы он страдал. Не хотел, чтобы он выбирал между мужем и матерью. Я защищал его от этой правды. Он повернулся к Чонгуку и посмотрел ему прямо в глаза: — А теперь мне интересно: что за муж вы такой, господин Чон, если не замечали, как ваша мать травит вашего супруга? Как в его постель пытаются подложить чужих альф? Как на его теле появляются синяки? Где вы были всё это время? Заняты бизнесом? Местью? Собой? Чонгук смотрел на него, не в силах вымолвить ни слова. Каждое слово било как молот. Он не знал. Он правда не знал. И от этого было ещё больнее. — Те альфы, — тихо сказал он. — Те, которых она подсылала... я... — Что? — Я уничтожил их, — голос Чонгука стал низким. — До единого. Я узнал — не знаю как, может, служба безопасности доложила. Но я узнал. И уничтожил. Уволил, занёс в чёрные списки, разорил. Они больше никогда не приближались к тебе. Чимин моргнул. Впервые за весь разговор на его лице мелькнуло что-то, кроме холода. Удивление. — Вы знали? — Не всё, — признал Чонгук. — Но я знал, что кто-то пытался причинить тебе вред. И я уничтожил их. Но я не знал, что за этим стояла она. — Он перевёл взгляд на мать. — Моя собственная мать. Госпожа Чон побелела как полотно: — Чонгук... сынок... я... — Довольно. Чонгук отвернулся от неё. Подошёл к столу, опёрся на него обеими руками. Его плечи дрожали. — Ты разрушила мой брак, — сказал он глухо. — Ты травила мою жену. Ты подсылала альф в нашу постель. Ты лгала мне каждый день, пока я был уязвим после аварии. Ты настраивала меня против единственного человека, который меня любил. — Я защищала тебя! — закричала госпожа Чон. — Ты защищала себя! — Чонгук развернулся и ударил кулаком по столу. Дерево треснуло. — Ты ненавидела Чимина не потому, что он был врагом! Ты ненавидела его, потому что он делал меня счастливым! А ты не выносишь, когда я счастлив без твоего контроля! Госпожа Чон открыла рот. Закрыла. На её глазах выступили слёзы — возможно, впервые искренние. Но было поздно. В дверях показался господин Чон Дохён. Он стоял там уже несколько минут — слышал всё. Его лицо было серым от усталости и отвращения. — Минджи, — сказал он тихо. — Хватит. — Дохён! Скажи ему! Скажи, что я не... — Хватит, — повторил господин Чон. — Я годами закрывал глаза. Годами оправдывал тебя. Говорил себе, что ты просто любишь сына, что ты боишься за него. Но это, — он указал на Чимина, на обрывки фотографии на полу, на сломанный стол, — это не любовь. Это ненависть. Ты ненавидела их счастье. Ты ненавидела, что твой сын стал свободным. И я больше не могу это терпеть. Он повернулся к Чонгуку: — Твоя мать — не та женщина, на которой я женился. Она стала змеёй, которая душит всё живое вокруг. И я снимаю с себя ответственность за неё. — Дохён! — закричала госпожа Чон. — Дохён, что ты говоришь?! Чонгук выпрямился. Его лицо было твёрдым, как гранит. Решение созрело мгновенно. — Ты отправишься в старый дом, — сказал он матери. — Тот, в провинции. Без прислуги. Без доступа к счетам. Без гроша. Ты будешь жить там и думать о том, что ты сделала. С отцом, если он захочет поехать с тобой. Или одна. Это твой выбор. — Ты не можешь! — госпожа Чон вцепилась в край стола. — Я твоя мать! Я растила тебя! Я... — Ты разрушила мою жизнь, — перебил Чонгук. — Ты разрушила жизнь моего истинного. Ты пыталась разрушить то, что мы строили. И теперь ты заплатишь. Охрана! В кабинет вошли двое. Госпожа Чон закричала, забилась, но её аккуратно, но твёрдо вывели в коридор. Чимин смотрел на всё это с непроницаемым лицом. Когда дверь закрылась, он взял документы со стола. — Это ничего не меняет, — сказал он. — Суд через две недели. Будьте готовы. И ушёл. Чонгук остался стоять посреди разгромленного кабинета. Отец подошёл и молча положил руку на его плечо. — Ты поступил правильно. — Я знаю, — ответил Чонгук. — Но я всё равно потерял его. Он смотрел на обрывки фотографии, которые всё ещё держал в руке, и впервые за долгое время не чувствовал ничего, кроме опустошения. Но где-то внутри теплилась надежда. Крошечная. Едва живая. Надежда, что даже после всего этого — после суда, после амнезии, после матери — они смогут начать заново. Когда-нибудь.

***

Две недели. Четырнадцать дней до суда. И каждый из них Чонгук проводил у дверей Чимина. Он приходил утром — с цветами, с едой, с фотографиями. Охрана не пускала его в дом, но он ждал. На скамейке у ворот, под дождём и под солнцем, он ждал, пока Чимин выйдет. А когда тот выходил — шёл рядом, на расстоянии, и говорил. — Помнишь, как мы встретились? Благотворительный вечер. Ты был в голубом костюме. Я подошёл к тебе и не мог вымолвить ни слова. Просто стоял и смотрел, как идиот. Чимин не отвечал. Садился в машину и уезжал. Чонгук возвращался на следующий день. — Наше первое свидание. Ты так смущался, что пролил вино на мою рубашку. Я сказал, что это любимое пятно в моей жизни. Ты покраснел до кончиков ушей. Я тогда подумал: «Господи, какой же он красивый, когда смущается». Чимин проходил мимо, не глядя. Чонгук продолжал. — Ты боялся, что наша связь разрушит обе семьи. Я сказал: «Плевать. Я выбираю тебя». И выбрал. И сейчас выбираю. Всегда буду выбирать. На третий день Чимин впервые ответил: — Вы тратите время, господин Чон. Я ничего не помню. И не хочу помнить. — А я хочу, — ответил Чонгук. — Хочу, чтобы ты вспомнил. Хотя бы немного. Хотя бы то, как мы были счастливы. — Я не был счастлив, — отрезал Чимин. — Я вышел за врага. Это не могло быть счастьем. — Ты был счастлив, — тихо сказал Чонгук. — Я видел твои глаза. Твою улыбку. Ты светился. Даже моя мать не могла это погасить. Только я сам. Когда потерял память и стал чудовищем. Чимин ничего не ответил. Но в тот вечер, стоя у окна, он смотрел на удаляющуюся фигуру альфы дольше обычного.

***

На седьмой день Чонгук пришёл не с цветами. Он пришёл с контейнером. — Я приготовил сам, — сказал он, когда Чимин вышел из дома. — Ттокпокки с сыром. Твоё любимое. Ну, было любимым. Я не очень умею готовить, но я старался. Правда старался. Чимин посмотрел на контейнер. На альфу, который стоял перед ним с красными от недосыпа глазами и пятнами от соуса на рубашке. — Выглядит несъедобно, — сказал он. — Возможно, — согласился Чонгук. — Но я готовил с любовью. Попробуй. Пожалуйста. Один кусочек. Если не понравится — выбросишь. Чимин хотел отказаться. Но живот предательски заурчал — он забыл позавтракать. Он вздохнул и взял контейнер. — Хорошо. Один кусочек. И вы уйдёте. — Договорились. Чимин открыл крышку. Запах ударил в нос — острый, пряный, сырный. Когда-то этот запах был его любимым. Но сейчас... Желудок скрутило. К горлу подкатила тошнота — резкая, неконтролируемая. Чимин побледнел и отшатнулся, выронив контейнер. Еда разлетелась по ступенькам. — Что... — он схватился за перила. — Что вы туда положили?! — Ничего! — Чонгук шагнул к нему, но омега выставил руку. — Чимин, это обычная еда! Клянусь! — Меня тошнит от одного запаха! — голос Чимина сорвался. — Вы... вы хотели меня отравить? — Чимин, нет! Я бы никогда... — Охрана! Из дома выбежали двое. Чонгук попятился. — Чимин, послушай! Тошнота — это не от еды! Это... — он осёкся. Чуть не сказал. Чуть не выпалил правду. Но сдержался. Не сейчас. Не так. — Убирайтесь, — процедил Чимин, всё ещё бледный, держась за живот. — И не приближайтесь ко мне больше. Никогда. Охрана вывела Чонгука за ворота. Он стоял на улице и смотрел, как закрывается дверь особняка Пак. Внутри всё разрывалось. «Тошнота — это ребёнок. Наш ребёнок. Твой и мой. Ты носишь его под сердцем и даже не знаешь об этом». Но сказать было нельзя. Если Чимин узнает сейчас, когда он ненавидит его, когда не помнит ни любви, ни близости, — это сломает его. Или заставит возненавидеть ещё сильнее. Чонгук сжал кулаки и пошёл прочь.

***

На двенадцатый день он снова стоял у ворот. Чимин вышел — уже без охраны, но с каменным лицом. — Вы опять здесь. Я же сказал — не приближаться. — Я не приближаюсь, — Чонгук стоял на расстоянии. — Я просто хочу рассказать тебе ещё одну историю. О нашем первом поцелуе. — Мне неинтересно. — Это было на крыше моего офиса. Ты дрожал — от ветра и от страха. Потому что целовать врага было безумием. Я накинул на тебя свой пиджак и сказал: «Теперь ты мой. И я никому тебя не отдам». Чимин молчал. Но не уходил. — Ты тогда заплакал, — продолжал Чонгук. — Я испугался — думал, сделал что-то не так. А ты сказал: «Я плачу, потому что счастлив. Потому что думал, что никогда не смогу полюбить. А теперь люблю. И это страшно». Тишина. Ветер трепал волосы Чимина. Где-то вдалеке шумел город. — Я не помню этого, — сказал он наконец. — Но... это звучит красиво. Чонгук замер. Впервые за две недели Чимин не сказал «вы лжёте». Не сказал «фотошоп». Не сказал «убирайтесь». — Красиво, — повторил он. — Это было красиво. Ты был красивым. Самым красивым омегой в моей жизни. Чимин посмотрел на него. Долго. Изучающе. А потом развернулся и ушёл в дом. Дверь закрылась. Но в этот раз не хлопнула.

***

На четырнадцатый день — за день до суда — Чонгук пришёл снова. Он приготовил другое блюдо. Не острое. Не пряное. Лёгкий рисовый суп с овощами — то, что не должно было вызвать тошноту. Он не знал, пустят ли его, но должен был попробовать. Дверь открыла госпожа Пак. — Господин Чон, — сказала она. В её голосе не было прежней враждебности. Только усталость. — Вы опять здесь. — Я не перестану, — ответил он. — До самого суда. И после. Она посмотрела на контейнер в его руках, на тени под глазами, на мятый воротник. — Чимин в гостиной, — сказала она. — Мы с отцом уходим. У вас есть час. Не больше. Чонгук моргнул: — Вы... вы пускаете меня? — Я пускаю вас, потому что вижу: вы любите его. И он... — она запнулась. — Он, может быть, тоже ещё любит. Просто не помнит. Не навредите ему. — Никогда. Она кивнула и ушла. Чонгук вошёл в дом. Чимин сидел в гостиной, листая какие-то документы. Увидев Чонгука, он нахмурился: — Как вы сюда попали? — Твоя мать впустила. — Предательница, — пробормотал Чимин, но без злости. — Что на этот раз? Опять ттокпокки? — Нет, — Чонгук поставил контейнер на стол. — Рисовый суп. Лёгкий. Никакой остроты. Тебя не должно тошнить. Чимин посмотрел на суп. Потом на Чонгука. Потом снова на суп. — Зачем вы это делаете? — спросил он тихо. — Две недели. Каждый день. Вы стоите у моих дверей, рассказываете сказки, готовите еду. Зачем? Суд завтра. Мы разведёмся. Всё кончено. — Ничего не кончено, — ответил Чонгук. — Пока ты жив, пока я жив — ничего не кончено. Я буду бороться. Как ты боролся за меня. Чимин взял ложку. Поднёс к губам. Попробовал. Вкус был приятным. Лёгким. Тошнота не подступила. Он съел ещё ложку. И ещё. — Вкусно, — признал он. — Но это ничего не меняет. — Я знаю, — Чонгук улыбнулся. — Но ты поел. Это уже победа. Чимин отложил ложку и посмотрел на него: — Расскажите ещё. О первом свидании. Вы говорили, я пролил вино. Что было дальше? Чонгук сел напротив. И начал рассказывать. А за окном опускался вечер. Последний вечер перед судом. Но в гостиной особняка Пак, где когда-то Чимин рыдал на полу, теперь горел тёплый свет. И два человека — один, который забыл, и другой, который помнил за двоих, — сидели и говорили. Впервые за долгое время просто говорили.

***

Утро началось с тишины. Чонгук приехал к особняку Пак раньше обычного — за час до суда. Он хотел увидеть Чимина до заседания. Хотел сказать то, что не успел вчера. Хотел попросить — не отменять слушание, нет, просто выслушать его. Последний раз. Перед тем как их брак официально превратится в ничто. Но у ворот его встретили не охранники. Господин и госпожа Пак стояли на крыльце, и лица у обоих были встревоженные. — Его нет, — сказала госпожа Пак. — Чимин уехал час назад. Мы думали, он поехал в суд, но... — Но? — Он оставил телефон дома, — господин Пак показал смартфон сына. — И записку. «Не ждите, вернусь поздно». Чонгук похолодел. — Куда он поехал? Куда?! — Мы не знаем, — госпожа Пак покачала головой. — После потери памяти он очень изменился. Стал другим. Закрытым. Иногда мне кажется, я не узнаю собственного сына. Он... он будто пытается доказать что-то. Себе. Вам. Всему миру. Что он сильный. Что ему никто не нужен. — Он сильный, — сказал Чонгук. — Но ему нужен я. Даже если он этого не помнит. Он уже набирал номер службы безопасности, когда господин Пак тронул его за плечо: — Подождите. Есть кое-что ещё. Чимин вчера упомянул, что сегодня вечером собирается в клуб. Не в «Asphodel». В другой. «Obsidian». Он сказал, что хочет... развеяться. Чонгук почувствовал, как внутри всё оборвалось. — Ему нельзя спиртное, — выдохнул он. — Вообще нельзя. Это... это повлияет на... Он осёкся. Родители Чимина уставились на него. — На что повлияет? — медленно спросила госпожа Пак. Чонгук молчал. Но было поздно. Слова уже сорвались. — Чонгук, — голос госпожи Пак задрожал. — Что вы знаете? Что вы скрываете? Он посмотрел на них — на отца, который напрягся, на мать, в глазах которой зарождалась догадка. И понял: больше нельзя молчать. — Чимин беременный, — сказал он. — Когда его привезли в больницу после аварии, врачи подтвердили. Ребёнок выжил. Чимин не знает. Я не сказал ему, потому что он не помнит меня. Не помнит нас. Я боялся, что это сломает его. Но сейчас... если он выпьет... Госпожа Пак закрыла рот ладонью. Господин Пак побледнел. — Беременный, — прошептала она. — Мой сын... мой сын носит ребёнка... и я даже не знала... — Я должен найти его, — Чонгук уже бежал к машине. — Немедленно. Пока он не навредил себе. И малышу. — Мы с вами! — господин Пак шагнул вперёд. — Нет, — Чонгук обернулся. — Вы останетесь здесь. Если он вернётся — позвоните мне. А я привезу его. Живым. И здоровым. Клянусь. Он сорвался с места. Автомобиль взревел и исчез за воротами. Госпожа Пак опустилась на ступеньки, прижимая руки к груди. — Боже мой, — прошептала она. — У нас будет внук. А наш сын... он даже не помнит, как его зачали.

***

Клуб «Obsidian» был мрачным местом. Чёрные стены, красный неон, тяжёлый бас, от которого вибрировал пол. Здесь собирались те, кто не хотел быть узнанным. Те, кто искал забвения. Чонгук вошёл, даже не взглянув на охрану. Его узнали мгновенно — репутация бежала впереди. Вышибала расступился, менеджер залепетал что-то про VIP-зону, но Чонгук уже поднимался по лестнице, перепрыгивая через ступеньки. — Где он?! Где Чимин?! — Вторая дверь, господин Чон... но там... Чонгук не дослушал. Он распахнул дверь. И замер. VIP-комната тонула в красном полумраке. Низкий диван, разбросанная одежда, запах алкоголя и чужих феромонов. А посреди этого — Чимин. Он лежал на диване почти обнажённый — только чёрные трусы-боксеры на бёдрах. Его рубашка валялась на полу. Глаза были пьяно прикрыты, на губах играла расслабленная улыбка. А над ним нависал альфа. Чужой. Молодой, мускулистый, с татуировками на руках. Его ладонь лежала на бедре Чимина, подбираясь всё выше. — Давай, детка, — шептал он. — Расслабься. Тебе понравится. Чонгук увидел это. И мир взорвался красным. Точно так же, как тогда. Только теперь они поменялись местами. Теперь он стоял в дверях и смотрел, как его мужа — его истинного, его беременного омегу — трогает чужой альфа. И всё, о чём он мог думать, — это та ночь. Клуб «Asphodel». Лиса. Чимин в дверях. «Я всё простил. Но не измену». Теперь он понял. Понял каждую секунду той боли. Каждую крупицу того ада, через который он заставил пройти Чимина. — УБЕРИ ОТ НЕГО РУКИ!!! Чужой альфа обернулся. Не успел ничего сказать. Кулак Чонгука врезался в его челюсть — раз, другой, третий. Альфа рухнул на пол, но Чонгук не остановился. Он бил его — лицо, рёбра, живот. Бил до хруста, до крови, до тех пор, пока тело под ним не перестало шевелиться. — Чонгук! ЧОНГУК! Голос Чимина прорвался сквозь пелену ярости. Чонгук замер. Опустил окровавленные кулаки. Обернулся. Чимин сидел на диване, бледный, и смотрел на него с ужасом и гневом: — Ты... ты псих! Ты испортил мне момент! Мы собирались... — Собирались что?! — проревел Чонгук. — Трахаться?! С этим?! Ты вообще понимаешь, что ты делаешь?! — Это не твоё дело! — закричал Чимин, вскакивая. — Мы в разводе! Вернее, почти! Ты мне никто! А я хотел расслабиться! Забыться! Имею право! Он потянулся к столику, схватил бокал с виски — тёмный, почти чёрный, пахнущий дымом. Поднёс к губам. Чонгук выбил бокал из его рук. Стекло разбилось о стену. Виски потекло по обоям. Чимин замер. — Ты... ты что творишь?! — Не смей, — голос Чонгука дрожал. — Не смей пить. Ни капли. Ни сегодня. Никогда. — Почему?! Это моё тело! Моя жизнь! — Потому что это вредит нашему малышу. Тишина. Абсолютная. Даже музыка за стеной, казалось, стихла. Чимин смотрел на Чонгука расширенными глазами. — Что... что ты сказал? Чонгук выдохнул. Поздно. Слово вылетело. — Ты беременный, Чимин. Три месяца. Врачи подтвердили, когда ты попал в аварию. Ребёнок выжил. Он в тебе. Прямо сейчас. И если ты выпьешь хоть глоток, ты навредишь ему. Нашему малышу. Нашему. Чимин покачнулся. Его рука машинально легла на живот. — Я... я беременный? — прошептал он. — Но я не помню... я не помню, как... — Я знаю, — Чонгук шагнул к нему. — Я знаю, что ты не помнишь. Я знаю, что ты ненавидишь меня. Я знаю, что завтра суд. Но этот ребёнок — он не виноват. Он — часть тебя. Часть меня. Часть той любви, которую ты забыл, но которая была. И я не дам тебе уничтожить её. Чимин стоял, прижимая ладони к животу, и молчал. Его губы дрожали. В глазах стояли слёзы. — Почему ты не сказал мне раньше? — прошептал он. — Потому что боялся, — признался Чонгук. — Боялся, что ты не поверишь. Боялся, что это сломает тебя. Боялся, что ты решишь... избавиться. Я хотел дождаться, пока ты вспомнишь. Хотя бы немного. — Я не помню! — крикнул Чимин, и слёзы потекли по его щекам. — Я ничего не помню! Ни тебя, ни нашей любви, ни того, как мы... как мы его... Я не помню! — Я помню, — тихо сказал Чонгук. — Я помню всё. И я расскажу тебе. Каждую деталь. Каждую секунду. Но не здесь. Он наклонился, поднял рубашку Чимина с пола и накинул на его плечи. А потом — одним движением — подхватил омегу на руки. — Отпусти! — Чимин забился. — Тварь! Отпусти меня! Я не хочу с тобой! Я не... Чонгук держал крепко. Он вышел из VIP-комнаты, спустился по лестнице, прошёл через танцпол, не обращая внимания на взгляды. Чимин бился в его руках, выкрикивал проклятия, молотил кулаками по груди. Охрана расступилась — никто не смел остановить Чон Чонгука. Он усадил Чимина в машину. Тот попытался выскочить с другой стороны, но Чонгук перехватил его, прижал к сиденью и пристегнул ремнём. — Пусти! Пусти меня! Ты не имеешь права! — Имею, — ответил Чонгук, заводя мотор. — Я твой муж. Я отец твоего ребёнка. И я не дам тебе навредить ни ему, ни себе. Он нажал на газ. Машина сорвалась с места. Чимин продолжал кричать, но его голос постепенно слабел. Слёзы текли по щекам. Он прижимал руки к животу и повторял, как в бреду: — Я не помню... я не помню... — Я помню, — тихо ответил Чонгук, глядя на дорогу. — Я помню за нас обоих. И я верну тебя. Верну нас. Чего бы это ни стоило. Дорога уходила в горы. К их дому. К их убежищу. К месту, где всё началось. И где всё должно было начаться заново. Машина остановилась у крыльца загородного дома. Того самого. С пионами в саду, с деревянными балками, с окнами в пол, из которых они когда-то смотрели на звёзды. Чонгук заглушил мотор и повернулся к Чимину. — Мы дома. — Это не мой дом, — отрезал омега. Его голос был хриплым после криков в машине. Глаза опухли от слёз, но взгляд оставался острым. — И ты не мой муж. Мы развелись. Суд уже всё решил. — Суд ничего не решил, — Чонгук вышел из машины и открыл дверцу с его стороны. — Нас там не было. Без нашего присутствия заседание перенесут. — Я не участвовал, потому что ты меня похитил! Снова! — Да, — спокойно согласился Чонгук. — Похитил. Снова. И буду похищать столько раз, сколько потребуется. Пока ты не вспомнишь. Пока не поймёшь. Пока не примешь правду. Он протянул руку. Чимин оттолкнул её, вышел сам. Пошатнулся — сказались бессонная ночь в клубе, стресс, беременность. Чонгук подхватил его, не дав упасть. — Не трогай меня! — Чимин вырвался и пошёл к дому. — Открой дверь. Я хочу уйти. — Дверь открыта. Но ты не уйдёшь. Здесь нет машин, нет связи, до ближайшего города — два часа пешком через лес. Ты беременный. Ты не дойдёшь. Чимин замер на полпути. Обернулся. Его глаза сверкали. — Ты... ты специально всё это устроил. Чудовище. Ты чудовище. — Возможно, — ответил Чонгук. — Но я чудовище, которое любит тебя. И которое не даст тебе разрушить себя. Они вошли в дом. В гостиной горел свет, в камине потрескивали дрова. Всё было как в тот раз — уютно, тепло, идеально. Чонгук подготовился заранее. Чимин огляделся и замер. Стены были увешаны фотографиями. Их совместными. Сотни снимков — в рамках, на верёвках с прищепками, просто приклеенные к стене. Море. Свадьба. Первый танец. Новый год. Совместный отпуск. Утро в постели. Чимин, смеющийся в объектив. Чонгук, целующий его в висок. Их руки, сплетённые на одеяле. — Что это? — прошептал Чимин, оглядываясь. — Что это за... — Наша жизнь, — сказал Чонгук. — То, что ты забыл. То, что я помню. То, что было настоящим. Чимин подошёл ближе к одной из фотографий. Та самая, с моря — восстановленная, склеенная из обрывков. Он смотрел на неё и молчал. Его пальцы дрогнули, но он не прикоснулся. — Ты сумасшедший, — сказал он. — Ты правда сумасшедший. — Я люблю тебя. Иногда это одно и то же. Чимин отвернулся от фотографий. Его лицо снова стало холодным. Он скрестил руки на груди. — Всё это ничего не меняет. Я не хочу этого ребёнка. Чонгук замер. Слова ударили как нож. — Что? — Я сказал — я не хочу этого ребёнка, — повторил Чимин. — Я не помню, как его зачали. Не помню любви, которая к этому привела. Для меня это просто... биологический факт. Клетки. Ничего больше. Я сделаю аборт. Чонгук не верил своим ушам. Он смотрел на Чимина — на своего Чимина, самого нежного, самого любящего омегу, который когда-то шептал ему по ночам, что хочет троих детей, что их малыш будет самым красивым, самым любимым — и не узнавал его. — Ты... ты не можешь это сказать, — выдавил он. — Ты не можешь это сделать. — Могу. И сделаю. Как только выберусь отсюда. Что-то внутри Чонгука сломалось. Не вера. Не любовь. Что-то другое — барьер, который сдерживал его все эти недели. Он шагнул к Чимину, схватил за плечи и встряхнул. — Очнись! Чимин вздрогнул. А потом — звонкая пощёчина. Чонгук ударил его. Не сильно — ровно настолько, чтобы остановить истерику, чтобы привести в чувство. Голова Чимина дёрнулась в сторону. Он замер. Медленно поднял руку к щеке. Посмотрел на Чонгука — с ужасом и неверием. — Ты... ты ударил меня... — Да, — голос альфы дрожал, но был твёрдым. — Ударил. Потому что ты не в себе. Потому что ты говоришь вещи, которые мой муж никогда бы не сказал. Мой Чимин — самый любящий, самый нежный человек на свете. Он мечтал о детях. Он говорил, что хочет троих. Он плакал от счастья, когда мы обсуждали имена. Ты — это он. Ты просто забыл. Чимин молчал. Его щека горела. Глаза наполнились слезами — но на этот раз не от гнева. От растерянности. — Я... я не помню... — прошептал он. — Я знаю, — Чонгук отпустил его плечи. — Знаю. Но я помню. И пока ты не вспомнишь, я буду помнить за нас обоих. Ты не сделаешь аборт. Ты не убьёшь нашего ребёнка. Ты будешь здесь — в этом доме, в безопасности. До самых родов. Я буду кормить тебя, одевать, заботиться о тебе. Но я не выпущу тебя. Потому что, если ты выйдешь отсюда и сделаешь это — ты уничтожишь себя. И меня. Чимин отступил на шаг. Потом ещё на один. Его спина упёрлась в стену с фотографиями. — Ты... ты хочешь запереть меня здесь? Как в тюрьме? — Как в убежище, — поправил Чонгук. — Ты болен, Чимин. Твоя память больна. Но ты всё ещё мой муж. И я всё ещё твой альфа. Я сделаю всё, чтобы защитить тебя. Даже от самого себя. Он подошёл к двери и запер её на ключ. — Комната наверху готова, — сказал он, не оборачиваясь. — Там тепло, есть книги, музыка. Всё, что тебе нужно. Я буду приносить еду три раза в день. Если тебе что-то понадобится — я рядом. Но ты не покинешь этот дом, пока не родится наш малыш. И пока ты не вспомнишь. Чимин сполз по стене на пол. Закрыл лицо руками. Его плечи дрожали. — Ты не можешь так со мной... Я не твоя собственность... Я... — Ты мой муж, — повторил Чонгук. — Моя пара. Моя любовь. И я не отдам тебя. Ни болезни, ни отчаянию, ни тебе самому. Он подошёл, опустился на колени рядом с Чимином и осторожно убрал его руки от лица. — Посмотри на меня. Чимин поднял заплаканные глаза. — Я люблю тебя, — сказал Чонгук. — Я любил тебя с первого взгляда. Я любил тебя, когда не помнил. Я люблю тебя сейчас, когда ты не помнишь. И я буду любить тебя, даже если ты никогда не вспомнишь. Но я не дам тебе уничтожить то, что мы создали вместе. Этот ребёнок — он наш. Он — чудо. Он выжил в аварии, которая чуть не убила тебя. Он хочет жить. И ты дашь ему эту жизнь. А потом, когда ты возьмёшь его на руки и увидишь его лицо, — ты поймёшь. Вспомнишь. Всё. Чимин смотрел на него и плакал. Молча. Беззвучно. Слёзы текли по щекам, по подбородку, капали на сцепленные руки. — Я устал, — прошептал он. — Я так устал... Я ничего не помню... У меня в голове пустота... И этот ребёнок... я не знаю, как его любить... — Я научу, — Чонгук взял его за руку. — Я научу тебя. Шаг за шагом. День за днём. А пока — просто побудь здесь. В безопасности. Со мной. Он помог Чимину подняться. Проводил его в спальню наверху — ту самую, с окнами в сад. Уложил в кровать, укрыл одеялом. Чимин не сопротивлялся. Просто лежал, глядя в потолок, и молчал. — Я буду внизу, — сказал Чонгук. — Если что-то понадобится — позови. Он вышел. Дверь закрылась. Ключ повернулся в замке. Чонгук спустился в гостиную, сел в кресло у камина и закрыл лицо руками. Он сделал то, что обещал себе никогда не делать. Ударил. Запер. Ограничил свободу человека, которого любил больше жизни. Но выбора не было. Чимин был болен. Его разум был отравлен пустотой на месте их любви. И если бы Чонгук отпустил его сейчас — он бы потерял всё. И мужа, и ребёнка, и надежду. — Прости меня, — прошептал он в пустоту. — Прости. Но я не могу иначе. Где-то наверху, в запертой спальне, Чимин лежал на кровати и смотрел на дверь. Внутри него боролись гнев, страх и что-то ещё — что-то, чему он не знал названия. Маленькое. Тёплое. Живое. Он положил ладонь на живот. И впервые — впервые за всё время — что-то внутри отозвалось. Не память. Не разум. Что-то глубже. Он не знал, что это. Но это было там. И это было настоящим.

***

Неделя. Семь дней. Сто шестьдесят восемь часов. Чимин считал каждую минуту. Он просыпался в одной и той же комнате, смотрел в одно и то же окно, видел один и тот же сад с пионами. Дверь была заперта. Телефона не было. Связи с внешним миром — никакой. Только Чонгук, который приходил три раза в день с подносом, и тишина, которая сводила с ума. На третий день Чимин начал говорить сам с собой. На пятый — разбил вазу. На седьмой — он стоял у двери и колотил в неё кулаками. — Выпусти меня! Чонгук! Я больше не могу! Я сойду с ума! Дверь открылась. Чонгук стоял на пороге — спокойный, но с тенями под глазами. Он не спал всю неделю, карауля каждый звук из комнаты. — Что ты хочешь? — Всё! — Чимин вцепился в его рубашку. — Я хочу гулять! Хочу танцевать! Хочу видеть родителей! Хочу дышать! Ты держишь меня как зверя в клетке! Это не забота — это тюрьма! — Твои родители знают, где ты, — тихо сказал Чонгук. — Я говорил с ними. Они согласились: ты останешься здесь, пока память не вернётся. Пока малыш не родится. Они приедут на следующей неделе. — Что?! — Чимин отшатнулся. — Они... они в сговоре с тобой?! — Они любят тебя. И боятся за тебя. Как и я. Ты хотел сделать аборт, Чимин. Ты хотел убить нашего ребёнка. Мы не можем позволить тебе уйти, пока ты в таком состоянии. Чимин отступил к окну. Его плечи дрожали. Он обхватил себя руками и смотрел на сад — такой близкий и такой недоступный. — Ты разрушил мою жизнь, — прошептал он. — Ты забрал у меня всё. Свадьбу. Свободу. Память. Ребёнка, которого я даже не помню, как зачал. — Я не забирал, — Чонгук подошёл ближе, но не коснулся. — Я защищал. И буду защищать. Даже если ты меня ненавидишь. Чимин не ответил. Он смотрел в окно и плакал — тихо, беззвучно, как плачут люди, у которых не осталось сил. Но было кое-что ещё. То, о чём Чимин не говорил. То, в чём он боялся признаться даже себе. Малыш требовал ласки. Это началось на четвёртый день — странное, незнакомое ощущение. Не боль. Не дискомфорт. Тяга. Желание. Жар, разливающийся по телу, когда Чонгук заходил в комнату. Запах альфы — тот самый, древесный, мускусный — теперь не раздражал. Он манил. Притягивал. Заставлял внутренности сжиматься в сладкой судороге. Чимин ненавидел это. Он сжимал бёдра, кусал губы, отворачивался к стене, когда Чонгук ставил поднос на тумбочку. Но тело предавало. Метка на шее пульсировала. Живот теплел. А по ночам ему снились сны — смутные, размытые, но такие горячие, что он просыпался в поту. На седьмой день Чонгук заметил. Он принёс ужин — лёгкий суп, травяной чай. Чимин сидел на кровати, обхватив колени руками, и старался не дышать слишком глубоко. Но альфа учуял. Его ноздри дрогнули, глаза потемнели. — Твой запах изменился, — сказал он тихо. — Малыш требует ласки? — Нет, — отрезал Чимин, не глядя на него. — Всё в порядке. Уйди. — Чимин... — Я сказал — уйди! Чонгук не ушёл. Он присел на край кровати. Между ними было расстояние вытянутой руки. Чимин чувствовал жар его тела, запах его кожи, биение его сердца — или, может быть, своего. — Я знаю этот запах, — сказал Чонгук. — Так пахнет омега, когда носит ребёнка истинного альфы. Твоё тело помнит меня. Даже если разум забыл. Малыш тянется ко мне. Хочет быть ближе. Хочет чувствовать меня. — Это просто инстинкты, — прошипел Чимин. — Животные инстинкты. Ничего больше. — Может быть, — Чонгук чуть улыбнулся. — Но даже инстинкты не врут. Ты можешь ненавидеть меня разумом. Но твоё тело, твой малыш, твоя метка — они знают правду. Я твой альфа. И я могу помочь. Один раз. Тебе и ему станет легче. Чимин вскинул голову: — Ты предлагаешь мне переспать с тобой?! — Я предлагаю тебе прислушаться к своему телу. К нашему ребёнку. Он просит ласки. Он просит отца. Разве ты не чувствуешь? Чимин чувствовал. И ненавидел себя за это. — Ни за что, — процедил он. — Лучше я сдохну от этой жажды, чем унижусь перед тобой. Чонгук вздохнул. Встал. Пошёл к двери. — Я в соседней комнате. Если передумаешь — я рядом. Дверь закрылась. Чимин остался один. В темноте. С горящим телом и воющим инстинктом, который требовал одного: иди к нему, иди, он твой альфа, он отец твоего ребёнка. Ночь. Луна за окном. Тишина. Чимин не спал. Он лежал в постели и считал минуты. Тело горело. Каждая клетка кричала. Малыш внутри ворочался — не сильно, едва ощутимо, — но этого было достаточно, чтобы свести с ума. «Ему нужен отец. Ему нужна ласка. Ты чувствуешь?» Чимин сел на кровати. Посмотрел на дверь. За ней, в соседней комнате, спал Чонгук. Альфа, которого он ненавидел. Альфа, которого он не помнил. Альфа, который был отцом его ребёнка. — Плевать, — прошептал он. — Плевать на гордость. Плевать на ненависть. Это для малыша. Только для него. Он встал. Бесшумно открыл дверь — Чонгук не запирал её изнутри. Прошёл в соседнюю спальню. Чонгук лежал на кровати, одеяло сползло до пояса. Лунный свет очерчивал его плечи, грудь, татуировки на руке. Он спал — или делал вид, что спит. Чимин подошёл. Замер на секунду. А потом откинул одеяло и сел сверху. Чонгук открыл глаза сразу. Не удивился. Будто ждал. Его руки легли на бёдра омеги — не направляя, просто поддерживая. — Я знал, что ты придёшь, — прошептал он. — Заткнись, — прошипел Чимин, не глядя на него. — Это не для тебя. Это для малыша. — Конечно, — в голосе Чонгука послышалась улыбка. — Малыш. Только он. Чимин насадился на него одним движением — резко, глубоко, до основания. Из горла вырвался стон, который он не успел подавить. Тело мгновенно отозвалось волной жара, пробежавшей от макушки до пят. Малыш внутри затих — будто удовлетворённо вздохнул и успокоился. Чонгук застонал. Его пальцы сжались на талии омеги: — Боже... Чимин... ты всегда это делал... всегда так будил меня... я скучал... — Я сказал — замолчи! Чимин двигался резко, яростно, пытаясь заглушить стыд скоростью. Но тело не слушалось — оно хотело другого. Медленнее. Глубже. Ближе. Он поймал ритм и уже не мог остановиться. Стоны вырывались сами, пальцы впивались в грудь альфы, бёдра двигались в древнем, как мир, танце. Чонгук не мешал. Он лежал, позволяя омеге брать то, что ему нужно. Его ладони скользили по бёдрам Чимина — не управляя, а поддерживая. Помогая. Давая опору. — Вот так, — шептал он. — Вот так, мой хороший. Двигайся. Малышу хорошо. Тебе хорошо. Не останавливайся. — Ты... ты невыносим... — выдохнул Чимин, сбиваясь с ритма. — А ты прекрасен, — ответил Чонгук. — Ты всегда был прекрасен в этой позе. Это была твоя любимая. Ты всегда так меня будил — забирался сверху и говорил: «Доброе утро, муж». Чимин ударил его кулаком в грудь — слабо, без силы: — Замолчи! Я не помню! — Я помню, — Чонгук перехватил его руку и поцеловал костяшки пальцев. — Я помню всё. И когда-нибудь ты тоже вспомнишь. А пока — просто двигайся. Просто чувствуй. Просто будь со мной. И Чимин двигался. Уже не яростно — плавно, глубоко, позволяя волнам удовольствия накатывать одна за другой. Малыш внутри затих окончательно, убаюканный ритмом, теплом, близостью. Метка на шее перестала гореть — теперь она пульсировала мягко, успокаивающе. Когда всё закончилось, Чимин рухнул на грудь Чонгука — обессиленный, мокрый от пота, дрожащий. Альфа обнял его — крепко, но осторожно, помня о животе. — Я люблю тебя, — прошептал он. — Я люблю тебя и нашего малыша. И я никуда не уйду. Чимин не ответил. Он лежал, уткнувшись лицом в изгиб его шеи — туда, где билась ответная метка, — и слушал, как бьются два сердца. Одно — Чонгука. Второе — крошечное, едва слышное, где-то глубоко внутри. Его малыш. Их малыш. Единственное, что сейчас имело значение. — Это только ради ребёнка, — прошептал он. — Конечно, — Чонгук поцеловал его в макушку. — Ради ребёнка. Но его улыбка говорила о другом.

***

Три месяца. Целый сезон. Лето сменилось осенью, пионы в саду отцвели, уступив место хризантемам. Листья за окном стали золотыми, воздух — прозрачным и холодным, а в доме поселилось то, чего никто не ждал. Спокойствие. Живот Чимина вырос. Теперь его нельзя было скрыть даже под свободной одеждой — округлый, тугой, живой. Чонгук помнил тот день, когда впервые положил на него ладонь и почувствовал ответный толчок изнутри. Он тогда заплакал. Впервые за долгое время — не от боли, не от отчаяния, а от чистого, незамутнённого счастья. С тех пор он не мог оторваться. Каждое утро Чонгук просыпался первым, поворачивался к Чимину и целовал его живот. Медленно, нежно, сантиметр за сантиметром. Гладил ладонями натянутую кожу, шептал что-то малышу, прижимался ухом, чтобы послушать, как тот ворочается внутри. Чимин сначала терпел молча. Отворачивался к стене. Стискивал зубы, чтобы не показать, как эти прикосновения отзываются внутри — не только в животе, во всём теле. Потом перестал отворачиваться. Потом — перестал молчать. — Ты опять, — говорил он сонно, чувствуя, как горячие губы альфы касаются пупка. — Дай поспать. — Не могу, — отвечал Чонгук, не прекращая. — Малыш зовёт меня. Слышишь? Он говорит: «Отец, поцелуй папу». Я не могу ослушаться ребёнка. — Малыш ещё не умеет говорить. — Умеет. Просто ты не понимаешь. А я понимаю. Чимин закатывал глаза, но не отталкивал. Его пальцы сами собой запутывались в волосах Чонгука. Он лежал и позволял. Позволял целовать живот. Позволял шептать глупости. Позволял быть рядом. Он привык. Это пугало его больше всего. Не живот, не роды, не будущее, которого он не помнил. А то, как естественно теперь ощущался Чонгук рядом. Как его запах перестал быть чужим. Как его голос стал необходимой частью дня.

***

Днём они гуляли в саду. Чонгук держал Чимина под руку — тот уже не вырывался. Они ходили по дорожкам, усыпанным листьями, и альфа рассказывал истории. — Вот здесь ты впервые посадил пионы. Сказал, что они будут цвести даже зимой, потому что ты их любишь. И они цвели. До самой аварии. — Я не помню, — отвечал Чимин. Но в его голосе больше не было гнева. Только усталость. И — может быть — лёгкое сожаление. — Ничего. Я помню. И когда-нибудь мы посадим их снова. Вместе. Вечерами они сидели у камина. Чимин с книгой, Чонгук — с бумагами, которые привозил курьер из офиса. Альфа работал удалённо: совет директоров ворчал, но терпел. Чонгук ясно дал понять — пока Чимин не родит и не вспомнит, он не вернётся в Сеул. Тишина между ними больше не была враждебной. Она стала уютной. Как старый плед, как потрескивание дров, как запах хвои за окном.

***

Но ночи... Ночи были другими. Каждую ночь малыш требовал ласки. Это начиналось ближе к полуночи — тепло внизу живота, тянущее чувство, которое не проходило, пока Чонгук не оказывался рядом. Чимин пытался бороться. Пытался игнорировать. Но инстинкты были сильнее. И Чонгук знал это. Всегда знал. — Опять? — спрашивал он, чувствуя, как омега придвигается ближе в темноте. — Это ребёнок, — шептал Чимин, не глядя на него. — Не я. — Конечно, — Чонгук улыбался и притягивал его к себе. — Ребёнок. Я понимаю. Они занимались любовью везде. В спальне, на кровати с балдахином. В гостиной, на ковре перед камином. На кухне, когда Чимин зашёл за водой, а Чонгук прижал его к столешнице. В ванной, под струями горячей воды. Даже в саду однажды, когда ночь была особенно тёплой, а звёзды особенно яркими. Чимин стонал в голос. Уже не сдерживался. Его тело изгибалось навстречу альфе, пальцы впивались в плечи, ноги обхватывали талию. Он просил ещё — глубже, жёстче, сильнее. И Чонгук давал. Всегда давал. — Вот так... ах... ещё... Чонгук, ещё... — Как скажешь, мой омега. Чонгук вколачивался в него — глубоко, мощно, и каждый толчок отзывался волной удовольствия, прокатывающейся от макушки до пят. Малыш внутри ликовал — Чонгук чувствовал это. Чувствовал, как расслабляется тело Чимина, как затихает крошечное сердечко, как удовлетворённо вздыхает их ребёнок. После Чимин лежал в его объятиях — обессиленный, раскрасневшийся, с блестящими глазами. Чонгук гладил его живот, целовал плечи, шептал слова, которые омега уже не прерывал. — Я люблю тебя. Люблю вас обоих. Ты даже не представляешь, как я счастлив. — Я не помню тебя, — отвечал Чимин тихо. Но это звучало иначе, чем раньше. Не как обвинение. Как сожаление. — Ничего, — Чонгук прижимался губами к его виску. — Я помню за нас двоих. А когда родится малыш, ты всё вспомнишь. Обещаю. Чимин не отвечал. Но его рука сама накрывала ладонь Чонгука на животе. И они засыпали вместе — в одной постели, под одним одеялом, с одним сердцем на двоих.

***

Однажды утром Чимин стоял у окна и смотрел на сад. Живот уже был большим — до родов оставалось два месяца. Чонгук подошёл сзади, обнял, положил ладони на округлый живот. — О чём думаешь? — О том, что я не помню, — тихо сказал Чимин. — Не помню, как мы встретились. Как поженились. Как любили друг друга. Но этот малыш... он знает тебя. Он тянется к тебе. Он успокаивается, когда ты рядом. Он любит тебя. И я... — он запнулся. — Я не знаю, люблю ли я тебя. Но я больше не хочу, чтобы ты уходил. Чонгук прижался губами к его затылку: — Этого достаточно. Для начала — достаточно. Они стояли у окна и смотрели, как ветер кружит золотые листья. Впереди были роды. И новая жизнь. И, возможно, возвращение памяти. Но это было завтра. А сегодня был только этот миг. Тёплый. Тихий. Общий.

***

До родов оставался месяц. Осень вступила в свои права окончательно — деревья стояли голые, небо затянуло серыми облаками, по утрам на траве лежал иней. В доме было тепло, пахло дровами и сушёными травами, которые Чонгук развесил на кухне. Чимин всё ещё не помнил их прошлого, но уже не огрызался, не отталкивал, не пытался сбежать. Он позволял заботиться о себе. Позволял целовать живот. Позволял быть рядом. И этого было почти достаточно. В тот день Чимин решил прогуляться по саду. Врач, которого Чонгук тайно вызывал раз в две недели, рекомендовал движение — «лёгкие прогулки, свежий воздух, никакого стресса». Чонгук согласился, но с условием: Чимин гуляет только в его присутствии. — Я на пять минут, — сказал омега, накидывая шерстяное пальто — слишком большое, явно с плеча Чонгука. — Просто подышу. Ты можешь не ходить за мной, как телохранитель. — Я не телохранитель, — Чонгук усмехнулся. — Я муж. Это хуже. — Я справлюсь. Обещаю не рожать в хризантемах. Чонгук покачал головой, но отпустил. Он стоял на крыльце и смотрел, как Чимин медленно идёт по дорожке, придерживая живот. Большой, тяжёлый, но такой грациозный. Его омега. Его муж. Его всё. Чимин гулял минут десять. Остановился у старой скамейки под дубом — той самой, где они когда-то сидели вдвоём и мечтали о детях. Он не помнил этого, но что-то внутри тянуло его сюда снова и снова. Он постоял немного, глядя на голые ветки. Потом развернулся и пошёл обратно. Лестница на веранду была старой. Деревянные ступеньки, отполированные дождями и временем. Чимин поднимался осторожно — одной рукой за перила, другой придерживая живот. Но на третьей ступеньке нога соскользнула по мокрому дереву. Он вскрикнул и упал. Не сильно — успел сгруппироваться, приземлился на бок. Но удар всё равно был. Глухой. Резкий. Отозвавшийся болью в пояснице. — ЧИМИН! Чонгук вылетел из дома раньше, чем осознал, что бежит. Его сердце остановилось. Он подхватил омегу на руки, прижал к себе, начал ощупывать — руки, плечи, живот, ноги. — Где болит?! Что болит?! Ты ударился?! Малыш?! Чимин, говори со мной! — Всё хорошо, — Чимин поморщился, но попытался улыбнуться. — Я просто поскользнулся. Ничего страшного. Не надо врача. — Ты уверен?! Давай я вызову... — Я сказал — не надо, — Чимин взял его за руку. — Всё в порядке. Правда. Просто помоги мне встать. Чонгук помог. Довёл до гостиной, усадил на диван. Укрыл пледом. Присел на корточки и заглянул в глаза: — Точно не болит? — Точно, — Чимин слабо улыбнулся. — Ты слишком паникуешь. — Ты упал! С лестницы! С нашим ребёнком! Я имею право паниковать! — Ладно, — Чимин вздохнул. — Имеешь. Но я правда в порядке. Просто... сделай мне чай? Травяной. Тот, который ты заваривал вчера. Чонгук выдохнул. Кивнул. Поднялся и пошёл на кухню. А Чимин остался сидеть на диване. Он смотрел на огонь в камине, на фотографии на стенах, на свои руки, сложенные на животе. И вдруг — без предупреждения, без подготовки — что-то щёлкнуло. В голове. В сердце. В памяти. Вспышка. Благотворительный вечер. Голубой костюм, который сидел как вторая кожа. Альфа у бара, который смотрит на него и забывает, как дышать. «Кто это?» — «Пак Чимин. Наследник Пак». — «Мне плевать». Вспышка. Крыша офиса. Ветер. Чужой пиджак на плечах. «Теперь ты мой. И я никому тебя не отдам». Первый поцелуй — солёный от слёз и сладкий от любви. Вспышка. Тайная свадьба. Ночной Сеул. Регистратор, который не верит своим глазам. «Чимин, я выбираю тебя. Несмотря ни на что. Ты — мой мир». Вспышка. Море. Бесконечное море. «Чонгук, догоняй! Ты вечно отстаёшь!» — «Я не отстаю, я любуюсь». — «Чем?» — «Тобой. Самым красивым омегой в мире». Вспышка. Утро. Их спальня. Чимин скачет на Чонгуке, стонет, выгибает спину. «Я люблю тебя. Ты мой. Навсегда». Вспышка. Авария. Больница. Чонгук открывает глаза и смотрит на него с ледяным презрением. «Кто ты?» Вспышка. Месяцы унижений. Контейнер с едой, выбитый на асфальт. Планшет с их свадьбой, брошенный в стену. «Ты бракованный омега. Ты ошибка. Я бы заставил тебя сделать аборт». Вспышка. Клуб. Лиса. «Она всегда была лучше». Измена. Боль. Пустота. Вспышка. Милан. Лоренцо. Кольцо. «Я больше не тот омега, который будет ползать на коленях». Вспышка. Загородный дом. Дождь. Поцелуй на крыльце. «Я докажу. Ты мой». Вспышка. Новое кольцо. Новая свадьба. «Навсегда». Вспышка. Тест на беременность. Три штуки. Две полоски. «У нас получилось...» Чимин закричал. Не от боли. От осознания. От того, что всё — ВСЁ — разом хлынуло в голову. Год любви. Год ненависти. Год борьбы. Вся их история — счастливая и страшная, нежная и жестокая — обрушилась на него лавиной. Чонгук вбежал в гостиную с чашкой в руках. Увидел Чимина — тот сидел на диване, сжав виски пальцами, и плакал. Навзрыд. Как ребёнок. — Чимин! Что?! Что случилось?! Тебе больно?! Где болит?! Я вызываю врача! — Нет! — Чимин вскочил — насколько мог с большим животом — и бросился к нему. Обхватил руками, прижался всем телом, уткнулся лицом в изгиб шеи. — Нет, не надо врача. Не надо. — Чимин, ты меня пугаешь... — Я вспомнил, — прошептал омега, и его голос дрожал. — Я всё вспомнил, Чонгук. Всё. Каждую секунду. Каждый день. Каждое твоё слово. Чонгук замер. Чашка выпала из его рук, разбилась об пол. Чай растёкся по деревянным доскам. Но он не заметил. — Что... что ты сказал? Чимин поднял голову. Его глаза — заплаканные, красные, но такие живые, такие настоящие — смотрели на него. И в них было всё. Любовь. Боль. Прощение. — Я вспомнил, как мы встретились. Как ты забыл, как дышать. Как мы поженились тайно. Как ты держал меня за руку. Как ты изменил мне. Как я уехал. Как ты похитил меня. Как мы плакали под дождём. Как ты подарил мне новое кольцо. Как я узнал о беременности. ВСЁ. Я помню всё. Чонгук не мог дышать. Его руки дрожали. Он смотрел на Чимина и боялся поверить. Боялся, что это сон. Что он сейчас проснётся — и снова пустота. Снова холод. Снова «я не помню». — Ты... ты правда... — его голос сорвался. — Ты правда помнишь? — Помню, — Чимин рассмеялся сквозь слёзы. — Помню, как ты готовил мне ттокпокки с сыром. Помню, как ты ненавидел мою семью, а потом влюбился в меня. Помню, как ты стоял на коленях в клубе и плакал. Помню, как ты похитил меня со свадьбы. Помню всё. Он притянул Чонгука к себе и поцеловал. Не как раньше — не из инстинкта, не для малыша. По-настоящему. Глубоко. С любовью, которая пережила всё. Чонгук целовал его в ответ и плакал. Впервые за долгое время — не от боли. От счастья. — Я ждал, — прошептал он, отрываясь от губ мужа. — Я так долго ждал... — Я знаю, — Чимин гладил его по щекам, стирал слёзы большими пальцами. — Знаю, любимый. Ты ждал меня. Как я ждал тебя тогда. И я вернулся. Я здесь. Я с тобой. Чонгук опустился на колени. Прямо в лужу чая, прямо среди осколков. Он обхватил Чимина за бёдра, прижался лицом к его животу — туда, где билось второе сердечко, — и зарыдал. — Прости меня, — шептал он. — Прости за всё. За Лису. За аборт. За измену. За каждое слово. Прости, прости, прости... — Я простил, — Чимин гладил его по голове. — Я простил тебя давно. Ещё тогда, когда ты стоял на коленях в нашем доме и плакал. Я просто не помнил этого. Но теперь помню. И я люблю тебя. Я всегда тебя любил. Даже когда не помнил — что-то внутри меня любило. Чонгук поднял голову: — Я люблю тебя. Больше жизни. Больше всего на свете. — Я знаю, — Чимин улыбнулся. — Ты доказывал мне это каждый день. Три месяца. Я был слепым, глупым, жестоким — а ты всё равно был рядом. Готовил мне еду. Целовал живот. Рассказывал наши истории. Ты вернул меня. Снова. Они стояли в гостиной, обнявшись, и плакали вместе. Счастливые. Настоящие. Целые. А за окном пошёл первый снег.

***

Снег шёл всю дорогу до Сеула. Чонгук вёл машину осторожно, то и дело поглядывая на Чимина, который дремал на пассажирском сиденье, укутанный в плед. Живот уже был огромным — до родов оставались считанные недели. Омега дышал ровно, умиротворённо, и на его губах играла лёгкая улыбка. Ему снилось что-то хорошее. Может быть, море. Может быть, их первый танец. Может быть, лицо их будущего малыша. Чонгук смотрел на него и не мог поверить своему счастью. Особняк Пак встретил их огнями. Все окна горели, несмотря на поздний час. У ворот стояли родители Чимина, а рядом с ними — господин Чон Дохён, отец Чонгука. Он приехал сам, без приглашения — просто узнал, что сын и зять возвращаются, и не мог оставаться в стороне. Когда машина остановилась, Чимин открыл глаза. — Мы дома? — Мы дома, — Чонгук сжал его ладонь. — Настоящий дом. С семьёй. Они вышли. Госпожа Пак бросилась к сыну первым — обняла, расплакалась, начала ощупывать живот, причитать, какой он большой и как Чимин похудел в лице. Господин Пак стоял рядом и молча сжимал плечо зятя — жест, который говорил больше любых слов. — Спасибо, — тихо сказал он Чонгуку. — За то, что уберёг его. За то, что не сдался. — Я не мог иначе, — ответил Чонгук. — Он — моя жизнь. Господин Чон-старший подошёл последним. Он посмотрел на сына, на Чимина, на их сплетённые руки. И улыбнулся — скупо, сдержанно, но искренне. — Я горжусь тобой, — сказал он. — Ты стал тем мужчиной, которым я всегда надеялся тебя видеть. Не бизнесменом. Не наследником. Мужем. Отцом. Человеком. Чонгук не ответил — просто обнял отца. Впервые за много лет. Ужин был долгим и шумным. Госпожа Пак лично приготовила все любимые блюда Чимина, господин Пак открыл бутылку старого вина, которое берёг для особого случая. Даже господин Чон-старший, обычно молчаливый и сдержанный, много говорил и смеялся. Чимин сидел рядом с Чонгуком, держал его за руку под столом и чувствовал, как внутри разливается тепло. Не от еды. Не от вина — ему нельзя было пить. От осознания. Вот она, его семья. Настоящая. Полная. Та, которую он почти потерял. После ужина, когда родители перешли в гостиную, Чимин отозвал Чонгука в сторону. В коридоре, вдали от чужих ушей, он взял его за обе руки и посмотрел в глаза. — Я хочу сказать тебе кое-что. — Что? — Чонгук напрягся. — Что-то случилось? — Нет. Ничего не случилось. Просто... — Чимин глубоко вздохнул. — Я никогда не благодарил тебя. По-настоящему. За всё, что ты сделал. — Тебе не за что меня благодарить, — Чонгук покачал головой. — Я был чудовищем. Я сломал тебя. — Ты был болен, — поправил Чимин. — И ты исправил всё. Ты боролся за меня, когда я не помнил. Ты не сдался, когда я ненавидел тебя. Ты запер меня в доме, кормил с ложечки, целовал живот и рассказывал сказки о нашей любви. Ты спас меня. Но это не всё. Он взял ладонь Чонгука и прижал к своему животу. Малыш внутри тут же отозвался — толкнулся в ответ. — Ты спас нашего ребёнка, — голос Чимина дрогнул. — Когда я сказал, что сделаю аборт... я не помнил себя. Я не понимал, что говорю. Но ты не позволил. Ты запер меня. Ты дал мне пощёчину — и я благодарен за неё. Потому что, если бы ты отпустил меня тогда, я бы уничтожил самое драгоценное, что у нас есть. Я бы убил нашего малыша. И никогда бы себе этого не простил. Чонгук молчал. По его щекам текли слёзы. — Ты не дал мне совершить ошибку, — продолжал Чимин. — Ты был жестоким, упрямым, безумным — но ты был прав. Ты спас нашего ребёнка. Ты спас меня. Ты спас нас. И я люблю тебя за это. За каждую секунду. За каждое решение. За всё. Чонгук опустился на колени. Прямо в коридоре. Прижался лицом к животу Чимина и зарыдал. — Я чуть не потерял вас, — прошептал он. — Обоих. Когда ты сказал про аборт, у меня внутри всё оборвалось. Я думал — это конец. Думал, ты никогда не простишь. Никогда не вспомнишь. Никогда не полюбишь снова. — Но я вспомнил, — Чимин гладил его по голове. — Я полюбил. Я простил. И теперь у нас будет малыш. Наш сын или наша дочь. И мы будем самой счастливой семьёй на свете. Обещаю. Чонгук поднял голову. Его глаза были красными, но в них сияло счастье. — Я люблю тебя, Чимин. Ты — моё чудо. Ты и наш малыш. — Мы — твои, — Чимин улыбнулся. — Навсегда. В гостиной их ждали родители. Когда Чонгук и Чимин вернулись, держась за руки, госпожа Пак всплеснула руками: — Ну наконец-то! Мы уже думали, вы там уснули! — Мы просто говорили, — сказал Чимин, усаживаясь на диван. Чонгук сел рядом, не отпуская его руки. — О чём? — спросил господин Пак. — О малыше, — Чимин улыбнулся. — О том, что мы его чуть не потеряли. И о том, что Чонгук спас нас обоих. Госпожа Пак переглянулась с мужем. Потом встала, подошла к Чонгуку и, к полному изумлению всех присутствующих, поцеловала его в лоб. — Спасибо, — сказала она. — За моего сына. За моего внука. За всё. Чонгук не нашёлся, что ответить. Просто кивнул, чувствуя, как к горлу снова подступает ком. — Ладно, хватит слёз, — господин Чон-старший поднял бокал. — Давайте выпьем за новую жизнь. За малыша. За семью. — За семью, — эхом отозвались все. И бокалы сомкнулись над столом, знаменуя конец войны и начало долгожданного мира. Они выехали на рассвете. Чонгук хотел успеть в город до пробок — впереди был осмотр у врача, последний перед родами. Чимин сидел рядом, откинув сиденье, и лениво гладил живот. Малыш сегодня был особенно активным — толкался, ворочался, будто предвкушал что-то. — Ему не терпится, — сказал Чимин, улыбаясь. — Как и мне. Ещё пара недель, и мы наконец увидим его. — Его? — Чонгук покосился на мужа. — Ты так уверен, что это сын? — Чувствую, — Чимин пожал плечами. — Омежья интуиция. — А мне кажется, дочь, — Чонгук усмехнулся. — Маленькая принцесса, похожая на тебя. С твоими глазами. С твоей улыбкой. — Посмотрим, кто угадал. — Посмотрим. Но в любом случае — я уже люблю его. Или её. Нашего малыша. Чимин взял его за руку и сжал. Всё было хорошо. Солнце вставало над горами, дорога была пустой, и впереди ждала целая жизнь. А потом машина заглохла. Чонгук нахмурился, повернул ключ — двигатель чихнул и замолчал. Ещё раз. Ничего. Приборы погасли. — Что за чёрт? — пробормотал он. — Я же проверял её перед выездом. — Может, бензин? — предположил Чимин. — Полный бак. Тут что-то другое. Он вышел из машины, открыл капот. Чимин остался внутри — с больным животом выбираться было тяжело. Он смотрел на мужа через лобовое стекло и вдруг почувствовал, как по спине пробежал холодок. Не от ветра. От чего-то другого. Сзади послышался шум двигателя. Чимин обернулся. По дороге, с той стороны, откуда они приехали, медленно катил грузовик. Старый, грязный, с погашенными фарами. Он двигался странно — слишком медленно, будто крался. И тут Чимин вспомнил. Вспышка. Та самая, которую память прятала глубже всего. Перекрёсток. Он за рулём. Маленькая коробочка с тестом на пассажирском сиденье. Светофор. Зелёный. Он едет. А потом — грузовик. Такой же старый, грязный. Летит на красный. Удар. Лицо водителя. Он видел его. В тот самый момент, перед столкновением. Это лицо врезалось в память, и теперь, увидев его снова, Чимин узнал. — Это он... — прошептал омега. — Чонгук... ЧОНГУК! Это он! Чонгук обернулся. Грузовик остановился в нескольких метрах от них. Из кабины вышел альфа — высокий, коренастый, с жёстким лицом и неприятной улыбкой. — Поломка? — спросил он, приближаясь. — Помощь нужна? Чимин вжался в сиденье. Его руки, лежащие на животе, дрожали. Малыш внутри замер, почувствовав страх папы. — Чонгук, это он... тот самый... который сбил меня тогда... Чонгук замер. Медленно выпрямился. Посмотрел на альфу — уже по-другому. Не как на случайного прохожего. Как на врага. — Что тебе нужно? — спросил он. Голос был тихим. Но в нём звенела сталь. — Да ничего, — альфа пожал плечами. — Просто увидел красивую машину. Красивого омегу. Дай, думаю, подойду поближе. Он потянулся к дверце машины. К Чимину. — Держи руки при себе. Чонгук перехватил его запястье раньше, чем тот успел коснуться дверцы. Альфа удивлённо моргнул: — Ты чё такой нервный? Я ж просто... Хруст. Чонгук сломал ему руку. Без предупреждения. Без разговоров. Одно резкое движение — и кость хрустнула с тошнотворным звуком. Альфа заорал. Упал на колени, схватился за сломанную конечность, завыл от боли. — Ты... ты сломал мне... ты... — Это за моего мужа, — сказал Чонгук. — За аварию. За ребёнка, который чуть не погиб. Он ударил снова. Кулаком в лицо. Альфа рухнул на асфальт, захлёбываясь кровью. Чонгук навис над ним — огромный, страшный, с глазами, горящими ледяной яростью. — Кто тебя послал? — прорычал он. — Кто?! Отвечай! — Я не... я просто... Чонгук ударил ещё раз. Альфа затих. — ЧОНГУК! Крик Чимина вырвал его из пелены ярости. Чонгук обернулся. Чимин сидел в машине, бледный как смерть, и обеими руками сжимал живот. — Воды... — выдохнул он. — У меня отошли воды... Чонгук посмотрел вниз. Сиденье под Чимином потемнело от жидкости. Всё случилось разом — страх, стресс, воспоминания об аварии, — и тело омеги ответило единственным возможным способом. Роды начались. — Нет, нет, нет... — Чонгук бросился к машине. — Сейчас, любимый, сейчас... только не здесь... — Больно... — Чимин застонал, хватаясь за его руку. — Чонгук... больно... Чонгук огляделся. Машина сломана. Грузовик стоит на дороге. Телефон не ловит сеть. До ближайшей больницы — несколько километров. Чимин не мог идти. И ждать было нельзя. Он подхватил мужа на руки. Бережно, но крепко — одной рукой под спину, другой под колени. Чимин вцепился в его шею, задыхаясь от боли. — Дыши, — шептал Чонгук. — Дыши, мой хороший. Я донесу тебя. Я донесу. — Ты не сможешь... это далеко... — Смогу. Ради тебя — смогу. Ради малыша — смогу. Он побежал. По пустой дороге, мимо сломанной машины, мимо грузовика, мимо альфы, который лежал на асфальте и стонал. Чонгук даже не взглянул на него. Всё, что имело значение, было в его руках. Тяжёлое, дрожащее, стонущее от боли. — Дыши, Чимин. Дыши. Мы почти. Почти... Он бежал и считал шаги. Раз. Два. Три. Чимин вскрикивал при каждой схватке, и его пальцы впивались в плечи Чонгука. Но альфа не останавливался. Не замедлялся. Он бежал так, как не бегал никогда в жизни. Потому что на кону было всё. Муж. Ребёнок. Будущее. — Ты справишься, — шептал он. — Ты сильный. Ты мой. Мы справимся. Вместе. Больница показалась на горизонте через десять минут — целую вечность. Чонгук ворвался в приёмный покой, крича: — ПОМОГИТЕ! МОЙ МУЖ РОЖАЕТ! СРОЧНО! Чимина тут же подхватили санитары, уложили на каталку, повезли в родильное отделение. Чонгук бежал рядом, держа его за руку. — Я здесь, — говорил он. — Я здесь. Я с тобой. Я никуда не уйду. — Чонгук... — Чимин смотрел на него расширенными от боли и страха глазами. — Мне страшно... — Я знаю, — Чонгук поцеловал его в лоб. — Но ты справишься. Ты уже справлялся с худшим. Помнишь? Ты пережил меня. Переживёшь и это. Двери родильного зала закрылись. Чонгук остался в коридоре. Мокрый от пота, с бешено колотящимся сердцем, он прижался лбом к холодной стене и закрыл глаза. — Пожалуйста, — прошептал он. — Пожалуйста, пусть с ними всё будет хорошо. Пусть они оба выживут. Я сделаю всё. Всё, что угодно. Только пусть они будут живы.

***

Роды длились шесть часов. Чонгук сидел в коридоре, сжимая в руках пустую чашку из-под кофе, которую ему дала медсестра час назад. Он не сделал ни глотка. Он не мог ни есть, ни пить, ни думать ни о чём, кроме криков за дверью. Криков Чимина. Его мужа. Его омеги. Его всего. Каждый раз, когда Чимин вскрикивал, Чонгук вздрагивал и сжимал кулаки. Ему хотелось ворваться в родильный зал, быть рядом, держать его за руку. Но врачи не пускали — роды были преждевременными, ситуация сложной, и лишние люди только мешали. — Господин Чон? — дверь открылась, и вышла акушерка. Её лицо было уставшим, но спокойным. — Всё прошло хорошо. Ваш супруг в порядке. Дети тоже. Чонгук вскочил: — Дети?.. — Да, — акушерка улыбнулась. — У вас двойня. Мальчик и девочка. Чонгук покачнулся. Двойня. Двое. Мальчик и девочка. Он был прав. И Чимин был прав. Они оба были правы. — Можно к нему? — голос дрожал. — Да, конечно. Он ждёт вас. Чонгук вошёл в палату. Чимин лежал на кровати — бледный, мокрый от пота, с растрёпанными волосами и счастливыми, сияющими глазами. На его груди, завёрнутые в белые пелёнки, лежали два крошечных свёртка. — Чонгук... — прошептал он. — Посмотри... посмотри на них... Чонгук подошёл. Медленно. Будто боялся, что это сон. Опустился на колени у кровати. И увидел. Два лица. Две пары глаз — ещё мутных, но уже любопытных. Два крошечных носика. Две пары губ, которые уже искали тепло. Мальчик и девочка. Их дети. — Они... они прекрасны, — выдохнул он. — Чимин... они прекрасны... — Я знаю, — Чимин улыбнулся. — Врачи всё время путались. Сначала думали, что один. Потом нашли второго. Говорят, он прятался за сестрой. — Прятался... — Чонгук рассмеялся сквозь слёзы. — Как типичный альфа. В тени сильной омеги. — Или как типичный омега, который хотел сделать сюрприз, — парировал Чимин. — Кстати, угадай, кто из них кто. Чонгук посмотрел на детей. Одинаково крошечные, одинаково сморщенные, одинаково прекрасные. Но что-то в их лицах уже различалось. У девочки были глаза Чимина — миндалевидные, с длинными ресницами. У мальчика — линия подбородка Чонгука, упрямая и чёткая. — Вот эта принцесса — омега, — сказал Чонгук, указывая на девочку. — А этот богатырь — альфа. — Омега, — поправил Чимин. — Девочка — альфа. Мальчик — омега. Я чувствую. — Посмотрим, — Чонгук усмехнулся. — Посмотрим. Но в любом случае — я был прав. И ты был прав. Мы оба угадали. Чонгук наклонился и поцеловал его. Сначала — Чимина. Долго, нежно, со всей любовью, которая переполняла сердце. А потом склонился над детьми и коснулся губами их лбов — сначала одного, потом второго. — Привет, — прошептал он. — Я ваш папа. А это ваша мама. Мы вас очень ждали. Мальчик зевнул. Девочка сморщила носик. Оба были абсолютно невозмутимы. — Кажется, они не впечатлены, — заметил Чимин. — Подожди, ещё распробуют. У меня в запасе много глупых шуток. — Бедные дети. — Богатые, — поправил Чонгук. — У них есть ты. Значит, они самые богатые дети в мире. Чимин хотел ответить что-то колкое, но дверь распахнулась. — ЧИМИН! Госпожа Пак влетела в палату первой, за ней — господин Пак, а за ними — запыхавшийся господин Чон-старший. Все трое замерли на пороге, увидев два свёртка вместо одного. — Двое? — выдохнула госпожа Пак. — Двое, — подтвердил Чимин, улыбаясь. — Мальчик и девочка. Ваши внуки. Госпожа Пак закрыла рот ладонью. Господин Пак схватился за сердце. Господин Чон-старший медленно подошёл к кровати и посмотрел на детей. Его глаза блестели. — Мальчик и девочка, — повторил он. — Двойня. У моего сына — двойня. — У вашего сына и вашего зятя, — поправил Чимин. — У нашей семьи, — закончил Чонгук. — У нашей большой, шумной, сумасшедшей семьи. Госпожа Пак всё-таки заплакала. Подошла, обняла Чимина, потом Чонгука, потом попыталась обнять обоих детей одновременно — и чуть не уронила свёртки. — Осторожно! — хором воскликнули все мужчины. — Я в порядке! — возмутилась госпожа Пак. — Я бабушка! Я имею право! — Дай мне тоже подержать, — господин Пак потянулся к внукам. — Ты уже держала. — Я мать! Я первая! — Ты тёща! Я отец! Они начали спорить. Чимин и Чонгук переглянулись и рассмеялись. Господин Чон-старший тихо стоял в стороне, но его улыбка была шире, чем когда-либо. Чонгук подошёл к отцу: — Папа. Хочешь подержать? Господин Чон вздрогнул: — Я... я могу? — Ты их дедушка. Конечно, можешь. Он осторожно взял один из свёртков — девочку — и передал отцу. Господин Чон принял её так, будто это была величайшая драгоценность мира. Потому что так и было. — Привет, — прошептал он. — Я твой дедушка. Я не очень хороший дедушка — я слишком много молчал и слишком много позволял. Но обещаю: для тебя я буду лучшим. Для вас обоих. Девочка открыла глаза и посмотрела на него. Господин Чон заплакал. — Ну вот, — госпожа Пак всплеснула руками. — Теперь все плачут. — Кроме детей, — заметил Чимин. Дети действительно не плакали. Они лежали на руках у взрослых и смотрели на мир с тем спокойным любопытством, какое бывает только у новорождённых. Будто знали: всё будет хорошо. Потому что их ждали. Потому что за них боролись. Потому что они были рождены в любви, которая пережила всё. — Как мы их назовём? — спросил Чонгук, возвращаясь к Чимину. Чимин посмотрел на детей. На дочь, у которой были его глаза. На сына, у которого был подбородок Чонгука. — Чон Мина, — сказал он. — Дочь. В честь моей бабушки. Она была сильной. Как наша девочка. — Красиво, — Чонгук кивнул. — А сын? — Чон Хён, — Чимин улыбнулся. — В честь твоего деда. Того, которого разорила моя семья. Пусть это будет символом. Конец войны. Начало мира. Чонгук посмотрел на мужа. Потом на сына. Потом снова на мужа. И в его глазах стояли слёзы. — Чон Хён, — повторил он. — В честь деда. Ты... ты правда этого хочешь? — Я правда этого хочу. Война закончилась, Чонгук. Навсегда. Чонгук наклонился и поцеловал его. На этот раз — при всех. Госпожа Пак отвернулась, делая вид, что поправляет пелёнку. Господин Пак кашлянул. Господин Чон-старший улыбнулся. — Чон Мина и Чон Хён, — сказал Чимин, глядя на детей. — Добро пожаловать в семью. — Добро пожаловать, — эхом отозвался Чонгук. — Мы вас очень, очень любим. Мина зевнула. Хён моргнул. Солнце за окном поднялось над городом, заливая палату золотым светом. Новая жизнь началась.

***

Месяц спустя после рождения близнецов Чонгук стоял в подвале старого склада на окраине Сеула. Он редко лично занимался такими делами — для этого существовали специальные люди. Но сегодня был особый случай. Перед ним, привязанный к стулу, сидел тот самый альфа. Шофёр грузовика. Человек, который сбил Чимина на перекрёстке. Который чуть не убил его и их нерождённого ребёнка. Который имел наглость снова появиться в их жизни. У него была сломана рука — та самая, которую Чонгук переломал на дороге. Лицо опухло, под глазом расплылся синяк. Но страх в его глазах был страшнее любых травм. — Я уже всё рассказал, — прохрипел он. — Всё. Меня наняли. Я просто водитель. Я не знал, кто он такой. — Знал, — спокойно ответил Чонгук. — Ты знал, что он беременный. Знал, что он омега. Знал, на кого работаешь. И всё равно нажал на газ. — Мне заплатили! Очень много! Я не мог отказаться! — Сколько? — Чонгук присел на корточки перед ним. — Сколько стоит жизнь моего мужа? Моего ребёнка? Назови цену. Альфа затрясся: — Пятьдесят... пятьдесят миллионов вон... — Пятьдесят миллионов, — повторил Чонгук. — Ты продал две жизни за пятьдесят миллионов. Дёшево же ты себя оценил. Он встал. Кивнул людям, стоящим в тени: — Сломанную руку — за мужа. Сломанные ноги — за ребёнка. Остальное — по обстоятельствам. И проследите, чтобы он никогда больше не сел за руль. Никакой. Даже велосипеда. — Господин Чон! — закричал альфа. — Пожалуйста! У меня семья! Дети! Чонгук остановился у двери: — У моего мужа тоже семья. И дети. Которые чуть не погибли из-за тебя. Думай об этом, пока будешь заново учиться ходить. Он вышел. Крики за спиной стихли, сменившись глухими ударами. Лиза пыталась сбежать. Когда до неё дошли слухи, что Чонгук вышел на след, она собрала вещи за одну ночь. Билет на самолёт, поддельный паспорт, чемодан с наличными — всё было готово. Она уже стояла в аэропорту, в очереди на посадку, когда двое мужчин в чёрном вежливо взяли её под руки. — Госпожа Манобан? Пройдёмте с нами. — Вы не имеете права! Я гражданка Таиланда! Я буду жаловаться в посольство! Я... Её не слушали. Чонгук ждал её не на складе. Он ждал в своём кабинете — в том самом, где когда-то подписал бумаги о разводе. Лиза вошла, гордо вскинув голову, но её руки дрожали. — Чонгук, — сказала она. — Ты не можешь так со мной. Мы были вместе. Я любила тебя. — Ты любила мои деньги, — ответил он. — Мою власть. Моё имя. Ты никогда не любила меня. — Это неправда! — Правда, — Чонгук встал и подошёл к ней. — Ты пыталась разрушить мой брак. Ты спала со мной, зная, что я болен и не помню мужа. Ты настраивала мою мать против Чимина. А потом, когда поняла, что проигрываешь, ты наняла человека, чтобы убить его. Лиза побледнела: — Я не хотела убивать! Я просто хотела... напугать. Чтобы он уехал. Чтобы исчез. — Он был беременный, — голос Чонгука стал ледяным. — Он носил моего ребёнка. Ты отправила грузовик на перекрёсток, зная, что он там будет. Ты знала. — Это не я! Это твоя мать! Она сказала... — Моя мать уже наказана. Теперь твоя очередь. Лиза попятилась к двери. Но дверь была заперта. — Что ты со мной сделаешь? — прошептала она. — Убьёшь? — Нет, — Чонгук покачал головой. — Смерть — слишком лёгкое наказание. Ты будешь жить. Долго. Но ты забудешь, что такое роскошь. Он протянул ей папку: — Здесь документы. Твои счета заморожены. Активы арестованы. Квартира в Сеуле, вилла в Таиланде, машины, драгоценности — всё конфисковано. Твоё имя в чёрном списке всех компаний, входящих в Jeon Tech Industries и Park Elegance Group. Ты не найдёшь работу в Корее. Не найдёшь работу в Таиланде. Не найдёшь работу нигде, куда дотягивается моё влияние. А оно дотягивается далеко. Лиза открыла папку. Пробежала глазами. Её лицо становилось всё белее с каждой секундой. — Ты... ты не можешь... — Могу. И сделал. А ещё, — Чонгук взял со стола флешку, — здесь записи твоих разговоров. С шофёром. С моей матерью. С теми, кому ты платила за слежку. Если ты попытаешься приблизиться к моей семье, если ты попытаешься связаться с Чимином или нашими детьми, если ты хотя бы посмотришь в их сторону — эти записи уйдут в полицию. И тогда ты будешь жить не в бедности. В тюрьме. Лиза опустилась на колени. Из её глаз текли слёзы — настоящие, не наигранные. — Прости меня, — прошептала она. — Прости. Я была дурой. Я была эгоисткой. Я... — Мне не нужно твоё прощение, — перебил Чонгук. — Мне нужно, чтобы ты исчезла. Навсегда. Он кивнул охране: — Проводите госпожу Манобан. У неё самолёт через час. Эконом-класс. В один конец. Лиза поднялась. Её плечи дрожали, но она больше не пыталась спорить. У двери она остановилась и обернулась: — Ты правда любишь его, да? Так, как никогда не любил меня. — Я люблю его больше жизни, — ответил Чонгук. — А тебя я не любил никогда. Ты была просто ошибкой. Ошибкой, которую я исправил. Дверь закрылась. Чонгук остался один. Он подошёл к окну и посмотрел на город. Где-то там, в особняке Пак, его ждали Чимин и дети. Мина и Хён. Его семья. Его настоящее. Он достал телефон и набрал номер. — Любимый? Ты скоро? Дети хотят есть, а я хочу спать. И, кажется, Хён опять описал пелёнку. Чонгук улыбнулся: — Уже еду. Закажи что-нибудь на ужин. Я люблю тебя. — Я тоже тебя люблю. Жду. Он убрал телефон и в последний раз взглянул на папку на столе. Дело закрыто. Шофёр наказан. Лиза изгнана. Мать — в старом доме, без денег и без влияния.

***

Пять лет спустя. Сад в загородном доме снова цвёл. Пионы, которые Чимин посадил своими руками, разрослись и теперь занимали целую аллею — белую, розовую, алую. Пчёлы гудели над цветами, где-то в траве стрекотали кузнечики, а с веранды доносился детский смех. Чонгук сидел на ступеньках крыльца и смотрел, как его семья играет на лужайке. Мина — альфа, как и предсказывал Чимин, — носилась по саду с игрушечным мечом, размахивая им так, что пионы разлетались в стороны. Ей было пять, но она уже командовала всем домом. Даже дедушки вытягивались по струнке, когда она входила в комнату. Хён — омега, как и предсказывал Чонгук, — сидел на коленях у Чимина и плел венок из одуванчиков. У него были глаза отца и улыбка матери, и когда он смотрел на кого-то своими длинными ресницами, отказать ему было невозможно. — Папа! — закричала Мина, подбегая к Чонгуку. — Папа, смотри, я убила дракона! — Какого дракона? — Чонгук подхватил дочь на руки. — Вон того! — она указала на куст пионов, который действительно выглядел слегка помятым. — Он хотел съесть Хёна, а я его — мечом! Ты гордишься мной? — Очень, — Чонгук поцеловал её в макушку. — Ты самый храбрый рыцарь, которого я знаю. — Я не рыцарь, — нахмурилась Мина. — Я королева. Рыцари служат мне. — Прости, Ваше Величество. Ошибся. Мина величественно кивнула, спрыгнула с его колен и побежала обратно — спасать брата от новых воображаемых опасностей. Чимин подошёл и сел рядом. Положил голову на плечо мужа. Хён устроился у него на коленях, всё ещё плетя венок. — О чём думаешь? — спросил Чимин. — О том, как я счастлив, — ответил Чонгук. — О том, что мы прошли через всё это — и всё равно здесь. Вместе. С ними. Чимин улыбнулся: — Долгий путь. — Очень долгий. Но оно того стоило. Хён закончил венок и протянул его Чонгуку: — Отец, это тебе. Папа сказал, у тебя сегодня день рождения. Чонгук принял венок — кривоватый, с торчащими в разные стороны одуванчиками, — и надел на голову. — Спасибо, сынок. Это лучший подарок. — Лучше, чем машина? — недоверчиво спросил Хён. — Лучше всех машин в мире. Хён просиял и убежал к сестре. Чонгук повернулся к Чимину: — Мой день рождения? Вообще-то, он в сентябре. Сейчас июль. — Я знаю, — Чимин усмехнулся. — Но ему очень хотелось сделать тебе подарок. А ждать ещё два месяца — для пятилетнего ребёнка это вечность. — Логично, — Чонгук рассмеялся. — Тогда я принимаю поздравления досрочно. Они сидели в тишине, глядя, как дети носятся по саду. Мина учила Хёна фехтовать — точнее, размахивала палкой, а Хён уворачивался и хохотал. Солнце клонилось к закату, окрашивая небо в розовый и золотой. — Знаешь, — сказал вдруг Чимин, — иногда мне кажется, что всё это сон. Что я сейчас проснусь — и снова пустая палата. Снова амнезия. Снова «кто вы?». — Это не сон, — Чонгук взял его за руку. — Это реальность. Наша реальность. — Я помню, как ты стоял на коленях и плакал. Помню, как похитил меня со свадьбы. Помню, как не дал сделать аборт. Помню, как бежал с больницей, пока я рожал. Ты спас меня, Чонгук. Много раз. От других. От меня самого. — Ты тоже спас меня, — тихо ответил Чонгук. — Когда я забыл тебя — ты ждал. Когда я был чудовищем — ты верил. Когда я изменил — ты нашёл силы простить. Ты — моё чудо, Чимин. Моя любовь. Моя жизнь. Чимин поднял голову и поцеловал его. — Папа! Отец! — закричала Мина. — Вы опять целуетесь! Фу! — Фу! — эхом повторил Хён, хотя сам улыбался. — Ничего не фу, — Чонгук притянул Чимина ближе. — Когда вырастете — поймёте. — Ни за что! — заявила Мина. — Я буду королевой! Королевам некогда целоваться! Им нужно править! — А я буду садовником, — сказал Хён. — Как папа. И буду выращивать пионы. Чимин рассмеялся: — Отличный выбор. Пионы — самые красивые цветы. — Потому что ты их любишь, — сказал Чонгук, целуя его в висок. — Потому что мы их любим, — поправил Чимин. Солнце село. Зажглись первые звёзды. В доме загорелся тёплый свет. Дети убежали в гостиную — смотреть мультики перед сном. Чонгук и Чимин остались на крыльце, держась за руки. — Что бы ты сделал, если бы мог вернуться в прошлое? — спросил Чимин. — В тот день. До аварии. Чонгук задумался: — Ничего. — Ничего? — Ничего. Потому что всё, что случилось — и авария, и амнезия, и боль, и разлука — привело нас сюда. К этому моменту. К этим детям. К этой любви. Если бы я изменил хоть что-то — я бы не сидел сейчас здесь с тобой. А это — единственное, что имеет значение. Чимин улыбнулся. Его глаза блестели в свете звёзд. — Я люблю тебя, Чон Чонгук. — Я люблю тебя, Пак Чимин. Мой муж. Мой истинный. Моя судьба. Они поцеловались. На этот раз — без криков «фу» из гостиной. Только ветер, звёзды и пионы, качающие головами в такт. Где-то в доме засмеялись дети. Где-то далеко в городе зажглись огни. Жизнь продолжалась. Та самая, ради которой они боролись. Та самая, которую они заслужили. Навсегда.