Во всем виновата Кармен О’ди

      Ночь не закончилась ничем особенным — просто стала глубже, тяжелее и в какой-то момент перестала быть разговором.       Кармен уснула первой, всё ещё рядом, как будто так и должно быть: чужая привычная наглость, ставшая неожиданно безопасной. Игнаци долго не мог понять, спит ли он сам или просто перестал думать.       А потом утро всё равно случилось.       Комната была уже светлее, чем ночью, но не теплее. Дождь за окном стал тоньше, почти усталым. Кармен ещё спала, уткнувшись в край его одеяла, как будто и во сне продолжала спорить с миром.       Игнаци лежал неподвижно. Впервые он пытался вспомнить вчерашний вечер без ощущения, что это был кто-то другой.       Получалось плохо.       Первым, что вернуло реальность, был звук.       Не громкий — обычный.              Дверь.              Кармен резко подняла голову. Игнаци сел почти автоматически.       В проёме стоял Кристиан. Спокойный, собранный, как будто он не уходил отсюда вчера вовсе, а просто ставил жизнь на паузу.       Он посмотрел на комнату быстро — без оценки, но с точностью.       Кармен моргнула. — О, утро пришло, — пробормотала она.       Кристиан не отреагировал. Только посмотрел на Игнаци. — Ты как?       Комната на секунду зависла в странной тишине.       Кристиан стоял в дверях чуть дольше, чем обычно. Не потому что не знал, что делать — скорее потому что слишком быстро оценил ситуацию и теперь пытался не сделать из неё лишнего значения.       Игнаци сидел в постели. Слишком прямо. Слишком осознанно.       И только сейчас до него дошло, как он выглядит: смятая постель, ночная сорочка, растрёпанность сна, да еще и О’ди, все еще совершенно бесстыже прижатая к нему.       Он резко сжал край одеяла. И тут же пожалел, что вообще пошевелился.       Кристиан на мгновение отвёл взгляд в сторону — почти незаметно. Не смущённо в панике, скорее просто тактично. — Прости, я не думал, что вы еще… кхм. В постели, — спокойно сказал он.       Игнаци сразу почувствовал, как у него поднимается жар в лице.       Не резко — хуже. Медленно, предательски, будто тело просто решило подтвердить очевидное. — Мы… — начал он и запнулся.       Слово застряло, потому что любое объяснение звучало бы только хуже.       Кармен, не поднимаясь полностью, лениво повернула голову в сторону двери. — Тин, ты чего пришел-то?       Он сделал шаг внутрь, но остановился у края порога — не приближаясь к кровати. — Я зашёл узнать, придёшь ли ты сегодня на фехтование, Карм, — сказал он ровно. — И еще, Прескотт просил убедиться, что Милланд в порядке и у него не началась… ну, сами знаете.       Игнаци почувствовал, как у него внутри всё снова сжалось — не резко, а неприятно медленно, как будто кто-то просто напомнил телу, что что-то в нем может пойти не так в любой момент.       Он инстинктивно потянул одеяло выше. — Харнес спрашивал обо мне? Я… Я в порядке! — сказал он слишком быстро.       Кристиан улыбнулся и кивнул. — Хорошо, я рад. Но если все же, когда начнется — дай мне знать, я попрошу у Прескотта сонную настойку.       В комнате повисла короткая пауза.       Кармен приподняла бровь, переводя взгляд с Кристиана на Игнаци. — Я бы не отказалась от настойки, — она поглядела хитро на Кристиана и вытекла из постели. — Тебе не нужно, — без подробностей сообщил альфа.       О’ди раздраженно надулась и принялась поправлять многослойные юбки, все еще сырые от ночного дождя. Кристиан терпеливо дождался, когда она закончит сборы и даже не смотрел на сжавшегося в одеялах Игнаци, который почувствовал себя максимально голым в его присутствии.       Кармен наконец застегнула последнюю деталь одежды и бросила короткий взгляд на комнату. — Ладно, — она повернулась напоследок к Игнаци. — Мы пошли. Я прикрою на проповеди, но не вздумай пропускать завтрак!       Кристиан сдержанно кивнул ему на прощание и исчез за дверью вместе с О’ди.       Игнаци наконец позволил себе лечь обратно в кровать.       Надо же, очередной день начался с позора!… Позволить альфе увидеть тебя в одной сорочке — по уровню стыда сравнимо разве что с тем, чтобы пробежаться по трапезной нагишом.       Хотя… Кристиан ушёл спокойно.       Не смеялся.       Не комментировал.       Не делал из этого сцены.       И это почему-то оказалось хуже любых шуток Кармен — потому что в его поведении не было ничего, за что можно было бы зацепиться и превратить ситуацию в трагедию или оправдание.       Просто факт: утро было странным. Он видел. И всё.       Игнаци сидел на краю кровати ещё пару секунд, прежде чем окончательно встать.       Движения были обычные — почти автоматические, как будто тело уже решило за него, что день продолжается.       Сшитки нашлись быстро: аккуратно сложенные, но с одним заметным перекосом страницы, где он вчера не успел дописать упражнение. Он на секунду задержал взгляд на этом месте.       «Может, не спросят», — подумал он. И тут же понял, что думает так уже не первый раз в жизни.       Учебник по латыни оказался тяжелее, чем хотелось бы утром. Он почти механически закинул его в сумку, потом застыл, проверяя, ничего ли не забыл.       Всё было на месте. Кроме ощущения, что он уже полностью собран внутри.       На завтрак идти не хотелось.       Тело ещё помнило мягкую усталость ночи и странную пустоту утра, где ничего не требовало срочной реакции.       Но в голове всплыл голос Кармен: «Не вздумай пропускать завтрак!»       Сказано было легко. Почти шутливо. Но в этом не было выбора.       Игнаци выдохнул. — Ладно… — он не договорил даже до конца, просто признал факт.       Коридор встретил его обычным шумом: шаги, разговоры, запахи еды издалека, движение, в которое нужно было снова встроиться.       Игнаци поправил ремень сумки и пошёл.       Не быстро, не медленно. Просто так, как получалось.       Трапезная шумела, как всегда — слишком живая для утра, которое Игнаци хотел бы провести в тишине.       Голоса накладывались друг на друга, ложки звенели о миски, кто-то смеялся слишком громко, кто-то спорил из-за места у окна.       Он вошёл медленно. Почти сразу пожалел, что вообще пришёл. Запах еды был обычным. Тёплым. Утренним. Но для него сейчас всё казалось чуть более плотным, чем нужно.       Игнаци взял поднос и остановился на секунду, не зная, куда идти дальше — привычка уже была, но ощущение “вписанности” ещё не вернулось. — Милланд!       Голос Эрхарда пробился сквозь шум легко, как будто он вообще не существовал в этом общем гуле, а просто управлял им.       Игнаци подошёл. — Садись, садись! — скомандовал альфа и подвинулся на скамье.       Игнаци на секунду замялся, но всё-таки сел. Движение получилось аккуратным, почти осторожным — как будто он проверял, не изменится ли от этого что-то в воздухе вокруг. Эрхард сразу же вернулся к своей еде, будто его появление было чем-то самым обычным. — Ты вчера пропал, — сказал он между делом, не поднимая взгляда. — Бертольд сказал, тебе стало плохо.       Игнаци чуть сжал ложку. — Да, — коротко ответил он. — Было… немного странно.       Эрхард хмыкнул. — “Странно” у вас, омег, обычно означает целую трагедию.       Игнаци не сразу нашёлся с ответом и опустил взгляд в тарелку. — Не трагедия, — тихо сказал он. — Просто… слабость.       Эрхард наконец посмотрел на него.       Недолго, оценочно. Без давления, но с вниманием, которое невозможно было игнорировать. — Он сказал, тебя проводили, — добавил он. — Тин?       Имя прозвучало спокойно, почти бытово, но Игнаци всё равно почувствовал, как внутри что-то слегка сдвинулось. — Да, — ответил он.       И тут же добавил, чуть тише: — Он просто помог.       Эрхард кивнул, будто это не требовало продолжения. — Он нормальный, — сказал он наконец. — В этом смысле.       Игнаци не понял, почему эта фраза почему-то не успокоила.       Где-то в зале засмеялись. Обычный шум вернулся на место. Но Игнаци вдруг заметил, что ложка в руке стала чуть тяжелее, чем должна быть, и еда перестала быть просто едой. — Почему все так и мечтают сосватать меня за Кристиана?…       Эрхард поперхнулся.       Не сильно. Но достаточно, чтобы отложить ложку и посмотреть на Игнаци уже по-настоящему. — Что?       Игнаци тут же пожалел, что открыл рот. — Ничего. — Нет уж, подожди, — на лице альфы появилось выражение искреннего недоумения. — Кто именно тебя с ним сватает?       Игнаци нахмурился. — Все. — Назови хотя бы троих.       Игнаци открыл рот. И замер. Потому что список внезапно оказался гораздо короче, чем звучал в его голове. — Кармен. — Это один человек. — Бертольд? — Это два человека.       Игнаци раздражённо опустил взгляд в тарелку. Эрхард несколько секунд ждал продолжения. Потом не выдержал: — Милланд, ты серьёзно? — Они постоянно об этом говорят… — Потому что он о тебе заботится. — Он заботится обо всех! — Именно! Потому что он такой человек!       Игнаци замолчал. Потому что это было правдой. Кристиан помогал младшим, носился с чужими проблемами, вытаскивал кого-то из неприятностей, объяснял материал, провожал заболевших и, кажется, вообще не умел проходить мимо человека, которому нужна помощь.       Эрхард фыркнул. — Поверь мне, если бы тебя действительно начали сватать с Тином, ты бы это заметил. — Почему? — Потому что он лучший кандидат на сватовство! — он деловито прихлебнул отвар из своей кружки и снова посмотрел на Игнаци, — кто-угодно из омег был бы рад быть с ним, а ты-то чего так реагируешь?       Игнаци едва не выронил ложку. — Я не реагирую! — Ты покраснел. — Тут жарко… — Сейчас конец октября, Милланд. — Просто в трапезной жарко! — Ага.       Игнаци уткнулся в тарелку. Эрхард ещё несколько секунд наслаждался своей победой, после чего всё-таки смилостивился. — Слушай, я не про это. Не про романтику.       Игнаци поднял взгляд, и Эрхард пожал плечами. — Просто Кристиан... надёжный.       Слово прозвучало неожиданно серьёзно. — Если он говорит, что придёт — придёт. Если обещает помочь — поможет. Если берётся за что-то, не бросит на полдороге, — он покрутил кружку в руках. — Для альфы это вообще-то редкость. — Ты же сам альфа… — Именно поэтому и знаю. Хотя, это ведь странно с моей стороны обсуждать с тобой альф? — хмыкнул он себе под нос.       Игнаци ничего не ответил, поэтому Эрхард почувствовал себя абсолютно свободным продолжить: — Было бы правильно, если бы мы поболтали про Эллсворта, Левескье, Прескотта или Руа… О, Руа, что за ангел! У Руа такие формы! — он мечтательно обвел силуэт некоего Руа руками в воздухе. — Но, как показывает опыт, омеги не очень любят обсуждать других омег, по крайней мере, не с альфами…       Он вздохнул почти разочарованно.       Игнаци замер. Ложка остановилась над тарелкой. — Ты сейчас сказал... Прескотт? — Ну да.       Эрхард выглядел совершенно невинно. — И Руа. И Эллсворт. И Левескье, — сообщил, садящийся рядом Хельмут, только сейчас пришедший после утренней молитвы. — Весь зал слышал. — Я вообще не понимаю, зачем обсуждать с кем-то омег… — проворчал Игнаци, чуть сдвигаясь на скамье, чтобы дать больше места Россу.       Тот смерил обоих удивленным взглядом и пододвинул к себе миску с кашей.       Эрхард несколько секунд смотрел на него. Потом расхохотался. — Милланд, а кого мне ещё обсуждать? — Альф. — Я и так знаю всех альф! — Бет. — Беты скучные. — Эрхард! — грубо вмешался Хельмут. — Что “Эрхард”? — искренне удивился тот. — Ты-то вообще видел Руа? Я не знаю другого омеги, с таким аппетитным… — Эрхард! — взмолился Игнаци.       Хельмут тяжело вздохнул и принялся за кашу.       Игнаци мечтал провалиться сквозь скамью. Желательно прямо сейчас. И желательно вместе с тарелкой. — Вообще, — продолжил Эрхард, ничуть не смущённый, — я не понимаю, почему омеги всегда делают вид, что других омег не существует. — Мы не делаем вид. — Делаете. — Нет. — Милланд, ты вчера полчаса спорил со мной о цвете плаща одного преподавателя. Но стоит упомянуть красивого омегу — и ты выглядишь так, будто тебя сейчас отлучат от церкви.       Игнаци чуть не подавился.       Хельмут медленно опустил ложку. — Иногда, Эр, я думаю, что Господь создал тебя исключительно для проверки чужого терпения.       Кое-как Игнаци все же удалось силы для хотя бы минимально приличной реплики. — Я даже не знаком с этим Руа… — проворчал он. — Вот! — немедленно подхватил Эрхард, ткнув в него ложкой. — Именно об этом я и говорю.       Игнаци обречённо закрыл глаза.       Хельмут медленно пережёвывал кашу с выражением человека, который уже понял, что остановить происходящее невозможно. — Вот представь, — продолжал Эрхард. — Если бы я сказал, что не знаком с каким-нибудь альфой, который отлично фехтует, ты бы спросил: «А почему?» Правильно? — Нет. — Спросил бы, — махнул рукой он. — А вот если речь про омегу, — как ни в чём не бывало продолжил Эрхард, — вы сразу делаете вид, что это вообще не тема для разговора. — Может быть, это потому, что омегам не интересно обсуждать чужие задницы за завтраком? — предположил язвительно Росс и ткнул локтем Эрхарда.       Игнаци невольно хмыкнул. А потом совершил ошибку.       Потому что задумался.       Всего на секунду.       О том, что ещё позавчера он бы действительно не понял, зачем вообще обсуждать задницу какого-то Харнеса Прескотта.       Даже имя бы не запомнил.       А теперь почему-то помнил.       И имя.       И голос.       И золотистые волосы.       И то, как тот наклонился к нему в коридоре… — О. — Эрхард! Росс! Спасибо, что присмотрели за Милландом! — развеселый девичий голос из толпы приближался неумолимо звонко. — Кармен! — обрадовался Эрхард. — О’ди, — приветствовал скромно Росс. — Мне показалось, или вы болтали о Руа?       Кармен О’ди была донельзя любопытна и всегда готова обсудить кого-нибудь, вне зависимости от их вторичного пола.       Кармен О’ди, казалось, знала каждого ученика по имени. Даже старшекурсников.       Она больно ткнула Игнаци локтем, усаживаясь на лавку между ним и Эрхардом. — Руа, ах, этот Руа! — Эрхард подпер лицо ладонью и мечтательно посмотрел вверх.       Кармен прыснула в кулак и потянулась за булкой. — Кто вообще такой этот Руа? — поинтересовался Игнаци, не желая глядеть ни на кого из собеседников.       Кармен замерла с булкой в руке. — Ты сейчас серьезно спросил «кто такой Руа»? — медленно повторила она, будто проверяя, не ослышалась ли. — Я не обязан знать всех, — оправдался он.       Да и было ли за что оправдываться, ведь до вчерашнего дня он и в самом деле ни капли не интересовался существованием других омег в школе.       Кармен фыркнула и откусила булку. — Руа — это просто Руа, — пояснила она.       Игнаци напрягся. От ее слов и от задумчивой мечтательности Эрхарда ничего не становилось понятней. — В каком смысле?       Вместо ответа О’ди перехватила его лицо двумя руками и почти грубо развернула в сторону. Игнаци уж собирался запротестовать, но глаза зацепились за группу третьекурсников на дальнем конце стола. Множество, без сомнений, альф, вокруг кого-то одного. Они толкались и шумели наперебой, соревнуясь за внимание одного, в центре их компании. — Вон он, видишь? Андре Руа, — зашептала Кармен в самое ухо Игнаци и сильнее сжала его лицо, будто от этого он должен был лучше рассмотреть.       Игнаци снова посмотрел — осторожнее.       Теперь он заметил детали, которые раньше утонули в шуме.       Руа был не просто “красивый” — это было другое. Слишком собранные черты лица — будто кто-то долго выверял каждую линию, пока не получилось что-то почти такое же идеальное, как мраморные статуи в классе рисунка, но к тому же живое. Светлая кожа с тёплым оттенком, совсем чуть оливковым, который казался мягким даже на расстоянии. Глаза — ясные, внимательные, без той рассеянной школьной усталости, к которой Игнаци привык у всех вокруг.       И волосы.       Не просто черные — гладкие, как смола, черная до такой степени, что свет просто проваливался в нее. Передние пряди более длинные и сплетены в какую-то композицию, наверняка из нового выпуска какого-нибудь журнала мод, а косы украшены чем-то звонким, что с расстояния столовой было не разглядеть.       Сам Руа держался прямо, но без напряжения. Не демонстративно — просто так, будто тело не спорит с тем, как он занимает пространство.       И запах…       Игнаци не сразу понял, что именно его сбивает.       Он не был резким.       И не был сладким в привычном смысле.       Он был… уверенным. Тёплым, чуть терпким, как спелые фрукты, которые ещё не сорвали, но уже точно знают, что их время пришло.       Рядом с ним альфы действительно вели себя иначе. Как будто что-то внутри них само выравнивалось. Начинало требовать хотя бы взгляда, а лучше слова или улыбки. Один из второкурсников слишком громко смеялся — и тут же как будто сбился, взглянув на Руа. Другой альфа стоял слишком близко, но не решался сделать ещё шаг, будто невидимая граница уже была обозначена заранее. — Хорош… — прошептал Игнаци и тут же осекся. — Вот! Даже Милланд это признал! — обрадовался Эрхард.       Кармен закатила глаза и отпустила наконец лицо Игнаци. — Даже не рассчитывай, Эр, это точно не твоего полета птица… — осадила она одноклассника.       Руа в этот момент чуть повернул голову, словно случайно поймал их взгляд.       И на секунду Игнаци показалось, что он действительно смотрит прямо на него.       Не на толпу.       Не на альф.       И даже не на Кармен, которая всё закипала от ревности.       А именно на него.       Игнаци резко отвёл взгляд очень быстро и от того постыдно заметно. — Достаточно, — объявил Хельмут, поднимаясь на ноги. — Нам уже пора на урок, если опоздаем на арифметику, ни к чему хорошему это не приведет.       Он по очереди подал руку сначала О’ди, потом Игнаци, хотя тот вообще-то мог бы встать и самостоятельно, но решил не спорить.       День сначала пытался притвориться обычным.       Арифметика оказалась хуже, чем предсказывал Хельмут, но не настолько, чтобы это стало событием. Учитель, сухой и усталый, писал на доске так, будто ненавидел сам процесс существования чисел. Игнаци смотрел на формулы и ловил себя на том, что смысл ускользает — не потому что сложно, а потому что внимание постоянно срывается куда-то в сторону.       Туда, где утром был зал.       Где было слишком много людей вокруг одного человека.       Он заставил себя переписать пример трижды, чтобы не думать — не помогло.       На следующем уроке — история догм — стало хуже. Учитель говорил о дисциплине и “правильных формах служения”, и это странно цеплялось за слова Кармен — «Нормальная омежья жизнь». Он не понимал, почему это вообще осталось в голове, но оно возвращалось снова и снова, как заноза без боли.       После занятий он почти сразу пошёл в библиотеку. Не потому что хотел учиться — просто там было тихо по-другому. Тишина там не требовала реакции.       Он сел за дальний стол, раскрыл латынь и минут десять просто смотрел на страницу.       Потом начал писать, почти механически. Но слова путались.       Он поймал себя на том, что пишет одно и то же предложение дважды, меняя окончания, но не смысл. Рядом кто-то прошёл, и он резко поднял голову — бессмысленно быстро, без причины.       Пусто.       Никто на него не смотрел.       Он снова уткнулся в книгу на час или два, и только ближе к вечеру понял, что вообще не запомнил, что делал все это время. Может быть оттого, насколько хорошим было чтение.       К вечеру библиотека почти совсем опустела. Только дальний ряд стеллажей жил своей отдельной жизнью — единственный угол, из которого почему-то студенты не торопились уйти в свои комнаты, а наоборот, стащили туда большую часть ламп и подушек. Как будто у них нет собственных комнат для пустой болтовни и чаепитий…       Сначала Игнаци просто искал нужный том по латыни.       Потом услышал голос.       И замер.       Он не сразу понял, почему не двигается дальше. Просто стоял между полками, держа книгу слишком крепко. — Он вёл себя так, будто… — голос говорящего чуть дрожал и был низким, будто у человека, который слишком долго пытался имитировать птичье пение. — Как… Как будто я ему уже что-то должен!       В ответ раздался более спокойный, бархатный голос: — Ты не обязан это терпеть, дорогуша.       Игнаци чуть сместился ближе к стеллажу. Очень осторожно. Теперь он видел их.       Незнакомый старший омега сидел у стола, чуть наклонившись вперёд, спокойный, собранный, с той мягкой внимательностью, на лице и в фигуре. Он мягко удерживал плечо сидящего рядом другого омеги, в котором Игнаци тут же узнал Руа. Только не того Руа из трапезной. Этот был острый, как стилет и хищный, как щука. В этом же Руа… где-то в нем будто была противоестественно изогнута какая-то спираль. — Он просто подошёл и… — он резко выдохнул, будто сам от себя раздражён. Ладонь зло хлопнула по столешнице. — И улыбался так, будто я должен быть благодарен!       Незнакомый омега рядом — тот самый с бархатным голосом — чуть сильнее сжал его плечо. — Это не нормально, — мягко сказал он. — Ты должен его послать, Андре!       Руа невесело усмехнулся.       Игнаци почти перестал дышать.       Потому что это было не похоже на Руа из столовой. Там он был как будто выше ситуации. Здесь — внутри неё. Слишком живой. Слишком раздражённый. И от этого ещё более настоящий. — Ты должен был сразу остановить его, — сказал третий голос.       Игнаци вздрогнул. Он не заметил его раньше. Слишком тихо. Слишком глубоко в тени между стеллажами.       Фигура стояла не двигаясь. Почти как часть мебели библиотеки. Но когда он сделал шаг вперёд, свет лампы наконец попал на лицо — у Игнаци внутри всё тягостно сжалось.       Харнес Прескотт.       Он выглядел иначе, чем в коридоре.       Более устало, утомленно долгим днем, с волосами, свободно ложащимися на плечи, с тяжелыми веками и абсолютно иной, расслабленной осанкой. Как будто без присутствия альф здесь наконец можно было перестать держать лицо.       Он просто присел на корточки перед сидящим в кресле Руа и положил руки на его бедра. Совершенно спокойно заглянул ему в глаза снизу вверх.       Игнаци сначала даже не понял, что именно он увидел.       Это не было похоже на то, что он ожидал от “старших омег” после всех разговоров в трапезной. Никакой холодной игры, никакой демонстративной идеальности.       Руа сидел, чуть сгорбившись, пальцы всё ещё сжимали край стола, но уже не в сопротивлении — скорее в усталости. — Он подошёл слишком близко, — снова сказал он тише, уже без прежней остроты. — Я просто… не успел отреагировать так, как должен был.       Незнакомый омега рядом вздохнул и осторожно убрал прядь волос с его лица — жест был почти бытовой, слишком простой для того, что обычно обсуждают вслух. — Да пошел он к дьяволу, если не умеет держать себя в руках! — выругался он шепотом.       Игнаци понял, что он не должен был это видеть.       Не потому что это было “запрещённым” или неправильным — мысль сама по себе казалась глупой, ведь они просто болтают, как болтают все омеги про альф… Но сейчас, когда они не прятались, это было слишком честным. Слишком настоящим для места, где люди обычно держат лицо.       Он медленно опустился ниже за стеллаж, почти не дыша, хотя разум уже поздно пытался что-то исправить.       Харнес не смотрел вверх. Он всё ещё стоял на корточках перед Руа, и в этом положении не было ничего торжественного — только близость, которая не просит разрешения, потому что уже стала привычной. — Он не должен был так делать, — повторил Харнес тише, уже без злости. — Ты не обязан терпеть чужую наглость только потому, что он старше или увереннее.       Руа отвёл взгляд в сторону.       Секунду он выглядел так же, как в столовой — собранным, красивым, почти недосягаемым. Но это быстро рассыпалось. — Я знаю, — выдохнул он. — Просто… я всегда слишком поздно понимаю, когда пора надо остановить.       Незнакомый омега тихо фыркнул и пересел на подлокотник кресла Руа, притянув его голову поближе к себе и принялся разбирать плетение его волос. — Ты не “поздно понимаешь”, — произнес он наконец. — Просто ты слишком красиво ведешь себя перед теми, кто тебя не достоин.       Он сказал это без пафоса, как факт. И Руа на секунду прикрыл глаза, будто это было разрешением наконец перестать держаться.       Игнаци поймал себя на странной вещи: ему было неловко не от того, что он видит чужую уязвимость, а от того, что он вообще думал, будто у таких людей её нет.       Харнес слегка подался вперед. — Посмотри на меня.       Руа не сразу послушал. Потом всё-таки опустил взгляд.       И в этот момент Игнаци увидел то, чего не было ни в столовой, ни в шумных разговорах, ни в “идеальных” версиях омег, которые обсуждали за завтраком.       Не уверенность и не образ, а усталое доверие. — Ты в порядке? — спросил Харнес.       Руа коротко кивнул, но это было не «в порядке». Это было «я сейчас здесь, и мне не нужно притворяться сильнее, чем есть».       Другой старший тихо добавил: — Если он ещё раз подойдёт — скажешь нам. Не думай, что это сможешь справиться сам.       Харнес чуть сжал пальцы на бедре Руа. — Ты не один в этом. — А сам-то ты как? У тебя ведь тоже непростое время сейчас, да и выпуск не за горами? — полюбопытствовал Руа. Не из вежливости, а как будто бы по-настоящему. — Ох, видел бы ты, как Бергман изводил меня этой ночью! — пожаловался Харнес и уронил голову на колени Руа. — Нет, клянусь, я не доживу до его следующего периода такими темпами…       Игнаци сжал книгу так сильно, что страницы чуть хрустнули.       И именно в этот момент где-то в глубине библиотеки тихо скрипнул пол.       Он резко замер.       Синхронно Харнес и незнакомый омега подняли головы, ища глазами источник шума — не панически, не резко, но как те, кто привык замечать мелочи.       Руа не сразу понял, но потом медленно повернул голову в сторону стеллажей.       Игнаци не успел даже подумать, куда ему деваться. Он просто отступил назад — слишком резко для тишины библиотеки — и тут же задел локтем край полки. Книга, которую он держал, выскользнула из пальцев. Звук получился предательски громким.       Все трое замолчали окончательно.       Пауза повисла плотная, как натянутая ткань между рядами стеллажей. — Там кто-то есть? — спросил незнакомый старший.       Голос не стал холодным, он остался почти таким же, каким он был в разговорах с Руа минуту назад — только без мягкости.       Игнаци почувствовал, как сердце уходит куда-то вниз.       Он мог бы выйти сразу. Это было бы логично. Но тело почему-то не слушалось. — Простите!... — выдохнул он. — Я… Я не подслушивал, честно! Просто искал книгу…       И замолчал.       Слишком глупо. Слишком поздно. Слишком очевидно, что он не должен был здесь быть.       С другой стороны стеллажа послышались шаги.       Не быстрые. Осторожные. Потом голос Руа — уже ближе, чем раньше: — Не пугайся. Просто выйди.       И это «не пугайся» прозвучало не как приказ и не как игра. Скорее как попытка не сделать ситуацию хуже, чем она уже есть.       Игнаци медленно вышел из-за полки.       Сначала появилась книга в его руках. Потом плечи. Потом лицо. Он выглядел так, будто его только что поймали не на подслушивании, а на чём-то гораздо более нелепом и личном.       Руа посмотрел на него пару секунд. Потом протянул руку. — Андре Руа, рад познакомиться. Ты из первогодок, да? — он не стал дожидаться ответа, просто подхватил младшего под локоть и провел к одинокой лампе в углу.       Старший омега по очереди кивнул в сторону Харнеса и другого. — Это Прескотт и Левескье. Не бойся, ты ведь тоже омега, да? — он снова устало упал в кресло. — Мы виделись вчера. Но ты наверное не помнишь, да, Милланд? — улыбнулся Харнес и потянулся к ладони Игнаци. — Тебе уже лучше? Не мучай себя учебой, когда у тебя вот-вот начнется “она”.       Игнаци вздрогнул не от прикосновения — от того, как легко Харнес сказал это “она”, будто речь шла о погоде или простуде.       Он поспешно убрал руку чуть назад, не грубо, но явно. — Я… да. Лучше. Спасибо.       Слова получились слишком официальными. Почти чужими. — Ох, дорогуша, это правда? — прикрыл ладонью рот тот, кого назвали «Левескье». — В самое начало хоти торчать в библиотеке?! Да я сейчас самолично оттащу тебя в твою комнату!       Фраза прозвучала слишком театрально, чтобы быть угрозой, и слишком искренне, чтобы быть просто шуткой. — Мати, не шуми, — тронул его легонько Харнес.       Руа уже снова расплывался в кресле, ища головой, на кого можно опереться. Левескье снова молча подставился и тот глухо застонал, влепившись плотно лицом в его живот. Левескье тогда только похихикал и прокомментировал щекотку. Но почему-то не оттолкнул другого омегу.       Харнес вдруг чуть серьёзнее посмотрел на Игнаци: — Ты слышал достаточно, чтобы сделать неправильные выводы?       Игнаци замер, и честно ответил: — Я… я не скажу учителям о том, что услышал.       На секунду в их компании стало тихо так, как бывает перед тем, как кто-то решит, что ситуация стала слишком сложной для шуток.       Левескье медленно моргнул. — Это вообще не то, что он спросил, — спокойно заметил он.       Харнес выдохнул носом — коротко, почти беззвучно, и посмотрел на Игнаци уже не как на случайного свидетеля, а как на человека, который очень старается быть правильным даже там, где от него этого не требуют. — Даже если бы ты им рассказал, увы, это не решит наших проблем, — утомленно сообщил он и опять уронил голову на колени Руа.       Руа же только удобнее умостился на Левескье, и посмотрел на Игнаци спокойно, без прежней усталой маски “идеальности”. — Игнаци, так тебя зовут? Раз уж ты здесь, можешь тоже пожаловаться, — предложил он и лениво прикрыл глаза.       Игнаци замер.       Это было хуже, чем замечание. И хуже, чем вопрос. Потому что это было разрешение.             Он не сразу понял, что именно ему предлагают — мозг всё ещё цеплялся за привычную схему: «молчать, не мешать, не занимать место».       Левескье слегка наклонил голову. — Он серьёзно, — подтвердил он спокойно. — Можешь говорить. Или молчать, но тогда мы сами за тебя что-нибудь придумаем, и тебе не понравится.       Харнес, не поднимая головы с колен Руа, пробормотал: — Я бы на твоём месте выбрал первый вариант.       Игнаци медленно опустился на край соседнего стула. — Я не знаю, что сказать… — потупил взгляд он, стараясь не пялиться слишком сильно на то, как тесно прижались эти трое.       Левескье откинулся назад, закинув руку на спинку кресла. — Давай так, — предложил он. — Жалоба может быть любой степени нелепости. Даже если это “я выпил слишком много имбирной настойки и у меня теперь отек на щиколотках”. — Матиас, какая гадость! — сухо заметил Руа. — Я гипотетически, нет у меня никакого отека! — улыбнулся Левескье.       Руа тихо выдохнул и чуть повернул голову в сторону Игнаци. — Обычно мы жалуемся на альф. Кого сколько раз облапали за день, сколько непристойных намеков получили… Всякое такое, понимаешь?       Игнаци чуть заметно напрягся.       Не от слов. Скорее от того, как спокойно это было сказано — как будто речь шла о чем-то настолько привычном, что даже не требовало особого внимания.       Он медленно опустил взгляд на свои руки. — Я… — начал он и остановился.       Потому что в голове неожиданно стало пусто. Не “плохо пусто”, а наоборот — так, будто там просто никогда не было подходящих слов для такого разговора.       Матиас слегка наклонился вперёд, наблюдая за ним. — Не обязательно попадать в формат, — спокойно сказал он. — Просто скажи, что было неприятного. Или приятного. Если было. — Левескье, — устало произнёс Руа, не открывая глаз. — Что? Бывает ведь иногда и хорошо? Во время крайней хоти, я, например…       Харнес тихо фыркнул, всё ещё лежа на коленях Руа: — Мы уже обсуждали эту историю с медом и маслом, нет нужды повторять.       Игнаци нервно выдохнул, и наконец выдавил: — Я не… сталкивался с этим так.       Слова повисли странно честно и странно отдельно от него самого.       Руа приоткрыл глаза чуть шире. — Вообще?       Игнаци покачал головой и старшие посмотрели на него внимательнее, не произнося ни слова. — У тебя скоро, — мягко сообщил Харнес и снова прикрыл глаза. — Постарайся не перенапрягаться, избегай холодов и хорошо ешь. — Слушай Прескотта, у него нюх на такие вещи! — назидательно порекомендовал Матиас.       Игнаци чуть сжал пальцы на краю стула. Слово “скоро” почему-то прозвучало не как предупреждение, а как что-то уже решённое за него.       Он открыл рот, но не нашёл, за что зацепиться.       Руа тихо выдохнул, всё ещё расслабленно опираясь на Матиаса, но взгляд у него стал чуть внимательнее. — Не пугайся, — сказал он спокойно. — Со всеми бывает впервые.       “Впервые” не хотелось». Никогда-никогда в жизни.       Не хотелось, чтобы “впервые” Игнаци обсуждалось так легко. Но и не хотелось, чтобы о нем молчали. Хотелось задать сто и один вопрос о том, как это будет, когда и почему.       Но язык не слушался и не сказал ничего вообще.       Игнаци медленно выдохнул, и только потом понял, что все ждут не “правильного ответа”, а любого.       Матиас чуть наклонил голову, терпеливо: — Не торопись.       Харнес наконец приподнялся чуть выше на локтях, посмотрел на Игнаци уже прямо: — Я просто хотел предупредить, чтобы ты успел позаботиться о себе. Или найти того, кто сделает это за тебя, — пояснил он с легкой улыбкой.       Игнаци непроизвольно сжал плечи.       Рефлекс был почти детский — как будто его только что попросили выбрать что-то слишком большое, слишком взрослое и слишком необратимое. — А у вас всех… ну… уже было? — прошептал он давясь воздухом и пялясь на учебник в руках как на спасительный артефакт.       На секунду в библиотеке стало настолько тихо, что даже масло в лампах перестало трещать.       Левескье первым не выдержал — очень медленно повернул голову к Харнесу. — Это… был очень прямой вопрос, — произнёс он с уважением, почти восхищённо.       Харнес тихо выдохнул носом, всё ещё лежа, и приоткрыл один глаз: — Игнаци…       Руа чуть повернул голову, не открывая глаз до конца: — У меня было.       Левескье ссутулился и плотнее вжался в Руа. — И у меня.       Харнес приподнял голову с колен Руа и посмотрел на Игнаци чуть внимательнее. — Не давнее, чем этим утром, — ответил он мрачно.       Ком в горле Игнаци был таким широким и липким, что не хватило бы никаких сил, чтобы его проглотить.       Омеги перед ним были абсолютно правильными. Такими, как рисуют в образовательных памфлетах с рекомендациями по этикету и легким шуткам для поддержания светской беседы. Такими, которые великолепно выглядят и держатся в окружении альф. Умеют показать свои сильные стороны. Может даже умеют вести интересный диалог не только лишь о готовке или деторождении…       Почему же они так несчастны, признаваясь, что уже возлегли со своими избранниками?       Игнаци успел подумать это почти до конца — и сам же споткнулся об мысль.       Потому что “несчастны” здесь не подходило.       Никто из них не выглядел сломанным.       Руа спокойно откинулся назад, будто разговор стал просто частью воздуха в библиотеке. Матиас продолжал лениво перебирать его волосы, как будто это было важнее любой темы. И даже Харнес — с его вечной усталостью — смотрел на Игнаци не как на проблему, а как на человека, который только что наткнулся на слишком большой кусок реальности.       Руа тихо выдохнул: — Ты сейчас не про “было” спрашиваешь, — он чуть прищурился. — Ты про “будет”, я угадал?       Игнаци замер.       Потому что попал.       Сразу.       Точно.       Про то огромное, непонятное и пугающее “будет”, которое приближалось независимо от того, готов он к нему или нет.       Несколько секунд он молчал. Потом очень медленно кивнул. Матиас перестал перебирать волосы Руа и посмотрел на него внимательнее. Не тревожно — просто серьёзно. — А-а, — тихо протянул он.       Будто теперь всё наконец встало на свои места.       Харнес потёр лицо ладонью. — Мы все периодически бываем на твоем месте. Не думай, что первый цикл это что-то особенное…       Руа слегка улыбнулся. Совсем чуть-чуть. Как человек, которому однажды тоже пришлось услышать подобный разговор. — Во-первых, никто из нас не знает, как будет у тебя.       Игнаци моргнул. Кажется, это был не тот ответ, которого он ожидал. — Правда? Но вы же все уже… — Мы просто позволяем всему случиться, когда пора, — фыркнул Матиас. — А ты спрашиваешь нас, как будто мы должны посвятить тебя в систему… — У всех по-разному, — продолжил спокойнее Руа. — Кто-то нервничает месяцами. Кто-то понимает, что зря боялся. Кто-то злится. Кто-то плачет. Кто-то потом рассказывает ужасные истории, чтобы напугать младших. — Левескье, обычно, занимается именно этим, — Харнес указал глазами на товарища.       Игнаци против воли фыркнул. Совсем тихо. Но все трое заметили. И почему-то никто не стал делать вид, что не заметил.       Руа продолжил: — Во-вторых, тебе не обязательно справляться идеально.       Слова прозвучали настолько просто, что Игнаци сначала даже не понял их смысл. — Что? — Не обязательно, — повторил Харнес. — Вообще? — недоверчиво уточнил Игнаци.       Левескье посмотрел на него так, будто тот спросил что-то совершенно дикое. — Как вообще можно справиться идеально с тем, что происходит у тебя в заднице?! — он прошептал это, прикрыв рот ладонью и тут же подавился собственным смешком.       Другие не засмеялись.       Игнаци открыл рот.       И закрыл.       Потому что.       Ну.       Если честно.       Да.       Именно это он и спрашивал.       Левескье тихо застонал и уткнулся лбом в плечо Руа. — О Господи, он ещё хуже, чем был я. — Нет никого хуже тебя, Мати, — улыбнулся Харнес.       Руа покачал головой. Но улыбка всё-таки появилась. Совершенно не такая, которой он одаривал альф за завтраком. Настоящая. Тёплая. — Тебе можно бояться, — сказал он. — Можно задавать глупые вопросы. — Можно не понимать, что происходит, — добавил Матиас. — Можно жаловаться, — подхватил Харнес. — Можно рыдать, — предложил снова Матиас. — Это уже твоя личная традиция, — заметил Руа. — И я ей верен.       Игнаци смотрел на них.       На Руа, которого утром обсуждали как какого-то недосягаемого идола.       На Матиаса, перебирающего его волосы, про которого говорят, что в хоть он плачет, но сейчас смеется и выглядит вполне довольным жизнью.       На Харнеса, который минуту назад лежал у Руа на коленях.       На их усталость.       На их лёгкость.       На то, как свободно они позволяют друг другу быть несовершенными.       И впервые за весь разговор он подумал о странной вещи: может быть, взрослая жизнь выглядела не так страшно, как ему казалось. Не потому что в ней не было боли или неловкости. Но потому что, возможно, её не обязательно проживать в одиночку.