Во всем виновата Кармен О’ди

      Пара дней после библиотеки проходит странно — не так, как будто что-то изменилось вокруг, а так, будто изменился сам способ видеть.       Игнаци сначала не замечает этого.       Просто утром дольше задерживается взглядом на людях в трапезной, потом чаще ошибается в строках латинского текста, потом дважды ловит себя на том, что не помнит, о чём только что читали вслух на занятии.       А потом это складывается.       Он идёт по коридору после молитвы и вдруг понимает, что знает, где кто стоит ещё до того, как поднимет взгляд.       Не имена — движения:       Тот омега у окна поправляет рукав слишком аккуратно, будто проверяет, не видно ли запястья.       Другой смеётся тихо, прикрывая рот ладонью, но не потому что стесняется — просто так привык.       Кармен спорит с кем-то у выхода из зала так уверенно, будто пространство вокруг неё просто обязанно согласиться, хотя не согласится никогда.       И это всё — не “особенные случаи”. Просто… обычные люди, которые раньше не складывались в единую картину.       Игнаци ловит себя на том, что смотрит дольше, чем нужно. Слишком часто. И каждый раз — с коротким внутренним уколом, почти раздражением на самого себя.       В трапезной это становится особенно заметно.       Раньше он видел столы как порядок: альфы — шумные, тяжёлые, занимающие пространство; беты — нейтральный фон, больше увлечены учебой или обсуждением вылазок к стенам закрытой девичьей школы; омеги — что-то тихое, почти декоративное, не требующее внимания.       Теперь это не работает.       Он замечает, как один из омег-второкурсников устало отодвигает поднос, не доев. Как другой, старше, почти выпускник, морщится, когда кто-то слишком громко смеётся рядом. Как третий просто смотрит в одну точку, будто считает время до чего-то, о чём никто не говорит вслух.       И самое неприятное — он начинает замечать не только их, но и то, как на них смотрят другие.       Альфы.       Слишком долгие взгляды. Слишком уверенные жесты. Слишком лёгкое вторжение в личное пространство, будто оно заранее согласовано.       Раньше это проходило мимо. Раньше Игнаци замечал только то, как смотрят на него.       Теперь — нет.       В какой-то момент он ловит себя на том, что следит за этим внимательнее, чем за собственной тарелкой. И почти злится: не на других, а на себя за это внимание, которое будто не спрашивает разрешения.       А потом происходит мелочь, которая окончательно ломает прежнюю картину.       После послушания он видит Харнеса в коридоре.       Тот не в “образе”. Без той собранной уверенности, которую он демонстрирует при альфах. Волосы чуть растрёпаны, плечи опущены, взгляд усталый, почти отсутствующий. Он стоит у стены и на секунду выглядит так, будто просто держится, чтобы не сесть прямо на пол.       Рядом проходит альфа — его имени Игнаци не знает, но он точно из выпускного класса, — старший, громкий, уверенный в себе. Он не делает ничего откровенно грубого. Просто говорит что-то, наклоняясь слишком близко. Слишком фамильярно. Слишком как будто имеет право.       Харнес мгновенно выпрямляется и поправляет волосы. Отвечает коротко. Вежливо. Сдержанно.       И в этом “вежливо” Игнаци вдруг узнаёт не спокойствие, а работу.       Контроль.       Игнаци останавливается слишком резко, почти неосознанно.       Альфа уходит, не получив сопротивления, и это почему-то ощущается хуже, чем если бы был конфликт.       Харнес остаётся один, и только тогда, будто почувствовав взгляд, поворачивает голову. Секунду смотрит. Потом чуть приподнимает бровь — не вопросительно, скорее устало: — Все хорошо, Милланд?       Игнаци открывает рот, но ничего не говорит.       Потому что впервые приходит простая, неприятная мысль: он не “стал” замечать омег. Он всегда мог их видеть. Они всегда были здесь, а он сам был так зациклен на собственных переживаниях, что не замечал, как другие ежечасно сражаются с собственными.              В голове остаётся ещё более тихое, почти запрещённое наблюдение: он всё ещё смотрит на Харнеса дольше, чем на остальных. Но теперь это уже не выглядит как восхищение, скорее как попытка понять, где заканчивается человек — и начинается то, что от него требуют остальные.       Он делает шаг вперёд раньше, чем успевает решить, что вообще собирается делать. — Этот альфа… — начинает Игнаци и сразу спотыкается о собственный голос. — Он тебя… обидел?       Харнес моргает медленно. Почти лениво. — Нет.       И это “нет” звучит не как облегчение, а как привычка.       Игнаци не уходит. Стоит слишком прямо, будто если сдвинется — всё развалится. — Он говорил с тобой так… — он ищет слово, но оно не приходит. — Как будто имеет право.       Харнес чуть наклоняет голову в сторону, изучая его. — У него есть иллюзия, что имеет.       Пауза. — И ты из-за этого остановился?       Игнаци не понимает вопроса. — Я просто… увидел.       Харнес тихо выдыхает, и в этом выдохе нет раздражения. Скорее усталое узнавание. — Он знает, что я занят. Он бы не посмел сказать что-то, за что получил бы в морду от Бергмана.       Харнес. Если бы он только знал, какие греховные мысли обуяли тело и разум Игнаци в день их первого знакомства, он бы точно не говорил сейчас так спокойно… — Он… всё равно стоял слишком близко, — выдавливает он наконец, и тут же злится на себя за то, что звучит как жалоба.       Харнес чуть приподнимает бровь. — Он всегда так стоит. Это обыкновенное дело для альфы.       И снова это спокойствие. Не защита, не оправдание — просто констатация мира, который для него давно не новость.       Игнаци вдруг понимает, что именно его и выбивает: не сам факт, а отсутствие драмы там, где он ожидал увидеть угрозу.       Он смотрит на Харнеса внимательнее. Не на “образ”, не на разговор в библиотеке. А на человека, который только что вышел из чужой попытки давления и стоит так, будто это просто ещё одна переменная дня.       И от этого становится хуже. Потому что внутри всплывает мысль, которую неприятно додумывать до конца: если это “нормально”, значит это происходит постоянно. — Ты всегда так… — начинает Игнаци и не знает, как закончить.       Харнес помогает ему сам: — Спокоен? Да. С некоторыми вещами проще смириться, чем делать из этого трагедию, — старший улыбается и убирает выбившуюся прядь за ухо.       Игнаци моргает. Это звучит слишком просто для того, что он только что видел.       Харнес чуть отводит взгляд в сторону коридора, где уже никого нет. — Он не первый, — говорит он наконец. — И не последний.       И в этом нет жалобы. Только усталый опыт.       Игнаци вдруг осознаёт странную вещь: он ждал, что Харнес сейчас разозлится. Или хотя бы признает, что это ненормально.       Но вместо этого — привычная схема, как будто всё давно разложено по полкам и не требует пересмотра.       Это хуже.       Потому что “ненормально” оставляет надежду, что можно остановить. А “не первый” — нет.       Игнаци сжимает пальцы и опускает взгляд.       В голове снова всплывает библиотека.       Не разговор, не слова, а то, как они там были — живые, тёплые, уставшие, даже смешные. Как будто у них есть место, где можно не держать спину идеально ровно.       И теперь это накладывается на коридор. На Харнеса здесь, на то, как быстро он собрал себя обратно. Как будто ничего не произошло. — В библиотеке ты другой.       Харнес усмехается чуть заметно. — Там я не один.       Эта фраза падает между ними проще остальных. И только потом до Игнаци доходит смысл.       Он поднимает взгляд: Харнес уже снова выглядит собранным — не идеально, но достаточно, чтобы продолжать день. — Пойдёшь? — спрашивает он.       И добавляет почти буднично: — Мати дочитал ту новеллу. Про принца и рыцаря, помнишь, он упоминал? Он обещал рассказать, чем все закончилось.              Конечно же в романтичной истории о том, как прекрасный розовощекий омега влюбился в грубоватого могучего альфу все закончилось хорошо. Они родили много красивых детей и жили долго и счастливо и умерли в один день. Как и во всех сказках, которые альфы пишут для омег.       Игнаци хмыкает почти неслышно — не из-за шутки, а из-за того, как резко внутри всё сжимается от этой “простоты”. — Ты это серьёзно сейчас? — выдыхает он.       Харнес бросает на него короткий взгляд. — Пойдём, — повторяет он и легонько касается руки Игнаци. Не так, как трогают альфы. — Скоро начнется дождь, тебе нельзя переохлаждаться.       Игнаци делает шаг рядом, но не сразу попадает в темп. Пауза становится чуть длиннее. Харнес останавливается у окна. Дождь ещё не начался, но небо уже готовится” — тяжёлое, серое, плотное. Он смотрит туда несколько секунд, потом — на Игнаци. — Ты такой же, как мы. Ребята будут рады, если ты придешь, — и улыбается снова.       В библиотеке тепло. Даже не столько от нагретого пламенем камина воздуха, а от того, что в широком кресле возле Игнаци сидит Харнес. Обнимает его за корпус и устало кладет голову на его плечо. Его волосы близко-близко, щекочут лицо Игнаци, а дыхание медленное и размеренное, едва касается шеи.       Левескье с упоением пересказывает историю любви между рыцарем и принцем. Руа слушает, упершись лицом в ладони. Еще один омега, которого Игнаци не знает по имени, постоянно прерывает рассказ для уточнения. — Подожди, подожди, — машет рукой он, почти возмущённо. — Если он его “спас из башни”, то почему у них потом была сцена у озера? — Потому что это символизм, — устало выдыхает Руа, не отрывая ладоней от лица.       Харнес тихо фыркает в плечо Игнаци и Игнаци сначала просто не двигается. Не потому что боится — скорее потому что тело не успевает согласиться с тем, что происходит.       Харнес рядом не “держит дистанцию”, не “соблюдает рамки” и не делает ничего из того, к чему Игнаци привык за годы наблюдения за людьми.       Он просто… есть.       Тёплый. Тяжёлый от усталости. Настоящий.       Голова Харнеса лежит у него на плече так естественно, будто это не жест, а положение, которое всегда должно было существовать.       Игнаци ловит себя на странной вещи: он не знает, куда деть руки. И ещё хуже — он не хочет никуда их девать. — …а потом они предались сладкой неге под звездами, — заключает с придыханием Левескье. — Через девять месяцев у них родился первенец, наследник престола и королевство снова зажило мирно. Конец.       Руа медленно поднимает голову из ладоней. — Это не конец, — устало говорит он.       Левескье прижимает руку к груди, будто его только что оскорбили лично. — Это прекрасный конец!       Харнес тихо смеётся прямо в ткань жилета Игнаци, и от этого движения по плечу проходит короткая, почти незаметная вибрация.       Он напрягается на секунду — автоматически. И тут же расслабляется обратно, потому что никто не реагирует так, будто это “что-то”.       Просто звук.       Просто жизнь рядом.       Руа откидывается на спинку кресла, смотрит в потолок. — Меня больше интересует, — говорит он, — как они вообще выжили после сцены у озера. Там же холодно! — У них была любовь! — трагично заявляет Левескье. — На мокром камне и риск пневмонии, — уточняет Руа.       Третий омега хмыкает: — Вот поэтому тебе и не стать писателем!       Левескье драматично вздыхает.       Игнаци вдруг ловит себя на странном ощущении: он уже не “снаружи” разговора. Он внутри него, просто пока молчит. И это не пугает так, как должно было бы.       Пугает другое.       Никто здесь не объясняет ему, как правильно себя чувствовать. И при этом всё каким-то образом… держится.       Харнес чуть шевелится у него на плече, устраивается удобнее и бормочет: — Я голосую за версию Руа. Там хотя бы есть логика. — Предатель, — тут же отзывается Левескье.       Руа устало смотрит на них обоих: — Поэтому я и ненавижу литературу!       И впервые Игнаци почти улыбается, не думая об этом заранее. Просто потому что это выглядит… нормально. Не как образ и не как роль, а как люди, которые не обязаны быть больше, чем они есть. — А ты, Харнес? Как бы ты закончил эту историю? — любопытно подается вперед третий омега. — Да-да! — оживляется Левескье, — учитель так хвалит твои рассказы! Говорит, у тебя настоящий талант в этом!       Харнес не отвечает сразу.       Он чуть сдвигается, будто проверяет, насколько ему вообще хочется участвовать в этом разговоре, и в итоге просто сильнее прижимается к плечу Игнаци. — Я бы… — начинает он лениво, — убрал озеро.       Левескье замирает в ужасе. — Это ключевая сцена! — возмущается он. — Она написана только в порнографических целях, — спокойно добавляет Харнес.       Левескье и другой омега выдыхают недовольно. Руа тихо смеётся, уже не пряча лицо. — Он прав, вообще-то. — И как тогда следовало бы закончить?       Харнес задумывается. Дыхание снова щекочет плечо Игнаци и он совершенно отчетливо клянется себе, что не будет думать об этом в купальне сегодня ночью. Точно не о “сладкой неге” с Харнесом на месте того сказочного омеги у озера на мокром каменистом побережье. — Я бы позволил принцу остаться одному, — сообщил наконец Прескотт. — Он стал бы единоправным королем-регентом по праву крови. Конец.       Левескье рассмеялся так, будто это была самая абсурдная вещь, которую он слышал за день. — Глупость! Так не бывает!       Харнес даже не поднимает головы. Руа смотрит на него с прищуром: — А если принц не хочет быть один?       Харнес наконец чуть приподнимает голову, но ничего не говорит. — Он мог бы… проводить ночи с кем захочет, — неуверенно вставил Игнаци.              На секунду все замолкают.       Даже Левескье.       Харнес чуть поворачивает голову так, чтобы видеть Игнаци краем глаза. — “С кем захочет” — это опасная формулировка, — спокойно говорит он.       Игнаци краснеет сразу, почти мгновенно, и ненавидит это ощущение — будто он сказал что-то слишком громкое в слишком тихой комнате. — Я не… я просто… — он запинается. — Будь он единоправным главой государства, он мог бы делать это для своего удовольствия, а не для продолжения рода…       Этого совершенно точно нельзя было произносить вслух. Игнаци обреченно прячет лицо в ладонях, чтобы скрыть стыд от собственных слов.       На секунду в библиотеке становится тихо так, будто даже лампы решили не трещать.       Левескье первым не выдерживает — медленно моргает. — Это… звучит как-то уж слишком прогрессивно, — произносит он наконец.       Руа тихо смеётся, уже без удивления, скорее с мягкой усталостью: — Ты сейчас фактически предложил реформу наследственного права через интимную автономию. — Я не это имел в виду… — глухо говорит Игнаци из-за ладоней.       Харнес чуть приподнимается, опираясь локтем на подлокотник кресла и всё ещё оставаясь слишком близко к Игнаци. — Нет, — спокойно говорит он. — Ты как раз это и имел в виду. Просто не знал, как это назвать.       Игнаци медленно убирает ладони от лица, но взгляд всё ещё прячет где-то ниже уровня столов. — Это неправильно звучит, простите… — выдавливает он.       Руа смотрит на него внимательнее, уже без шутки: — Вообще-то… Разве не здорово было бы? Если бы омегам позволено было делать что-то ради удовольствия?       Другие омеги ахают. Левескье первым реагирует — не возмущением, а театральным ужасом. — Это самое похабное, что я слышал от тебя, Андре! — Даже похабнее его рассказа о том, как хоть застала его посреди отработки в аудитории живописи? — улыбается Харнес.       К счастью, с той историей Игнаци не был знаком. — Нет ничего похабнее омеги, который так легко говорит о своих удовольствиях! — кивает Левескье.       Игнаци сидит неподвижно, пытаясь понять, в какой момент разговор перестал быть безопасным и стал… честным.       Руа убирает руку от лица и смотрит на него уже мягче: — Я не про порнографию, если ты об этом. Я про выбор.       Он говорит спокойно, без давления, будто объясняет очевидное: — Нас учат, что удовольствие — это что-то вторичное. Что оно либо мешает, либо подозрительно. Особенно если ты омега.       Левескье лениво перебивает: — Если ты омега с головой на плечах, то можешь получить выгоду из любой похабности! — Спасибо, что напомнил, Мати, — сухо отвечает Руа.       Гордый тем, что его аргумент не оспорили, Левескье приосанивается и деловито объявляет: — Решено! К следующему собранию поручаю каждому из присутствующих написать сцену, в которой омега делит ложе с кем-то по собственному желанию и сугубо ради удовольствия! — в конце он даже смеется абсурдности своего задания.       Другие подхватывают его смех. Даже Игнаци ловит себя на том, что улыбнулся этой мысли.       Руа лениво приподнимает голову: — Ты сейчас фактически дал домашнее задание по эротической литературе. — По исследованию человеческого естества, — невозмутимо уточняет Левескье.       Харнес тихо фыркает: — Очень академично звучит для “напишите, как вам всем нравится друг друга трогать”. — Я не говорил “друг друга”, — с достоинством отвечает Левескье. — Я говорил “по собственному желанию”. — Это еще хуже, — замечает третий омега.       Смех снова вспыхивает — коротко, но уже менее беззаботно.       Игнаци улыбается вместе со всеми, но как будто с опозданием. Не потому что понял шутку, а потому что понял разрешение: можно не исчезать из этого разговора.       Руа смотрит на него чуть внимательнее: — Ты тоже пишешь.       Игнаци замирает: — Я?! — Да, — спокойно подтверждает Харнес. — Он сказал «каждому». — У него же еще не было, как он напишет? — пытается отступить Левескье.       Игнаци чувствует, как внутри поднимается знакомое сопротивление — привычка не занимать место, не привлекать внимание, не участвовать.       И тут же что-то новое поверх этого:       интерес.       Не к теме.       К тому, что будет, если он всё-таки попробует.       Он осторожно кивает: — Я… не знаю, смогу ли.       Харнес чуть наклоняет голову: — Никто не знает, пока не попробует.       И добавляет тише, почти между прочим: — И тебе не обязательно писать о хоти или пенетрации.       В зале на секунду становится слишком тихо. Даже Левескье моргает, будто пытается понять, на каком этапе обсуждение внезапно ушло в сторону практической методологии. — Какая грязь, Харнес!… — возмущается он, поборов приступ смеха.       Если бы Харнес только знал… если бы он хотя бы заподозрил, как постыдно рукоблудил Игнаци, представляя себя на его месте или с ним…       Игнаци стыдливо прячет взгляд, не позволив мысли оформиться до конца и заставляет себя выдохнуть. Смотрит вниз, на собственные руки. И ловит ещё более неприятную мысль: никто здесь не выглядит шокированным по-настоящему.       Даже когда речь становится слишком личной.       Даже когда границы будто бы сдвигаются.       Они просто… продолжают жить внутри этого разговора. Как будто тело и тема давно не разделены.       Руа чуть наклоняется вперёд: — Ты не обязан писать что-то про других людей вообще.       Пауза. — Можно про себя, — добавляет он. — Или даже не про себя. Про выдумку. Главное — понять, где у тебя внутри вообще есть “хочу”.       Левескье лениво тянется: — Опасные слова, он же только первокурсник. — Он уже всё равно в этом варится, — замечает третий омега. — Просто пока не знает. Эй, Харн, сколько ему осталось?       Все трое, Матиас, Андре, и омега, с которым Игнаци не знаком, любопытно уставились на Харнеса.       Тот потянул воздух рядом с шеей Игнаци, совершенно лениво, но все равно так близко и бесстыдно, что у того заскрипело под сердцем. — Я дам ему не больше недели, — сообщил Харнес.       Все замолчали, а Прескотт положил ладонь на лоб Игнаци, снова, как тогда в коридоре. — Он уже греется. И это точно не от вашей грязной болтовни. — М-может… Я просто простудился, — неловко предполагает Игнаци.       Левескье издаёт такой звук, будто только что услышал величайшую шутку столетия. — Простудился, — повторяет он трагическим голосом. — Харнес, он сказал, что простудился!… — Не издевайся над ним, — строго отвечает Руа. — Я не издеваюсь! Я восхищаюсь! Харнес убирает ладонь со лба Игнаци и качает головой. — Если бы ты простудился, ты бы сейчас сидел с красным носом и жаловался на горло. — Может, я просто крепкий… — упрямо говорит Игнаци. — Милланд, — устало вздыхает Руа, — ты выглядишь как человек, который даже не надеется победить в споре с собственным телом. — Обычно тело выигрывает, — добавляет третий омега. — Всегда выигрывает, — поправляет Харнес.       Игнаци чувствует, как все четверо смотрят на него с каким-то одинаковым выражением.       Не насмешливо.       Хуже — сочувственно. Понимающе. — Прекратите смотреть на меня так, — бурчит он.       Но сердце заходится снова.              «Он сказал, что это будет скоро. То, о чем так тревожно говорит О’ди. То, после чего одному из ее предыдущих соседей по комнате пришлось покинуть школу.» — Боишься? — мягко спрашивает Харнес и снова кладет ладонь поверх его.       Игнаци кивает и стыдливо опускает взгляд.       Харнес не говорит сразу ничего. Его ладонь остаётся поверх руки Игнаци — лёгкая, тёплая, без попытки удержать. — Это нормально, — произносит он наконец.       И почему-то именно эти слова заставляют Игнаци почувствовать себя ещё более жалким.       Потому что для всех остальных это нормально.       Для О'ди.       Для Харнеса.       Для Андре Руа.       Для Матиаса Левескье.       Для всех омег вокруг.       Только не для него. — Я не хочу, чтобы это происходило, — признаётся он почти шёпотом.       И впервые за весь вечер никто не смеётся.       Левескье перестаёт дурачиться, Руа больше не улыбается. Даже третий омега опускает взгляд. Будто это уже не смешная часть разговора. Будто они все слишком хорошо знают эти слова.       Харнес слегка поглаживает большим пальцем костяшку его руки. — Знаю.       Игнаци резко поднимает голову. Потому что ответ должен был быть другим. Должен был прозвучать как “всё будет хорошо” или “не бойся”.       Но не “знаю”. — Что? — выдыхает он.       Харнес смотрит спокойно. У него усталые серые глаза. Совсем не взрослые сейчас. Просто честные.       Тишина становится абсолютной.       Левескье отворачивается к огню. Руа медленно опускает взгляд на собственные пальцы.       Никто не спешит заполнять паузу. — Никто из нас не хотел именно этого, — негромко говорит Руа спустя несколько секунд. — Не саму хоть. Не страх. Не ожидание. Не необходимость всё время помнить о последствиях.       Матиас криво улыбается: — Мне было пятнадцать, и я был уверен, что лекари ошиблись в расчётах. — И? — тихо спрашивает Игнаци. — И через четыре дня выяснилось, что не ошиблись.       Это признание вызывает слабый смешок у остальных.       Добрый.       Понимающий.       Харнес продолжает: — Тебе кажется, что после этого всё изменится.       Игнаци быстро кивает. — Да. — Изменится, — неожиданно соглашается Харнес.       От этого становится ещё страшнее. Но Прескотт продолжает раньше, чем паника успевает развернуться. — Только не так сильно, как тебе сейчас кажется.       Он чуть склоняет голову набок. — Ты проснёшься тем же человеком. — Будешь так же ненавидеть латынь, — вставляет Руа. — И так же краснеть каждые пять минут, — добавляет Матиас. — Спасибо большое, — бурчит Игнаци.       Слабый смех прокатывается по комнате. А потом Харнес говорит уже совсем тихо: — Самое неприятное сейчас не то, что это скоро случится.       Игнаци вопросительно смотрит на него. — А то, что ты думаешь, будто должен справиться с этим один.       Что-то внутри неприятно дёргается.       Потому что это правда. Потому что именно так он и думал.       Харнес слегка сжимает его руку. — Но ты не должен.       И в этот раз Игнаци не отводит взгляд. Потому что впервые начинает понимать то, что заметил ещё тогда, между книжных стеллажей:       Когда никто не смотрит, омеги не становятся слабее.       Они просто перестают делать вид, что могут нести всё в одиночку. — Самое главное, если собираешься провести это время один, — наставительно говорит Харнес, — убедись, что дал это понять остальным. Договорись с теми, кому доверяешь. Отдай ключ от комнаты твоей соседке. — …или все же найди того, кто не против помочь тебе. Но в таком случае могут возникнуть последствия. Сам знаешь, — добавил Руа.       Ни один из них не произнёс слово “беременность”, но оно всё равно появилось в комнате.       Тяжёлое.       Знакомое каждому.       Игнаци сразу опустил взгляд и Руа заметил это первым. — Не обязательно думать об этом прямо сейчас, — сказал он спокойно. — Правда. — Андре прав, — кивнул Харнес. — Твоя задача сейчас не решить всю свою жизнь на десять лет вперёд. — А какая тогда? — тихо спросил Игнаци.       Левескье поднял палец: — Есть. — Мати… — Что? — Это не шутка. — Я серьёзно! — возмутился тот. — Когда человек волнуется, его первым делом надо накормить.       Третий омега рассмеялся. — Вынужден признать, это работает лучше, чем хотелось бы.       Руа покачал головой. — Игнорируй его. — Никогда не игнорируй человека, который предлагает еду, — немедленно возразил Левескье.       Харнес тихо вздохнул: — Видишь? Именно поэтому мы не доверяем ему принятие важных решений. — Клевета!       Но даже эта привычная перепалка почему-то помогла. Комок в груди Игнаци никуда не делся. Страх тоже, однако он перестал казаться чем-то бесконечным. Потому что перед ним сидели люди, которые уже знали этот страх. И пережили его.       Руа лениво потянулся в кресле. — Когда мне было столько же лет, сколько тебе, я был уверен, что моя жизнь закончится.       Игнаци поднял голову. — Правда? — Конечно. Я был очень драматичным. — Был? — Левескье. — Не слушай его, — сказал Харнес. — Он и сейчас драматичный. — Просто теперь я делаю это элегантно.       Матиас одобрительно кивнул: — Вот поэтому ты самый красивый из нас. — Мати. — Что? Это объективный факт. Все это знают!       Снова раздался смех.       Игнаци поймал себя на том, что улыбается вместе со всеми. Не потому, что ему больше не страшно, но потому, что страх больше не сидел рядом с ним в одиночестве.       Харнес слегка подтолкнул его плечом. — Когда станет совсем тревожно, приходи. — В библиотеку? — В библиотеку, — подтвердил Руа. — Или в гостиную, — добавил Матиас. — Или просто найди кого-нибудь из нас в коридоре, — сказал Харнес.       Игнаци моргнул. — Вот так просто?       Все четверо посмотрели на него так, будто вопрос был странным. — Вот так просто, — ответил Руа.              И именно это почему-то оказалось самым трудным для понимания.       Не будущая хоть. Не страх. Не все те вещи, о которых шептались в школе.       А мысль о том, что помощь иногда можно просто попросить. И что некоторые люди действительно придут. Без условий. Без долгов. Просто потому, что ты не обязан справляться со всем один.