Во всем виновата Кармен О’ди

      Ноябрь пришёл без торжественности — просто вытеснил собой всё остальное.       Холод держался в камне стен даже там, где должны были быть тепло и движение. Дождь шёл почти постоянно, не сильный, но упрямый: тонкая пелена за окнами, из-за которой двор школы выглядел как размытая копия самого себя.       Внутри всё оставалось по-прежнему. Уроки, расписанные по часам, строгие голоса наставников, мел, скрипящий по доске, и шумные ученики, которые умудрялись заполнять любое пространство разговорами, смехом и случайными столкновениями стульев.       Игнаци сидел ровно, слушал, записывал. Отвечал, когда спрашивали. Ошибался редко, но и не стремился быть тем, кого вызывают чаще других. Этого было достаточно — не блестяще, но уверенно.       Учителей это устраивало.       Одноклассников — тоже, пока он не выделялся слишком сильно.       А сам он постепенно привык к тому, что дни здесь не требуют от него ничего лишнего. Только присутствия, внимания и аккуратной последовательности действий.       Очередной звон колокола оповестил об окончании занятий. Учитель отдал короткие распоряжения насчет домашнего задания, прежде чем отпустить нетерпеливый класс из аудитории.       Коридор был узким, как всегда перед сменой уроков — камень, влажный воздух, движение со всех сторон.              Игнаци шёл не быстро, держась ближе к стене, чтобы не мешать потоку учеников. В руке — тетради, в голове — уже следующий предмет, аккуратно разложенный по шагам.       Шум вокруг был обычным: разговоры, смех, скрип обуви по камню.       И всё это вдруг на долю секунды сместилось.       Не исчезло — именно сместилось.       Сначала он не понял, что изменилось — просто стало чуть труднее различать отдельные голоса. Они перестали быть словами и стали плотным фоном. Очень громким, от которого нельзя было отвлечься мыслями.       Потом — запахи, неяркие, но слишком близкие, как будто воздух стал короче.       Игнаци замедлил шаг.       Рядом прошли старшекурсники. Бета, с ним высокий чопорный омега под ручку с альфой. И еще несколько других, помладше.       Они не смотрели на него. Не обращались. Ничего не делали.       Но и этого оказалось достаточно.       Мир на мгновение стал слишком “плотным” — то, как запахи старшекурсников перемешались в один, надавили на сознание резко, крича о готовности к чему-то.       Игнаци вдохнул — и тут же пожалел об этом.       Грудь сжалась.       Он остановился у стены, почти машинально, бессильно припал к ней лопатками. Внезапно захотелось зажать рот рукой, чтобы не выдохнуть слишком заметно.       Знакомое чувство ударило не мыслью, а телом: короткое, холодное узнавание того вечера, когда всё вокруг стало слишком большим и слишком близким сразу.       И на секунду стало хуже — потому что он уже не мог просто “пройти мимо”.       Воздух был здесь.       Люди были здесь.       Он был здесь.       Игнаци сглотнул.       Пальцы сами сжали тетради сильнее, чем нужно. Внутри мелькнуло простое, неприятное: сейчас снова будет так же.       И эта мысль стала почти физической.       Он быстро, почти стыдливо выдохнул через нос — тихо, неровно, как будто боялся, что это тоже может быть заметно. Не двинулся. Зажмурился так крепко, что сознание на секунду переключилось только на то, чтобы удержать веки сжатыми.       Снаружи голос. Мягкий, певучий. Сказал что-то кому-то встороне. — Ты чего, Харнес? Мы вообще-то спешим! — другой голос, более низкий и громкий.       Спина медленно сползла по камню на пару сантиметров. Тело не слушалось “вперёд” или “назад” — оно выбрало просто вниз, как самый простой вариант. По бедрам прошли щекотные мурашки — неприятные, чужие, не вовремя. — Подожди, Бергман. Я сейчас, — снова первый голос.       Сначала запах. Тягучий, как древесная смола. Потом рука на плече.       Игнаци заставил себя открыть глаза. Перед ним стоял тот старший омега. Высокий, собранный, с тем самым спокойствием человека, который не спешит даже тогда, когда его группа нетерпеливо ждет его в нескольких шагах. — Ты в порядке? — спросил он тихо.       Как будто это был самый обычный вопрос, заданный в самый обычный момент.       Игнаци не ответил сразу. Потому что тело всё ещё не понимало, что делать с тем фактом, что “опасность” не случилась, но ощущение её осталось.       Пальцы сжали тетради до боли. Он попытался вдохнуть — и получилось неровно. — Я… — начал он.       И замолчал.       Потому что слово “в порядке” не находилось ни в одной из доступных ему форм.       Старшекурсник приложил ладонь к его щеке. Потом ко лбу.       Игнаци вздрогнул. Не резко — скорее внутренне, как будто тело только сейчас вспомнило, что его могут трогать.       Стыд ударил сразу и горячо: должно быть, он выглядел совершенно жалко, раз на него обратили внимание вот так — без смеха, без компании, один на один, как с чем-то, что требует аккуратности. — Я просто… — попытался оправдаться он, но проглотил слова, потому что другие старшие тоже подошли ближе. — Харнес, — позвал альфа.       Его голос был недовольный. Не громкий, но достаточно уверенный в праве звать.       Омега, стоявший перед Игнаци, даже не обернулся сразу. Только чуть наклонил голову, как человек, которому не нравится, что его дёрнули из простого действия. — Еще минуту, — ответил он спокойно. — Мы опаздываем.       На этот раз в голосе альфы появилась тень раздражения.       Игнаци почувствовал, как внутри снова всё сжалось — не резко, а тяжело, как перед тем, как что-то может повториться.       Он сделал маленький шаг назад. Почти незаметный. Потом ещё один — уже осознаннее.       Но спина снова нашла стену.       Он сглотнул, пытаясь удержать дыхание ровным, но оно всё равно сбивалось, будто не принадлежало ему до конца.       Омега наконец повернулся к альфе. — Ему дурно, отойди. Ты пахнешь. — Опять эти омежьи штучки! — проворчал тот, но послушно сделал шаг назад.       Воздух сразу стал чуть легче, но не до конца. Как будто давление просто сменило форму, а не исчезло.       Игнаци не сразу понял, что именно изменилось — только то, что грудь перестала сжиматься до боли.       Он осторожно вдохнул.       И на этот раз не сорвался сразу в паническое неровное дыхание.       Старшекурсник-омега снова посмотрел на него — коротко, оценивающе, но без давления. — Сможешь стоять? — спросил он.       Игнаци кивнул. Слишком быстро. Потом чуть медленнее, чтобы это выглядело правдой. — Ты болен? Или это другое? — тише спросил омега.       Игнаци помотал головой так быстро, что мир в ней закачался.       Он не был болен. И это не была она. Точно еще нет. Или уже да? Или все-таки нет?.. — Я Харнес. Харнес Прескотт, — рука омеги плотно ухватилась за его ладонь. — Кто твой староста? Провести тебя к фельдшеру?       Стыдно.       Ужасно стыдно.       Но щеки почему-то побледнели, как будто вся кровь ушла внутрь, оставив только холодную пустоту под кожей. — Игнаци… — выдавил он наконец. И тут же понял, что это не ответ.       Он сглотнул. — Милланд, — добавил тише, почти автоматически, как всплывшую деталь. — Староста… он должен быть…       Он не закончил. Потому что не был уверен ни где именно сейчас находится Хельмут, ни сколько времени прошло, ни вообще можно ли сейчас куда-то идти самому.       Пальцы Харнеса не отпускали его руку. Прикосновение показалось Игнаци приятным — легким, обволакивающим прохладой. Хотелось, чтобы старшекурсник снова коснулся его лица. Это было дьявольски стыдно.       Щёки оставались бледными.       Но внутри всё равно поднялось короткое, резкое тепло — не там, где должно было быть, не в той форме, не в тот момент.       Он резко отвёл взгляд вниз, будто это могло отменить происходящее. — Я… могу сам, — попытался он сказать.       Но омега остановил его, наклонился совсем низко к его лицу и зашептал щекотно: — Не нужно объяснять. Я знаю. К кому тебя отвести? — голос был совсем тихим, чужое дыхание полоснуло где-то между шеей и ухом.       От «я знаю» произнесенного другим омегой внутри стало совсем страшно. Он совершенно точно подумал, что у Игнаци хоть. Посреди коридора. Среди альф.       Стало крайне стыдно и захотелось спрятать лицо. Хоть куда-нибудь. Хоть в ладони. Хоть в складки одежды Харнеса.       Нет.       Только не в одежду!… Игнаци Милланд воспитан не так. Он совершенно точно не будет вынюхивать запах чужого альфы с одежды взрослого омеги! — Милланд!       Другой голос. Знакомый отдаленно. Где-то дальше по коридору. И торопливые шаги. — Тин! Ты его знаешь? — Харнес отстранился немного, все еще удерживая ладонь Игнаци.       Краем глаза Игнаци опознал знакомый высокий силуэт Кристиана, приближающегося быстро к их группе. Он остановился, быстро оценил сцену: Игнаци у стены, Харнес рядом, напряжённый коридор вокруг. — Да, — коротко ответил он на вопрос, не глядя на спрашивающего.       И сразу к Игнаци, мягче: — Ты в порядке?       Это было уже третье “в порядке” за очень короткое время. И ни одно не звучало одинаково.       Харнес коротко уточнил, без раздражения: — Ему стало плохо.       Кристиан кивнул, будто принял это как факт без обсуждений. — Понял.       Потом он посмотрел на Харнеса: — Он живет в восточном крыле, в комнате О’ди. Я провожу его. — Ох, Тин, ты просто спаситель для всех страждущих, — хохотнул старший альфа и хлопнул того по плечу.       Но тут же получил убийственный взгляд от Харнеса. — Бергман, я клянусь, еще один комментарий — и ты сегодня останешься без сладкого, — предупредил он с долей омежьей манипулятивности в голосе.       Альфа примирительно поднял руки.       Смягчившись, Харнес вернулся к Игнаци: — Пойдешь с Тином?       Игнаци кивнул. Слишком быстро сначала — потом чуть медленнее, как будто проверяя, действительно ли это решение его, а не просто то, что уже произошло вокруг него.       Кристиан не стал ждать подтверждений ещё раз. Он просто сделал полшага в сторону, открывая путь вдоль коридора. — Хорошо, — сказал он тихо.       И добавил, уже к Харнесу: — Спасибо.       Омега мило улыбнулся ему, и быстро утащил своих одноклассников дальше по коридору.       Дышать стало заметно легче. Исчезли лишние запахи и давление чужого присутствия. — Это оно? — уточнил тихо Кристиан, не приближаясь слишком.       Игнаци резко мотнул головой. Все же, это точно было не “то самое”. — Можно? — мягко спросил Кристиан, протягивая руку к локтю омеги.       Игнаци на секунду застыл. Тело автоматически вспомнило недавнее — слишком много прикосновений, слишком близкие голоса, слишком мало контроля.       Но сейчас было иначе.       Меньше давления. Меньше хаоса. И это «можно?» звучало не как факт, а как выбор.       Он медленно кивнул, и только тогда Кристиан аккуратно коснулся его локтя — легко, почти формально, просто чтобы направить, если он вдруг снова собьется с шага. — Давай, — сказал он. — Медленно. — Мне уже лучше. Честно, — промямлил Игнаци, считая шаги.       Кристиан не стал спорить. — Хорошо, — просто сказал он и убрал часть внимания с него, оставив ровно столько, сколько нужно, чтобы идти рядом, а не над ним.       Коридор постепенно возвращался в привычное состояние: голоса дальше, шаги ровнее, запахи снова перестали быть “событием” и стали просто воздухом.       Игнаци заметил это только спустя несколько шагов.       Не сразу поверил.       Потом осторожно выдохнул — уже не рывком, не с усилием. И это тоже оказалось новым ощущением: когда дыхание не требует контроля. Он чуть сильнее сжал тетради, но уже не от страха — скорее по привычке. — Это бывает часто? — спросил Кристиан после паузы.       Игнаци задумался. — Не знаю, — честно ответил он. — Раз или два… так.       Фраза вышла короткой, почти неловкой.       Кристиан кивнул, будто этого достаточно, чтобы понять масштаб. — Это все Бергман. У него скоро. Даже я это чувствую.       Игнаци не стал уточнять, что именно “скоро”. Догадался без объяснений. — Я не думаю, что дело в Бергмане… — пробормотал он тише, не до конца уверенный, что вообще имеет право продолжать мысль вслух.       Потому что запах Бергмана был только частью. И даже не самой важной. — А Харнес, он… — Омега, — спокойно подтвердил Кристиан, чуть крепче перехватывая его локоть.       Игнаци кивнул, но взгляд остался опущенным. — Да, — выдохнул он. — Но не в этом дело.       Слова застряли, потому что признавать это было сложнее, чем описывать коридор или шум.       Он сглотнул. — Это было… когда он был близко. И смотрел.       Голос стал тише. — И когда он просто держал меня.       Он замолчал.       Кристиан не перебил, только уточнил после короткой паузы уточнил: — Тебе стало хуже рядом с ним?       Игнаци помедлил. И впервые ответ оказался не таким однозначным, как хотелось бы. — Не совсем… — тихо сказал он.       И сразу поморщился, будто это звучало недостаточно точно. — То есть… не хуже. Просто иначе.       Он сбился, чувствуя, как мысль ускользает.       Кристиан не торопил. Шёл рядом ровно, позволяя словам появляться в своём темпе. — Иначе — это как? — спросил он спокойно.       Это было сложнее всего. Не потому что страшно — потому что непонятно, как это назвать, не сделав хуже. — Когда он держал меня… — начал он и остановился.       Пальцы чуть сильнее сжали стопку сшитков. — Я не испугался, — выдавил он честно. — Но стало…       Он замолчал, подбирая слово, которого не было в учебниках. — Много.       Кристиан кивнул. Очень коротко, без лишних движений. — Иногда тело просто реагирует на близость сильнее, чем ты успеваешь это обработать.       Игнаци медленно выдохнул. Становилось чуть яснее, но не до конца. Но и это “не до конца” почему-то уже не пугало так сильно. — Ты можешь поговорить об этом с ним. Или с кем-то из наставников-омег, — предложил Кристиан.       «Ни в коем случае!» — резко вспыхнуло у Игнаци внутри. Такой страшный грех ни за что нельзя было произносить вслух!       Щёки мгновенно загорелись — не от смущения даже, а от внутреннего протеста, смешанного со страхом, что мысль вообще успела появиться.       Он резко качнул головой. — Нет, — выдохнул он слишком быстро.       Потом спохватился, попытался смягчить: — Я… не думаю, что это нужно. Мне просто показалось. Думаю, виноват все же Бергман.              Кристиан не стал выпытывать и просто проводил его до общежития. У нужной двери он остановился, чуть отступив в сторону, чтобы дать Игнаци пройти первым. — Остаться с тобой, пока Карм не вернётся? Она будет поздно, снова улизнула с кем-то из мальчишек, — сказал он, открывая дверь и пропуская его внутрь.       Фраза прозвучала спокойно, совсем без навязывания — как вариант, но никак не вмешательство.       Комната встретила их привычным полумраком: незастеленная кровать Кармен, разбросанные на столе мелочи, тетради, чуть перекошенная стулом тишина. Игнаци на секунду замер у порога, словно проверяя, можно ли уже расслабиться. И только потом вошёл. — Я… в порядке, — сказал он тихо, почти автоматически.       Но голос звучал уже иначе, без той резкой внутренней дрожи, что была в коридоре.       Кристиан не двигался дальше порога. — Уверен? — уточнил он.       И добавил, чуть тише: — Можем просто подождать. Я не тороплюсь. — Я, наверное, уже лягу спать… — пробормотал Игнаци смущенно.       Остаться в спальне один на один с альфой, после того, как половина школы видела его расклеившимся в коридоре?! Вот уж нет! Такие слухи очень расстроили бы папеньку, а отец и вовсе разочаровался бы в Игнаци!       Кристиан чуть наклонил голову, оценивая его реакцию, и не стал спорить. — Ладно, — спокойно сказал он. — Я скажу отцу Фредерику, что ты плохо себя чувствуешь и не придешь сегодня на службу вечером. Так что отдыхай.       Он хотел что-то сказать — правильное, вежливое, как учили.       Но вместо этого получилось только: — Спасибо, — тихо, почти неуверенно.       Кристиан коротко кивнул. — Отдыхай, Милланд.       И дверь за ним закрылась без резкого звука — так, будто ничего не требовало продолжения.       Игнаци быстро избавился от одежды и нырнул в ночную сорочку. Она приятной сухой прохладой легла к телу.       Хорошо, что О’ди нет в комнате. Можно переодеваться без стеснения.       Он застегнул последнюю пуговицу, задержал пальцы на ткани чуть дольше, чем нужно. Потом сел на край кровати.       Сначала просто сидел.       Слишком много всего за один день ещё не разложилось по местам. Коридор, голоса, прикосновения, слова Кристиана — всё это не складывалось в одну понятную линию, а оставалось разрозненными кусками, которые не хотели соединяться.       Он медленно выдохнул, и только сейчас заметил, что руки больше не дрожат.       Это было странно.       Не облегчение полностью — скорее пауза между двумя состояниями, где ничего не требует немедленного ответа.       Игнаци лёг. Одеяло оказалось привычно тяжёлым, знакомым. И впервые за день тело не спорило с этой тяжестью.       Лежа в постели, он снова прокрутил всё произошедшее в голове.       Запах альфы Бергмана — резкий, тяжёлый, слишком уверенный, оставляющий после себя ощущение давления, даже когда самого человека уже нет рядом.       Чужие запахи — коротко, почти вскользь. Они не задерживались в памяти так, как должны были бы. Просто фон, который оказался слишком близко в неподходящий момент.       И другой.       Сладковатый, но не слишком, — как берёзовый сок, если представить его не в чашке, а в воздухе. Явно омежий.       И голос.       Тягучий, мягкий. Как у учителя Антонио, но, свежее и певучее — не отягощенный возрастом.       И присутствие — не резкий, не громкое, не требующее внимания, как у альф. Наоборот: он не занимал пространство, а как будто собирал его вокруг себя.       И то, как Харнес наклонился к нему в коридоре — слишком близко для незнакомого, но не неприятно. Не как давление или вмешательство. Как уверенность, что можно быть рядом и заботиться о том, кто попал в “типично омежью ситуацию”.       Игнаци медленно повернулся на бок, уставившись в складку одеяла.       Это воспоминание не вызывало паники. И именно это было самым странным, потому что тело на него ответило — не страхом, а… чем-то слишком тихим, чтобы сразу назвать.       Харнес.              Имя всплыло спокойно, без внутреннего сопротивления.       И вдруг мысль оформилась слишком ясно, чтобы её можно было случайно обойти: если бы тогда, в коридоре, произошло то, чего Игнаци боялся… Он не был уверен, что это вообще было “тем самым”. Он до сих пор не знал, как это ощущается.       Но он точно знал другое:       Альфы рядом сорвались бы. Давление стало бы хуже. Всё стало бы шумнее, грубее, опаснее. И это снова привело бы его к стене — только уже без возможности сделать шаг в сторону.       А Харнес…       Эта мысль остановилась. Не как вывод — как ощущение.       Харнес остался бы рядом. Не решал бы за него. Не ломал бы пространство. Просто был бы рядом, пока можно стоять.       Игнаци сжал край одеяла пальцами, не замечая этого. Странно было думать об этом без страха. Ещё страннее — что это ощущалось не как нарушение привычного мира, а как маленькая, неожиданно логичная деталь, которой раньше просто не было названия.       Он коротко коснулся собственной ладони. Потом переплёл пальцы, пытаясь воспроизвести это ощущение.       Не получилось.       Собственная кожа была просто кожей. Собственная рука — просто рукой.       Ничего похожего на то спокойствие, которое почему-то осталось в памяти после нескольких минут в коридоре.       Игнаци нахмурился и тут же отпустил пальцы, будто поймал себя на чём-то неправильном.       Это было глупо.       Очень глупо.       Харнес просто помог ему. Вот и всё. Так поступил бы любой взрослый омега; тот, который когда-то и сам был на его месте.       Отец Антонио сделал бы то же самое. Наверное.       Но мысль не отпускала.       Не потому, что Харнес был красивым. Хотя красивым он бы́л. Это Игнаци мог признать честно.       Не потому, что тот оказался рядом.       И даже не потому, что говорил с ним мягко.       Харнес увидел его в самом жалком состоянии за весь учебный год. У стены. Бледного. Почти не способного связать два слова. И не стал смотреть на него хуже.       Игнаци медленно подтянул одеяло выше. Странное тепло под рёбрами никуда не исчезало.       Если бы тогда действительно случилось что-то страшное... что-то, о чём предупреждала О'ди...       Он вдруг понял, что не представляет рядом не Бергмана. Не других альф. Ни вообще кого-либо из тех учеников, которые собрались вокруг.       В воображении снова возник только Харнес.       Спокойный. Собранный. С красивым лицом и чуть золотящимися волосами.       Тот, кто первым велел альфе отойти.       Тот, кто не стал смеяться.       Тот, кто сказал: «Я знаю» — не сказал даже, а шепнул в самое ухо, так близко, что от его дыхания по всему телу пробежали мурашки.              Или нет.       Мурашки пробежали не тогда, а сейчас. Под тяжелым сбитым одеялом. Под тонкой сорочкой.       Игнаци уткнулся лицом в подушку.       От этого воспоминания снова стало жарко. Но уже совсем иначе, чем в коридоре.       Он зажмурился. — Глупости какие, — пробормотал он.       Но руки не послушались. Они уже уползли под одеяло и легли на бедра. Под ними сразу стало тепло, а в животе немного щекотно.       Это было нелепо.       Он знал того человека всего несколько минут. У них даже не было нормального разговора.       Хуже.       Харнес Прескотт был настоящим взрослым омегой, однокурсником Кристиана.       Еще хуже: Харнес Прескотт явно был в отношениях с альфой Бергманом. Не в платонических. Это было очевидно даже не по тому, как он пригрозил ему, что “оставит без сладкого”. От него пахло взрослостью.       Должно быть, по ночам Харнес даже позволял Бергману касаться себя.       Руки отказались уйти с бедер. Даже под ладонями снова прошла волна дрожи. Напротив, совершенно запретно, пальцы проподняли край ночной сорочки выше.       Все эти мысли были слишком взрослыми. Слишком неуместными. Игнаци резко втянул воздух и замер.       Тело ощущалось совершенно незнакомо, в голове становилось скользко, а руки продолжали непослушно сминать край сорочки.       Он не сразу понял, что именно произошло. Только то, что внутри поднялась волна смущения, слишком сильная, чтобы у неё было простое объяснение.       И вместе с ней — паника. Не громкая, скорее тихая, липкая: «это неправильно».       Но рукам не было до этого дела. Не было дела и срамному участку плоти, что так охотно лег в ладонь. Не было дела дыханию, которое внезапно стало прерывистым и неконтролируемым, и сердцу, которое забилось, как будто бы в страхе — но как-то незнакомо сладко.              «Должно быть…» — совершенно предательски начала разворачиваться в голове мысль, — «Харнес позволяет Бергману касаться себя так. Даже не смущается наготы или звуков в своем горле…»       Пальцы сжались крепче.       Игнаци резко закрыл глаза. — Нет, — выдохнул он.       Не в ответ кому-то, но чтобы остановить цепочку мыслей, которая слишком быстро уходила туда, где он не умел себя понимать.       Но тело уже понимало лучше слов, оно поддавалось касанию легко и отзывчиво. Под пальцами было твердо и мокро, скручивало и саднило где-то глубоко внутри.       Совершенно запретно, как нельзя, он заставил это прекратиться парой неловких движений.              «Это просто механика… просто тело…» — успокаивал он себя, обтирая руку о ткань сорочки, пытаясь стереть ощущение собственного горячего семени, будто это можно было исправить движением.       Но внутри всё ещё оставалась растерянность.       Не страх в чистом виде, и не понимание, а что-то между — когда тело опережает мысль, а мысль не успевает за телом и не знает, как его догнать.       Игнаци закрыл глаза и долго просто лежал так, не двигаясь.       Постепенно шум внутри начал стихать.       Не исчез. Но перестал быть центром всего.       Скрип двери вырвал Игнаци из сна резко, как будто его не разбудили, а выдернули обратно в комнату, окатив водой из умывального таза в придачу.       Он сел не сразу — сначала просто попытался понять, где находится. Темнота была плотной, тяжелой, с размытым пятном окна, за которым не было ничего кроме ночи и дождя.       Потом — шаги.       Дверь открылась шире, и в комнату ввалилась О’ди и запах пропитанной дождем одежды.       Кармен была мокрая, растрёпанная, с прилипшими к вискам волосами. Пальто наполовину расстёгнуто, дыхание чуть сбитое — не от холода. От чего-то другого, более живого и хаотичного.       Она на секунду замерла на пороге, словно не сразу поняла, что уже здесь.       Потом резко выдохнула. — Ох… ты ещё не спишь, — пробормотала она и закрыла дверь ногой.       Игнаци моргнул, пытаясь сфокусироваться. — Где ты была? — голос у него вышел хриплым после сна.       О’ди фыркнула, стягивая с плеч мокрый плащ. — Там, где обычно не задают глупых вопросов.       Только сейчас Игнаци заметил: у неё слишком яркие щёки. Слишком живые движения. И взгляд — чуть рассеянный, но довольный.       Не от усталости.       И не от дождя.       Она поймала его взгляд и усмехнулась. — Не смотри так. Я не умираю.       Потом добавила, уже мягче: — Просто вечер был… жаркий.       Она села на край кровати, не спрашивая разрешения, как обычно. И только тогда заметила, что он сидит неподвижно, кутаясь как-то слишком плотно в одеяло, хотя стеснение между ними уже поутихло после долгого совместного проживания. — Эй, Милланд, — сказала она тише. — Я конечно не слишком различаю запахи… Ты был не один?       И в комнате вдруг стало очень тихо.       Даже дождь за окном звучал иначе — дальше, глуше, как будто они оказались в отдельном, закрытом пространстве. — Один… — тихо ответил он.       Кармен опасно прищурилась и увалилась на него сверху. Совершенно безрассудно и точно слишком близко.       Игнаци только опасливо подтянул одеяло выше. Руки девчонки были слишком близко к тому месту, где под одеялом на животе ссохлась богомерзкая корочка. — Один, значит? Почему тогда выглядишь так, будто делал что-то запретное? — заулыбалась она хитро.       Он сглотнул.       Слишком много всего было слишком близко одновременно: её голос, её взгляд, её привычка не признавать границы. И ее догадливость. Он ведь и вправду сделал то, в чем даже нельзя покаяться по-настоящему!… — Я просто устал, — сказал он наконец.       Слишком быстро.       Слишком коротко.       Слишком неуверенно спрятал руки в складках постели.       Кармен фыркнула. — От чего устал? Признайся же! — она прижалась к нему теснее. — Я не понимаю запахи, но точно знаю, когда они есть!       Она снова наклонилась ближе — не зло, не давя, скорее по привычке: если человек молчит, значит его надо “достать” до правды.       Игнаци резко вдохнул. — Кармен, — сказал он тише. — Я не хочу это обсуждать сейчас.              Пауза. Только дождь за окном. И его дыхание, которое наконец стало чуть ровнее. — Пожалуйста.       Кармен моргнула.       Секунда.       Две.       И впервые её выражение сбилось — не с шутки, а с привычного напора.       Она отодвинулась, но не ушла. — Тебя кто-нибудь обидел? — спросила она уже без прежнего веселья. — Только скажи, и я всыплю им по первое число!       Игнаци медленно поднял на неё взгляд, и на секунду даже не понял, как на это реагировать. — Нет, — ответил он наконец.       Коротко.       Честно.       И тише добавил: — Мне просто стало дурно после уроков. Мне помог один старший студент…       Она моргнула. — Старший студент? — переспросила Кармен уже спокойнее, но с тем самым вниманием, которое включалось у неё редко. — Кто? Альфа? Пожалуйста, скажи, что вы подержались за ручки и пообещали хранить себя до брака!       Ее глаза загорелись, будто она уже представляла себе пышную свадьбу после окончания школы.       Игнаци чуть помедлил. — Ты знаешь Прескотта? — спросил он тихо.       Кармен прищурилась, пытаясь вспомнить. — Омега из класса Кристиана? — переспросила она. — Я мало о нём знаю… он вроде был участвовал в литературном конкурсе... И что-то там про поэзию. Типично-омежье, как Тин говорит.       Она пожала плечами, но взгляд уже стал внимательнее. — А что он сделал?       Игнаци чуть сжал край одеяла. — Его зовут Харнес… — добавил он совсем не обязательно. — И что он сделал, Харнес?       Игнаци отвёл взгляд. Руки боязливо подтянули одеяло выше, к груди. — Ничего необычного… Наверное, любой омега помог бы другому, когда тот поплыл посреди коридора… — И всё? — спросила она.       Он открыл рот, но не сразу нашёл ответ. Потому что «и всё» звучало слишком просто для того, что он сам не мог разобрать. — Я… не знаю, — признался он наконец. — Потом было… странно.       Кармен хмыкнула тихо. Она подтянула колено к груди, уже без прежней напористости. — Что странного-то? В отличие от придурков-альф и их подпевал-бет, нам, омегам, свойственны сопереживание и эмпатия.       Кармен сказала это легко, почти автоматически — как готовую формулу, в которую не особенно вдумываются.       Игнаци молчал.       Пальцы всё ещё держали край одеяла, но хват стал слабее. — Он не… как остальные, — сказал он наконец.       Она выдохнула и откинулась назад.       Игнаци не продолжил сразу. Потому что внутри всё ещё оставалось ощущение, которое не хотело превращаться в слова.       Кармен посмотрела на него боком. — Я боюсь даже предположить, что ты себе придумал…       Игнаци вздрогнул не от громкости — от точности. — Я ничего не придумал, — сказал он слишком быстро.       И сразу понял, что это звучит как ложь, даже если он сам не понимал почему.       Он сглотнул. — Просто… — он запнулся. — Рядом с ним стало проще.       Кармен прищурилась. Без насмешки. Уже почти серьёзно. — Проще — это как?       Игнаци отвёл взгляд к одеялу, будто там были ответы. — Не нужно было угадывать, — сказал он наконец. — Или защищаться. И… никто не пытался мной управлять.       Кармен молчала. Это было не то, что она ожидала услышать.       Она чуть постучала пальцами по изножью кровати. — И тебе это понравилось? Настолько, что вернувшись в спальню ты сразу понял, для чего Господь дал тебе руки?       Игнаци резко поднял взгляд. — Кармен!…       В голосе не было злости. Только смущение и попытка удержать разговор в пределах, которые он ещё понимал.       Она тут же подняла ладони. — Я конечно же шучу. Но если ты прямо сейчас не дашь мне руку — я пойму, что была права.       Игнаци покраснел гуще и уткнулся лицом в одеяло. Руки стыдно было даже высовывать на поверхность постели.       «Нельзя было засыпать вот так! Нужно было сходить в купальню! Или и вовсе не начинать этот разговор!..» — корил себя он. — Э-эй, Милланд… — она легонько потрепала его за плечо. — Ты думал о… нем? В смысле, о другом омеге?       Игнаци бессильно всхлипнул в одеяло. — Я не знаю… — честно сказал он. — Я не так… не нарочно.       Кармен на секунду замолчала. Шутливый тон сполз с неё, как расстегнутая камиса. Игнаци не поднял головы. — Я вспоминал, — выдавил он. — Что он сделал… Какой он… — И?       Он замялся.       Слова не хотели становиться правильными. — Было приятно… — прошептал он в сбитый пух одеяла. — Бог меня теперь накажет, да?       Кармен моргнула, на секунду даже не нашлась с ответом.       Потом медленно выдохнула и чуть наклонилась ближе — уже без привычной лёгкости, без шуток. — Милланд… — сказала она тише. — Если бы Бог наказывал за “приятно”, я бы сейчас здесь не торчала.       Игнаци не поднял головы. Стыд всё ещё сидел в нём слишком плотно, как будто любое движение только сделает хуже. — Так вообще не бывает… Чтобы омега думал об омеге… так.       Кармен посмотрела на него внимательнее. — С чего ты взял, что “не бывает”?       Он помолчал. — Так не… говорят, — выдавил он наконец.       Кармен вздохнула. Она чуть наклонилась ближе, но уже без вторжения — просто чтобы он слышал. — Милланд. Единственное плохое в этой ситуации то, что ты возжелал омегу, у которого есть альфа. Из вас двоих, честно говоря, он вероятнее всего предпочтет этого богатенького выскочку Бергмана, потому что уд у него по локоть и рамена крепкие, что можно шпагат разорвать.       Игнаци тяжело застонал и уронил себя на подушки. — Даже если я наберусь глупости или смелости, чтобы подойти к нему и сказать… он все равно не примет мои слова всерьез. — Потому что у него есть нормальная омежья жизнь? — помогла О’ди.       Игнаци не сразу ответил.       Слово “нормальная” неприятно кольнуло — не потому что было ложным, а потому что звучало слишком уверенно для того, во что он сам не верил.       Он медленно выдохнул в подушку. — Я тоже хочу нормальную омежью жизнь…       Кармен не сразу ответила. Шутка, которая была на языке, так и не вышла. Она просто села чуть ровнее и посмотрела на него так, как смотрят на человека, которого не нужно чинить. — Милланд… — тихо сказала она.       Он не поднял голову.       Кармен вздохнула и слегка толкнула его плечо — осторожно, почти лениво, но с настоящим присутствием. — Эй.       Он всё ещё прятался в подушках. — Я вот тоже иногда думаю, что должна быть… как-то понятнее устроена.       Она коротко хмыкнула. — А потом вспоминаю, что я Кармен О’Ди, и это уже провал концепции.       Игнаци чуть шевельнулся в подушках — не поднялся, но слушал.       Кармен улеглась позади него, обхватив руками и ногами. — Ладно, — пробормотала она куда-то в его спину. — Давай так.       Игнаци напрягся на секунду — привычно, автоматически. Потом выдохнул, медленно — хотя внутри все дрожало.       Кармен помолчала, потом добавила проще: — Сейчас просто лежи.       Она снова замолкла, и Игнаци сначала даже не понял, что перестал сжиматься.       Просто лежал.       Слушал дождь за окном.       И то, как рядом дышит Кармен — спокойно, без ожиданий и вопросов, которые нужно срочно “правильно” закрыть. — Ты была с Эрхардом? — спросил он, не выныривая лицом из подушек. — А вот и не угадал! Я познакомилась с городским мальчишкой. Он из фермеров. Мы были у них в конюшне и… — Не продолжай!       Кармен хихикнула и прижалась лицом к его спине. — Мы просто покатались на лошадях, такой ответ тебя устроит?       Игнаци выдохнул чуть резче, чем хотел. — Да, — пробормотал он. — Так лучше.       Кармен тихо усмехнулась у него за спиной. — Ревнивый ты, оказывается. — Нет, — сразу отозвался он, слишком быстро.       И сам это понял.       Кармен не стала давить. Только легонько ткнулась лбом ему в плечо и снова посмеялась. Совершенно по-девичьи. — Все еще не боишься, что тебя застукают? Как ты… ну, — он пробормотал это и тут же понял, что не хочет слышать ответ. — Пусть застукают хоть со всеми парнями в школе одновременно! — расхохоталась она.       Игнаци резко выдохнул носом — почти как попытку не рассмеяться и не утонуть в смущении одновременно. — Кармен… — Что? — она тут же невинно подняла голос, хотя смех всё ещё тлел в нём. — Я просто расширяю твои горизонты мышления.       Кармен чуть ослабила объятие, но не отпустила. — Ты слишком серьёзно всё это воспринимаешь, — добавила она уже мягче.       Она чуть ткнулась лбом ему в плечо — не дразня, а просто как знак, что она рядом. — Тебе надо просто… перестать пытаться всё контролировать хотя бы на ночь.       Игнаци не ответил. Но плечи под теплыми руками О’ди наконец перестали быть такими напряжёнными.             Кармен зевнула. — Бог ничего не узнает. Обещаю.       Игнаци на секунду застыл. Потом тихо выдохнул — уже не резко, а как будто из него просто вышло лишнее напряжение. — Кармен… — М? — Не говори так.       Голос был слабый, без настоящего упрёка.       Кармен чуть подтянулась ближе, устраиваясь удобнее за его спиной. — Ладно, — сказала она уже спокойнее. — Просто спи.       Дождь за окном продолжал идти, ровный и глухой, как фон, который больше не требовал внимания. — Спи, Милланд, — пробормотала она.       Кармен зевнула ещё раз и чуть ослабила хватку, или же просто уснула первой.       И на этот раз это звучало не как команда, а как разрешение ничего больше не объяснять сегодня.