Право на взлет

Утро началось спокойно и размеренно, так, как обычно начинаются утра в доме, где ещё не проснулся Ландо Норрис. Макс колдовал у плиты, переворачивая блинчики с какой-то особой, только ему известной ловкостью. Оскар, как всегда, занимался сервировкой, расставлял тарелки ровно, раскладывал приборы, проверял, чтобы салфетки лежали аккуратно. Шарль помогал им обоим, нарезал фрукты для общей тарелки и заваривал чай, уже зная, что Макс предпочитает чёрный с бергамотом, Оскар зелёный без сахара, Ландо что-нибудь фруктовое и обязательно сладкое, а сам он в последнее время пристрастился к ромашковому, который успокаивал нервы лучше любых лекарств. За эти недели Шарль выучил привычки каждого. Это произошло как-то само собой, без усилий, просто однажды он поймал себя на том, что автоматически кладёт в тележку в супермаркете любимый сыр Макса и те самые шоколадные батончики, которые Ландо всегда искал на полках и никогда не мог найти. Это было удивительно, осознавать себя частью отлаженного механизма, где каждый знает своё место и свои задачи. Не потому, что кто-то распределил обязанности, а потому, что так сложилось естественно, как складывается ручей в своём русле. В груди снова кольнуло, нож с громким стуком опустился на разделочную доску, Шарль нахмурился и незаметно для альф рядом выдохнул, отгоняя неприятное чувство в груди. — Сегодня суббота, — заметил Макс, перекладывая готовый блинчик на тарелку. — Может, съездим куда-нибудь? В парк или за город? Ландо вроде говорил на неделе, что хочет на природу. — Он говорил это, а потом говорил, что хочет в кино, а потом, что хочет просто валяться дома, — улыбнулся Оскар. — Предлагаю дождаться его пробуждения и спросить, чего он хочет именно сегодня. Вчерашние желания уже недействительны. — У Ландо срок годности желаний примерно двенадцать часов, — подтвердил Шарль, раскладывая дольки яблока веером на тарелке. — Я за эти недели понял, что планировать с ним что-то заранее гиблое дело. — Ты быстро учишься, — хмыкнул Макс. — Оскару на это потребовался год. — И ещё год на то, чтобы перестать расстраиваться, когда планы меняются, — добавил Оскар. — Теперь я просто составляю список возможных вариантов и даю ему выбрать. Так меньше разочарований. Шарль улыбнулся, представив Оскара с блокнотом, методично записывающего варианты досуга для своего хаотичного омеги. Он хотел что-то ответить, но в этот момент сверху раздался звук. Грохот. Глухой, внушительный, за которым последовал ещё один, поменьше, и затем характерный топот босых ног по полу. Ландо проснулся. — Это что-то упало, — констатировал Оскар, не отрываясь от сервировки. — Судя по звуку, что-то крупное. — Судя по звуку, это что-то крупное упало, а потом на него упало что-то ещё, — уточнил Макс. — Две вещи. Или одна вещь два раза. Или Ландо. — Ставлю на стопку книг с прикроватной тумбочки, — сказал Шарль, и альфы посмотрели на него с одобрением. Он уже научился идентифицировать звуки, производимые их омегой, и это было предметом его тайной гордости. — Скорее всего, — согласился Макс. — Он вчера притащил в спальню три журнала и альбом с фотографиями, которые мы смотрели перед сном. Я предупреждал, что они свалятся, если положить их на край. Они продолжили накрывать на стол. Макс поставил тарелку с блинчиками в центр, Оскар разлил свежевыжатый сок по стаканам, Шарль принёс мёд и варенье. Всё было почти готово, оставалось только дождаться хозяина дома, без которого завтрак не начинался, это было негласное правило, которое никто не устанавливал, но все соблюдали. Завтрак без Ландо был технически возможен, но категорически неправилен, как гонка без финишного флага. Они уже начали рассаживаться, Макс на своё место во главе стола, Оскар слева, Шарль справа, оставляя стул напротив Макса для Ландо. Оскар вспомнил про сырную нарезку, когда на лестнице раздался быстрый, стремительный топот. С таким звуком Ландо всегда спускался, когда у него было что-то на уме, идея, вопрос, жалоба или новость. Иногда всё сразу. Он влетел на кухню как маленький ураган, взъерошенный после сна, в мятой футболке, которая явно была велика ему (кажется, Оскара), и в тех самых полосатых носках с ананасами, которые Шарль в прошлый раз назвал смешными. Волосы у него торчали во все стороны, на щеке был след от подушки, а глаза горели тем самым огнём, который означал, что у него созрел план. Он остановился посреди кухни, упёр руки в бока и обвёл взглядом сначала Макса, потом Оскара. Его лицо приняло то самое выражение решимости, с которым он обычно объявлял о перестановке мебели или о том, что они прямо сейчас едут в торговый центр за носками. — Уходите, — сказал он. Тишина. Полная, абсолютная, какая редко бывает в этом доме. Макс замер с чайником в руке. Оскар так и не донёс до стола тарелку с сырной нарезкой. Шарль переводил взгляд с Ландо на альф и обратно, пытаясь понять, что происходит. Лица Макса и Оскара выражали ту особую форму ошарашенности, которая бывает у людей, привыкших к хаосу, но всё равно иногда застигнутых врасплох. — Что? — переспросил Макс. — Уходите, — повторил Ландо тем же тоном, каким, вероятно, отдавал приказы своему гоночному инженеру. — Оба. Из дома. На весь день. — Мы ещё даже не завтракали, — заметил Оскар с тем спокойствием, которое не покидало его даже в самых странных ситуациях. — Позавтракаете где-нибудь в городе. Там есть кафе. Много кафе. Вы же уже большие, справитесь. — А Шарль? — спросил Макс, и в его голосе прозвучала нотка, которую Шарль не сразу распознал. Это была не тревога и не протест, а скорее просьба о разъяснении. — А Шарль остаётся, — объявил Ландо. — У нас будет омежий день. Шарль моргнул. Омежий день. Слова прозвучали просто и буднично, но за ними стояло что-то, чего он не ожидал. Что-то важное. Что-то, о чём Ландо, оказывается, думал и, судя по тому, как он это сказал, думал уже некоторое время. Макс и Оскар переглянулись. В переглядывании не было ни обиды, ни удивления, только быстрое общение без слов, на которое они, как люди, прожившие вместе много лет, были мастерами. Потом Макс пожал плечами и поставил чайник на плиту. — Ладно, — сказал он. — Вредную еду не ешьте. Или ешьте, но потом не жалуйтесь, что живот болит. — Мы будем есть самую вредную еду, какую только сможем найти, — заявил Ландо, и его лицо озарилось той самой широкой улыбкой, которая всегда означала, что он добился своего. — И сплетничать. И смотреть дурацкие фильмы. И никто нам не помешает. — Я оставлю деньги на пиццу, — сказал Оскар, ставя наконец тарелку с сыром на стол. — На тумбочке в прихожей. Закажете, когда проголодаетесь. И пожалуйста, не надо экспериментировать с готовкой, как в прошлый раз. — В прошлый раз получилось вкусно! — запротестовал Ландо. — В прошлый раз пожарная сигнализация сработала, и нам пришлось проветривать дом два часа. — Это была случайность, и ты обещал больше об этом не напоминать. — Я не напоминаю. Я просто оставляю деньги на пиццу. Шарль смотрел на эту перепалку и чувствовал, как в груди разрастается тёплое, почти забытое чувство. Предвкушение. Ему предстояло провести целый день с Ландо, вдвоём, без альф, и от этой мысли становилось и радостно, и немного страшно. Радостно, потому что за последние недели он полюбил время, проведённое с этим хаотичным омегой, больше, чем мог выразить словами. И страшно, потому что он всё ещё не до конца верил, что заслуживает такого доверия. Макс и Оскар собрались на удивление быстро. Они привыкли к внезапным планам Ландо и научились адаптироваться к ним с той же скоростью, с какой Ландо их генерировал. Через пятнадцать минут они уже стояли в прихожей, одетые для выхода в город, и Макс давал последние наставления: — Если будете смотреть фильм, выбирайте что-нибудь без громких взрывов и крови. Если Ландо захочет построить форт из подушек, помоги ему, одному ему тяжело таскать диванные подушки в гостиную. И если он внезапно затихнет и начнёт смотреть в одну точку, это значит, что ему нужен перекус или объятия. Или и то, и другое. — Я запомню, — пообещал Шарль. Оскар, который уже стоял у двери, обернулся и добавил: — Никакого давления, Шарль. Просто будь с ним. Ему это нужно. И тебе, я думаю, тоже. Он сказал это так просто, так буднично, что Шарль не сразу осознал глубину этих слов. А когда осознал, альфы уже ушли, и дверь за ними закрылась. В доме наступила тишина, которая бывает только в отсутствие Макса и Оскара, тишина, наполненная предвкушением чего-то нового. — Ну что, — раздался голос Ландо из гостиной, — начнём? Омежий день начался с того, что Ландо объявил, что они должны немедленно переодеться в «специальную омежью одежду для ничегонеделания». Определение оказалось широким и включало в себя самую мягкую пижаму, какую только можно найти, носки с самым дурацким принтом, отсутствие каких-либо обязательств и полную свободу действий. Шарль переоделся в те самые плюшевые штаны, которые Ландо дал ему ещё в первый день, и в растянутую футболку, которую он стащил у Макса. Ландо нарядился в комбинезон с единорогами, который, по его словам, был «верхом омежьей моды», и в носки с фламинго, которые он купил вместе с носками с ананасами. Потом они переместились на кухню и устроили ревизию запасов вредной еды. Ландо, как заправский полководец, командовал операцией: — Чипсы берём! Мармелад берём! Это что, мороженое с печеньем? Шарль, тут мороженое с печеньем, ты представляешь? Макс его, наверное, прятал, но я нашёл! О, и шоколадный соус есть. И взбитые сливки. Мы должны сделать мороженое с шоколадным соусом и сливками, это обязательно. Это святое. Шарль, который за последние два года привык к тому, что еда в доме это строго регламентированный ритуал (никаких перекусов, никаких сладостей, никакой «вредной гадости», как называл это Жан), сначала чувствовал себя немного потерянным. Но Ландо, который с таким энтузиазмом вытаскивал на стол всё, что попадалось под руку, был настолько заразителен, что Шарль быстро расслабился и даже сам полез в шкаф за печеньем, которое заметил ещё неделю назад, но стеснялся попросить. — Вот видишь, — сказал Ландо, наблюдая, как Шарль открывает пачку печенья, — это и есть омежий день. Никто не говорит тебе, что это вредно, что ты поправишься, что это не тарелка для десерта. Ты просто берёшь и ешь. И никто тебя не осуждает. — А ты часто такое устраиваешь? — спросил Шарль. — Раньше, до Оскара, я часто оставался один дома и устраивал себе такие дни сам. Потому что иногда нужно просто… выдохнуть. Не быть гонщиком, не быть омегой, который кому-то что-то должен. Просто быть собой. А потом появились Макс и Оскар, и я перестал это делать, потому что с ними и так хорошо. Но теперь появился ты, и я подумал, о, можно же и с тобой тоже! Шарль слушал его и чувствовал, как внутри что-то оттаивает. Ландо говорил о таких простых вещах, о еде, о фильмах, о носках, но за ними стояло что-то гораздо большее. Принятие. Доверие. Приглашение в его мир. — Я рад, что ты это придумал, — сказал он. — Правда. Я никогда не устраивал себе такие дни. Даже в детстве. — Значит, пора навёрстывать! — заявил Ландо и сгрёб в охапку половину добытых вкусностей. — А теперь пойдём, я покажу тебе самое главное. — Что? — Гнездо, конечно. Я же обещал показать. Шарль замер. Гнездо. Ландо обещал ему показать гнездо, это было в один из вечеров, когда они сидели вдвоём на диване и Ландо вскользь упомянул, что его гнездо «нуждается в новых пледах, эти уже затаскались» и что Шарль обязан ему помочь. Тогда Шарль подумал, что это просто фигура речи. Или что это случится когда-нибудь потом, в неопределённом будущем. Но это происходило сейчас. Сегодня. Здесь. Для омег их гнёзда были священны. Это было не просто место для сна, это было убежище, центр их мира, самое интимное пространство, куда допускались только избранные. Любая критика постройки воспринималась как личное оскорбление. Любой посторонний в радиусе метра вызывал агрессию или панику. Любой неправильно лежащий элемент, не та подушка, не тот плед, и весь мир омеги рушился, а восстановить его можно было только часами кропотливой перестройки. Шарль знал это, потому что сам был омегой. У него когда-то было гнездо, не такое большое и уютное, как ему хотелось бы, но своё. Жан называл его «коллекцией тряпок» и однажды просто выбросил, пока Шарля не было дома. После этого Шарль не строил гнёзд больше никогда. — Ты уверен? — спросил он, и голос его прозвучал тише, чем он планировал. — Я не хочу… это же твоё личное. Я не хочу вторгаться. — Ты не вторгаешься, — Ландо обернулся к нему от дверей, и его лицо было серьёзным. Не холодным, не напряжённым, просто серьёзным, как бывает у человека, который говорит о чём-то важном. — Я тебя приглашаю. Это другое. Пойдём. Он взял Шарля за руку и потянул за собой вверх по лестнице. Его ладонь была тёплой и уверенной, и Шарль, поднимаясь по ступенькам следом за ним, чувствовал, как сердце колотится где-то в горле. Он не знал, чего ожидать. Он знал только, что вот-вот увидит что-то очень личное, что-то, что Ландо не показывал почти никому. В первую неделю нахождения в этом доме Шарль уже видел их спальню, когда Ландо решил переставить мебель, однако гнезда там не было. Позже он заметил, что на втором этаже, правее гостевой спальни, было две двери, одна вела в основную спальню, её Шарль и видел в первые дни, а вторая, как ему потом рассказал Ландо, вела в комнату с гнездом. И именно сейчас Шарль переступал её порог. Спальня с гнездом, которую делили Ландо, Макс и Оскар, была просторной и светлой. Большое окно выходило в сад, и солнечный свет заливал комнату, отражаясь от светлых стен и создавая ощущение воздушности. Но Шарль почти не обратил на это внимания, потому что его взгляд сразу упал в центр. Гнездо занимало значительную часть комнаты. Не просто кровать с пледами, нет, это было настоящее сооружение, построенное с любовью и тщанием. Высокие бортики из подушек разных размеров, мягкие одеяла, уложенные слоями, как слоёный пирог, пледы пастельных тонов, мятный, голубой, нежно-розовый, переплетающиеся между собой в продуманном беспорядке. Внутри гнезда угадывались вещи с запахами, футболка, которая явно принадлежала Максу, толстовка Оскара, какой-то шарф, возможно, самого Ландо. И множество мягких игрушек, небольших, пушистых, разбросанных по углам, как стражи, охраняющие покой. Гнездо было огромным. Не просто для одного омеги, для троих. Потому что в нём жили не только Ландо, но и его альфы. Макс и Оскар, судя по размеру и формам углублений в подушках, были здесь не гостями, а полноправными обитателями. Их запахи вплетались в общий аромат гнезда, альфий мускус, смешанный с омежьей сладостью, и создавали гармонию, которую невозможно было подделать. — О боже, — выдохнул Шарль. Ландо стоял рядом и смотрел на него, не на гнездо, а на Шарля, и в его глазах было что-то неожиданное. Смущение. Он смотрел исподлобья, закусив нижнюю губу, и ждал. Ждал реакции, ждал оценки, ждал слов. И Шарль вдруг понял, что Ландо волнуется. Ландо, который ставил на место журналистов одной фразой, который обгонял по внешней в дождь, который был воплощением уверенности, сейчас стоял и нервничал, как ребёнок, показывающий свой рисунок. — Ландо, — сказал Шарль, и голос у него дрогнул от искренности, — это самое прекрасное гнездо, которое я когда-либо видел. Глаза Ландо вспыхнули. Он моргнул, потом ещё раз, и его губы медленно растянулись в улыбке, не в той, широкой и громкой, с которой он обычно носился по дому, а в другой, тихой и почти застенчивой. — Правда? — переспросил он. — Чистейшая правда. Серьёзно. Я никогда не видел ничего подобного. Оно… оно как облако. Как будто ты взял облако и построил из него крепость. И запахи, я чувствую Макса и Оскара, и ты здесь, всё смешано, это так… — Шарль запнулся, подбирая слово, — гармонично. — Я долго его строил, — признался Ландо, и его голос стал мягче. — Когда мы только переехали в этот дом, я потратил неделю только на то, чтобы найти правильные подушки. Некоторые были слишком жёсткими, некоторые слишком мягкими, некоторые пахли не так. А потом я нашёл вот эти, — он указал на большие подушки, образующие бортик, — и они оказались идеальными. Макс говорит, что это похоже на подготовку болида к гонке, каждая деталь должна быть на своём месте. — Макс прав, — сказал Шарль. — Это и есть подготовка. Только не болида, а дома. — Я рад, что тебе нравится, — сказал Ландо, и в его голосе прозвучало облегчение пополам с радостью. Потом он шагнул к гнезду, забрался внутрь и обернулся к Шарлю. — Ну, чего ты стоишь? Залезай. Шарль замер. Он ослышался. Должно быть, ослышался. Потому что приглашение в гнездо, это не то же самое, что приглашение посмотреть. Это был следующий уровень, высшая степень доверия, знак, который омеги давали только тем, кого считали по-настоящему близкими. Гнездо это интимное место, куда допускались только члены стаи, только те, кому доверяли безоговорочно. И Ландо приглашал его. Просто так. Как будто это было само собой разумеющимся. — Ландо, я… — начал Шарль, но слова застряли в горле. — Давай, — Ландо нетерпеливо протянул ему руку. — Оно выдержит, оно крепкое. И Макса с Оскаром выдерживает, а они оба тяжелее тебя. Не бойся. — Я не боюсь за гнездо, — тихо сказал Шарль. — Я… ты уверен? Это ведь твоё место. Ландо посмотрел на него долгим, внимательным взглядом, тем самым, от которого у Шарля когда-то холодело внутри, а теперь становилось тепло. — Ты мой друг, — сказал он просто. — А друзей пускают в гнездо. По крайней мере, я пускаю. Давай, залезай, у нас ещё куча вредной еды и ни одного фильма не просмотрено. И Шарль, всё ещё не веря до конца, шагнул вперёд. Ландо схватил его за руку и втянул внутрь, и Шарль оказался в гнезде, в этом невероятном, мягком, пахнущем домом и семьёй убежище. Подушки приняли его, как принимают старого друга, одеяла обняли его со всех сторон, и он почувствовал, как тело, которое всегда было напряжено, даже во сне, даже в покое, наконец расслабляется полностью. — Хорошо? — спросил Ландо, и его голос был где-то рядом, у самого уха. — Очень, — выдохнул Шарль. — Очень хорошо. Они устроились внутри гнезда, разложив вокруг себя запасы вредной еды. Ландо притащил ноутбук и долго выбирал фильм, перебрал десяток вариантов, попутно рассказывая о каждом, и в итоге остановился на старой комедии, которую оба уже смотрели, но это было неважно. Главное было не в фильме. Главное было в том, что они лежали рядом, в тепле и мягкости, и мир за пределами гнезда перестал существовать. Они ели конфеты, кидая фантики на пол, просто потому что могли. Ландо поставил перед ними миску с мороженым, щедро политым шоколадным соусом и взбитыми сливками, и они ели его по очереди, зачерпывая ложками прямо из одной посудины. Шарль, который в доме Жана должен был есть десерт исключительно из хрустальной креманки, серебряной ложкой и не дай бог уронить крошку, чувствовал себя почти преступно свободным. И это было прекрасно. Фильм закончился, а они остались лежать. Гнездо убаюкивало, и разговор, который сначала был лёгким и бестолковым, начал менять тональность. Солнце за окном медленно клонилось к закату, и свет в комнате стал золотым, медовым, наполняя воздух ощущением покоя и откровенности. — Иногда я думаю, — начал Ландо, глядя в потолок, — что им надоест. Шарль повернул голову к нему. Ландо лежал на спине, подложив руки под голову, и в его лице не было привычной живости. Оно было задумчивым, немного грустным, и от этого казалось старше. — Кому? — спросил Шарль, хотя знал ответ. — Максу и Оскару, — Ландо вздохнул. — Они ведь… ну, ты их знаешь. Они терпеливые. Очень терпеливые. Они уже три года терпят то, как я ношусь, разбрасываю вещи, не могу закончить ни одного дела. Я знаю, что я раздражающий омега. Мне многие так говорили. Иногда я сам от себя устаю. Шарль хотел что-то сказать, но Ландо продолжил, тихо, словно разговаривая сам с собой: — Мне постоянно нужно подтверждение. Что они всё ещё здесь. Что они не жалеют. Что они выбирают меня. Каждый раз, когда я что-то вытворяю, забываю что-то важное, или опаздываю, или ломаю что-то, я внутри жду, что они скажут «хватит». Что они устали. Что они больше не могут. И я знаю, что иногда я их раздражаю. Они не говорят этого, но я вижу. Оскар вздыхает, когда я в пятый раз переспрашиваю одно и то же. Макс закатывает глаза, когда я не могу выбрать, что хочу на ужин. Они не злятся, но я знаю, что это утомляет. Я сам от себя утомляюсь. — Ландо… — Редко, — продолжал Ландо, не слыша его или делая вид, что не слышит, — но приходят мысли. Что когда-нибудь они сорвутся. Скажут, что они устали от хаоса, что им нужен кто-то более спокойный, более организованный, более… нормальный. Эти мысли приходят ночью, когда я не могу уснуть. И я лежу и думаю, а что, если завтра? А что, если через месяц? А что, если они уже думают об этом, просто не говорят? Он замолчал. В комнате было тихо, только слышно было, как ветер шумит за окном. Шарль смотрел на Ландо, на его профиль в золотом закатном свете, на ресницы, которые чуть подрагивали, и чувствовал, как сердце сжимается от сочувствия. Ландо, который казался ему воплощением беззаботности, носил в себе этот страх. Годами. Молча. — Но они всё ещё здесь, — сказал Шарль мягко. — Уже почти три года. И они не уходят. — Я знаю, — прошептал Ландо. — И это самое странное. Они всё ещё здесь. Они всё ещё завтракают со мной, даже когда я просыпаюсь поздно. Они всё ещё целуют меня в макушку, когда я затихаю у них под боком. Они всё ещё поднимают мои штаны с пола и не кричат на меня за это. Я не понимаю, почему. Иногда мне кажется, что я не заслуживаю такого. — Ты заслуживаешь, — твёрдо сказал Шарль. — Откуда ты знаешь? — Потому что я видел, как они на тебя смотрят, — сказал Шарль. — Они не просто терпят тебя. Они любят тебя. Это разные вещи. Терпеть это когда стискиваешь зубы и ждёшь, когда что-то закончится. А любить это когда принимаешь целиком, с хаосом и всем остальным. И они тебя любят. Я это видел. Каждый день. В мелочах. Ландо повернул голову и посмотрел на него. Его глаза были влажными, но он не плакал, пока нет. — Ты правда так думаешь? — Я знаю, — поправил его Шарль. — Оскар не просто так складывает твои вещи каждое утро. Он мог бы сказать тебе, чтобы ты сам их убирал. Но он этого не делает. Потому что он знает, что ты не нарочно. И он принимает это. А Макс готовит тебе отдельную порцию ужина каждый вечер, даже когда ты опаздываешь. Не потому что обязан. А потому что хочет. Это их способ говорить, что они тебя выбирают. Каждый день. Не словами, действиями. Ландо молчал. Он смотрел в потолок и часто моргал. Потом его губы дрогнули и Шарль не сразу понял, улыбка это или гримаса. — Я никогда об этом не говорил, — сказал Ландо. — Ну, вслух. Оскару и Максу, да, иногда. Но не кому-то ещё. Ты первый, кому я это рассказываю. — Спасибо, что рассказал, — сказал Шарль. — Я рад, что ты доверился. — Ты тоже омега, — просто сказал Ландо. — Ты понимаешь. Альфы они любят, но они не всегда понимают. А ты понимаешь. Шарль кивнул. Он понимал. Слишком хорошо понимал, что такое бояться, что ты «слишком», что тебя однажды не выдержат, что твоя природа станет причиной ухода. Он жил с этим страхом годами, и Жан использовал этот страх, чтобы контролировать его. Но глядя на Ландо, на этого хаотичного, прекрасного, неуверенного в себе омегу, который умудрялся быть одновременно стальным на трассе и хрупким дома, Шарль видел, что этот страх можно пережить. Что есть альфы, которые не используют его против тебя. Которые принимают его и всё равно выбирают быть рядом. — Кстати, о моём бывшем, — сказал Шарль мрачно. — Если бы он увидел это гнездо, он бы сказал что-нибудь ужасное. Что это «коллекция тряпок» или «детский сад». Он не понимал таких вещей. — Твой бывший, — Ландо фыркнул, и в его голосе прорезалась та самая сталь, которую Шарль слышал в интервью, — это клинический мудак, я надеюсь, что однажды он подавится своим лиможским фарфором и его настигнет ранняя импотенция, чтобы не размножался. Шарль поперхнулся от неожиданности. Ландо сказал это так буднично, так спокойно, что потребовалось несколько секунд, чтобы до него дошёл смысл. — Я не должен смеяться над этим, — сказал Шарль, но уже смеялся. — Должен! — заявил Ландо. — Смех лучшее лекарство, особенно когда речь идёт о дерьмовых бывших. Я серьёзно, Шарль. То, что он с тобой делал, это не просто плохо. Это преступно. И я рад, что ты от него ушёл. — Я не ушёл. Я сбежал. Босиком. — Значит, ты сбежал красиво, — сказал Ландо. — Убежать босиком под дождём, в этом есть драма. В этом есть стиль. Журналисты, если бы узнали, написали бы заголовок: «Шарль Леклер покидает токсичные отношения: эксклюзивные кадры побега». И ты был бы на обложке Vogue. Шарль захохотал. Он смеялся долго, запрокинув голову и утопая затылком в мягких подушках, и вместе со смехом выходило что-то тяжёлое, что сидело внутри уже очень давно. — Всегда мечтал иметь кого-то, с кем можно вот так. — сказал вдруг Ландо, когда смех стих. — Говорить о своём, не боясь. Я пытался с альфами, но это другое. Они слушают и кивают, но я вижу, что они не понимают до конца. А ты понимаешь. — Понимаю, — сказал Шарль. — Я тоже оказывается хотел чего-то такого. Просто не знал, что этого не хватает. За окном уже совсем стемнело. Они лежали в гнезде, бок о бок, и свет от ноутбука, который давно переключился в спящий режим, больше не горел. Только уличный фонарь за окном отбрасывал длинные тени на стены спальни. В доме было тихо, та особенная, наполненная тишина, которая бывает после долгого разговора по душам. — Мне кажется, — сказал Шарль тихо, — что ты один из самых сильных людей, которых я знаю. Ландо повернул голову и уставился на него с неподдельным изумлением. — Ты это мне? Тому самому, кто забывает штаны и не может довезти круассаны до дома, не раздавив их? — Тому самому, — подтвердил Шарль. — Ты прошёл через травлю в школе, через годы одиночества среди альф, через сомнения всего мира в том, что омега может быть гонщиком. Ты каждый день доказываешь, что они неправы. И при этом ты остаёшься собой, не становишься жёстким, не закрываешься, не перестаёшь доверять. Это требует больше сил, чем обогнать кого угодно на трассе. Ландо долго молчал. Потом вздохнул, не грустно, скорее облегчённо: — Никто мне такого не говорил. Даже Макс с Оскаром. Они говорят, что любят меня, но не говорят, почему. А ты сказал. — Потому что это правда, — ответил Шарль. — И они, я уверен, тоже могут сказать. Просто не знают, как сформулировать. Альфы иногда теряются в словах, когда речь идёт о чувствах. Действиями у них получается лучше. — Да уж, — хмыкнул Ландо. — Действиями у них отлично. Оскар перед уходом положил деньги на пиццу и сказал «пожалуйста, не сожгите дом». По-моему, это было признание в любви. — Определённо, — сказал Шарль, и они оба рассмеялись. Они замолчали. Тишина была уютной, как плед, и Шарль чувствовал, что этот день изменил что-то между ними. Не то чтобы они стали ближе, они и так были близки за последние недели. Но теперь в их отношениях появилось что-то новое. Что-то, что бывает между людьми, которые доверили друг другу свои страхи и не были за это осмеяны. Тревога в груди стала звенеть чуть громче. — Спасибо тебе, — сказал Шарль. — За сегодня. За гнездо. За всё. — Не за что, — отозвался Ландо. — Это был хороший день. Надо будет повторить. — Повторим. Обязательно. Ландо повернулся на бок и подпёр голову рукой, глядя на Шарля сверху вниз. В полумраке его глаза казались огромными. — Знаешь, — сказал он задумчиво, — я сначала боялся тебя. Когда Макс сказал, что ты останешься, я думал, ну всё, сейчас начнётся. Ты будешь круче меня, успешнее, спокойнее, и Макс будет сравнивать нас, и я проиграю. А потом я увидел тебя, босого, мокрого, с этими синяками на запястьях, и понял, что ты не угроза. Ты просто… такой же. — Такой же? — переспросил Шарль. — Сломленный, — сказал Ландо. — Ну, не в смысле «сломанный навсегда», а в смысле «поломанный и теперь собираемый заново». Я узнаю таких. Я сам такой. Меня тоже собирали. Макс и Оскар. По кусочкам. Долго. — И как, собрали? — Почти, — улыбнулся Ландо. — Пара деталек ещё болтается. Но в целом конструкция устойчивая. И тебя соберут. Я помогу. Шарль почувствовал, как к глазам подступают слёзы. Он не стал их сдерживать, в этом гнезде, рядом с этим омегой, можно было не притворяться сильным. — Я хочу тебе кое-что подарить, — сказал Ландо. — Точнее, не подарить. Просто дать. На время. Он потянулся куда-то в угол гнезда, порылся среди подушек и вытащил оттуда небольшой предмет. В полумраке Шарль не сразу разглядел, что это такое. Когда разглядел, дыхание у него перехватило. Это была маленькая фигурка гоночного болида, вырезанная из дерева. Грубоватая, но узнаваемая, с колёсами, с крошечным антикрылом, с выцарапанным номером на боку. Похожая на ту, которую Макс подарил ему когда-то в детстве. Похожая, но не та. — Откуда у тебя это? — прошептал Шарль. — Макс сделал, — ответил Ландо. — Когда мы только начали встречаться. Сказал, что это талисман. Что пока она у меня, всё будет хорошо. Шарль держал фигурку в ладонях и боялся дышать. — Я не могу её взять. Это твоё. Это важно. — Поэтому и даю, — сказал Ландо. — Потому что это важно. Ты отдашь, когда у тебя будет своя. Не такая. Другая. Когда ты снова начнёшь гоняться и купишь себе какой-нибудь талисман или найдёшь свой старый. Но пока у тебя нет своего, пусть будет этот. Чтобы напоминать. — О чём? — О том, что ты не один, — просто сказал Ландо. — И о том, что даже если ты сломаешься, тебя соберут. Шарль прижал фигурку к груди. Она была тёплой от рук Ландо, от всего этого дома, который стал ему убежищем. И он понял, что этот маленький деревянный болид не просто талисман. Это обещание. Что гонки вернутся. Что жизнь наладится. Что семья, не обязательно кровь, не обязательно брак, это люди, которые ждут тебя в гнезде и дают тебе свои талисманы, когда у тебя нет своих. — Я сохраню его, — сказал Шарль. — И верну, когда буду готов. — Лучше бы тебе постараться и вернуться на сетку рядом с нами побыстрее, — фыркнул Ландо, и его серьезность моментально сменилась обычным озорством. — А то Макс опять скажет, что я раздариваю его подарки. Он мне этого не простит. — Но ты же даёшь мне его талисман! — Ну так я ему не скажу, — Ландо подмигнул. — И ты не говори. Шарль рассмеялся. Он знал, что Ландо всё равно разболтает все альфам, потому что доверяет им и потому что не умеет в их присутствии фильтровать свои монологи. Слёзы всё ещё стояли в глазах, но смех был сильнее. Он держал в руках деревянный болид и чувствовал, как внутри что-то становится на место. Последний кусочек пазла. Последний штрих. Беспокойное чувство и звон усилились, Шарль понимал, что скоро это нельзя будет просто проигнорировать, но сейчас, в тепле гнезда, с ландо под боком, он дал себе ещё один вечер, чтобы не думать об этом. За окном тихо шумел дождь. В гнезде было тепло и уютно. Два омеги лежали среди подушек, и мир за стенами спальни казался далёким и неважным. А когда через час вернулись Макс и Оскар, тихо, чтобы не потревожить, они заглянули в спальню и увидели омег, спящих в гнезде, среди фантиков от конфет и пустых мисок из-под мороженого, в носках с фламинго и с ананасами, с ноутбуком, сползшим куда-то в складки одеяла. Макс стоял в дверях и смотрел на эту картину, и в его глазах было что-то очень тёплое. — Знаешь, — сказал он Оскару одними губами, — кажется, у нас теперь не одно гнездо, а два. — Не два, — так же тихо ответил Оскар, обнимая его за плечи. — Одно. Но теперь в нём на одного больше. И это было чистой правдой.