Право на взлет

Дни потекли быстрее. То, что началось как вынужденное убежище, как временная остановка на пути от катастрофы к неизвестности, постепенно превратилось в нечто гораздо большее. Зимний перерыв в гоночном сезоне означал, что Оскар, Макс и Ландо были дома практически постоянно, редкое совпадение, которое случалось лишь несколько раз в году, когда календари трёх гонщиков синхронизировались и дарили им недели совместного ничегонеделания. И Шарль, который поначалу чувствовал себя лишним в этой картине, незаметно для самого себя стал её частью. Утро теперь начиналось не с тревоги, а с тренировки. Макс, который всегда был ранней пташкой, будил всех своим фирменным стуком в дверь, три коротких удара, пауза, ещё два, и Шарль, просыпаясь под этот стук, с удивлением обнаруживал, что ему хочется вставать. В доме Жана он ненавидел утро. Там оно означало начало ещё одного дня в клетке, ещё один день притворства и подавления. Здесь утро означало тренировку в домашнем зале, где Макс включал бодрую музыку и подкалывал Шарля, если тот ленился с растяжкой, а Оскар молча делал свои упражнения с идеальной техникой, и Ландо, который никогда не мог усидеть на одном тренажёре больше пяти минут, метался между ними, комментируя всё подряд. — Шарль, ты делаешь приседания с таким лицом, будто решаешь судьбу человечества! Расслабься, это просто приседания. Оскар, смотри, у Шарля техника лучше, чем у тебя. Макс, ты опять забыл про разминку, я звоню твоему физиотерапевту! Макс в ответ запускал в него скомканным полотенцем, Оскар закатывал глаза и продолжал свои подтягивания, а Шарль ловил себя на том, что улыбается, не через силу, не из вежливости, а просто потому что ему весело. Это было странное, почти забытое чувство, веселиться просто так, без причины, без оглядки. После тренировки они вместе готовили завтрак. Это тоже стало своего рода ритуалом. Оскар брал на себя яйца, тосты, что-то полезное и сбалансированное. Макс отвечал за кофе и за то, чтобы никто не уснул в процессе. Ландо мешался под ногами, пробовал всё сырым, ронял ложки и давал непрошеные советы. А Шарль нарезал фрукты и овощи, это стало его специализацией, и он делал это с тщательностью, которую обычно приберегал для гоночных траекторий. — Ты режешь яблоки так, будто от этого зависит поул-позиция, — заметил однажды Макс, заглядывая ему через плечо. — От этого зависит завтрак, — ответил Шарль. — Это важнее. Макс рассмеялся и хлопнул его по плечу, и Шарль почувствовал, как от этого простого, дружеского жеста внутри разливается тепло. Днём они сажали его на симулятор. Не тот старый, что стоял в подвале, тот Ландо разобрал на запчасти и теперь пытался собрать заново, «улучшенную версию», а профессиональный, который Макс притащил из своей команды на время перерыва. Шарль садился за руль и гонял круги по знакомым трассам. Монца, Спа, Сильверстоун, Монако. Его руки помнили каждую кочку, каждый поворот, каждую точку торможения. — Слишком рано тормозишь в Копсе, — комментировал Макс, стоя у него за спиной. — Ты всегда так делал, кстати. В картинге тоже. Я думал, ты переучился. — Не переучился, — бормотал Шарль, входя в поворот. — Это мой стиль. — Твой стиль это опаздывать на апекс? — Мой стиль это быть быстрее тебя. Макс фыркал, но не спорил. Он знал, что Шарль не хвастается, он просто констатирует факт. Когда-то они были равными соперниками, и теперь, после двухлетнего перерыва, Шарль медленно, но верно возвращал свою скорость. Оскар, который тоже гонял на симуляторе, подходил к тренировкам иначе. Он не спорил и не подкалывал, он смотрел на телеметрию, анализировал данные, показывал Шарлю графики и тихо объяснял, где можно выиграть ещё пару десятых. — Вот здесь, — он ткнул пальцем в экран, — ты теряешь время на выходе из поворота. Попробуй чуть раньше открывать газ. Не на полную, а на треть, а потом плавно наращивай. Шарль кивал, пробовал снова, и действительно, время улучшалось. Оскар не хвалил его открыто, но по чуть заметному кивку и по тому, как он откладывал распечатку в сторону, Шарль понимал, прогресс есть. А Ландо… Ландо не анализировал телеметрию и не давал технических советов. Он просто садился рядом, когда Шарль гонял, и комментировал происходящее с таким азартом, словно смотрел реальную гонку. — Давай-давай, этот парень на Астон Мартин тебя догоняет, жми! О боже, Шарль, ты что, пропустишь его? Нет, ты не пропустишь, ты же не идиот. Да! Вот так! Красавчик! О, теперь Мерседес сзади, осторожно, он агрессивный… Шарль смеялся, слыша этот поток сознания, и это помогало ему расслабиться. Ландо превращал тренировку в игру, и напряжение, которое Шарль привык ассоциировать с гонками, напряжение от необходимости быть идеальным, от страха ошибиться, куда-то уходило. Оставалась только радость. Чистая, незамутнённая радость от скорости. Вечерами они собирались в гостиной. Иногда смотрели фильмы, иногда просто болтали, иногда играли в настольные игры, где Ландо жульничал, Макс возмущался, Оскар всех обыгрывал с невозмутимым лицом, а Шарль просто сидел среди них и чувствовал, как внутри что-то заживает. Это была жизнь. Настоящая, полная, дышащая жизнь, о которой он почти забыл за два года в золотой клетке. Здесь он не был омегой при альфе, не был бывшим гонщиком, не был проблемой, которую нужно решить. Он был просто Шарлем. Шарлем, который режет яблоки на завтрак, спорит о гоночных траекториях, смеётся над шутками Ландо и засыпает под тихий разговор Макса и Оскара в гостиной. И чем дольше это длилось, тем больше тревога внутри него начинала давать о себе знать громким и неприятным звоном. Дзынь. Он боялся. Не внешнего мира. Не Жана, который, по заверениям юристов Макса, больше не представлял угрозы, документы были восстановлены, охранный ордер находился на финальной стадии оформления, и бывший альфа, кажется, понял, что связываться с юридической командой Ферстаппена-Пиастри себе дороже. Нет, Шарль боялся другого. Того, что происходило внутри него самого. Сначала это было незаметно. Просто тепло, которое он испытывал, глядя на эту троицу. Естественная благодарность людям, которые его приютили. Дружеская привязанность. Ничего больше. Так он убеждал себя первые недели. Потом появились мысли. Мысли, которые он гнал от себя, но они возвращались, настойчивые, нежеланные, пугающие. Я не хочу уходить. Эта мысль приходила по вечерам, когда он лежал в гостевой комнате и слышал приглушённые голоса из спальни напротив. Я привык. Привык к утренним тренировкам, к совместным завтракам, к вечерним посиделкам. Привык к тому, что Макс подкалывает его, а Оскар молча кладёт ему книгу на тумбочку, зная, что он дочитал предыдущую. Привык к Ландо, к его хаосу, к его бесконечному щебету, к его внезапным объятиям и горячему шёпоту: «Ты мой друг, понял? Мой». Дзынь. Он так привык быть частью этой семьи, что знание того, что когда-нибудь ему придётся уйти, бросало его в холодный пот. Он не мог вечно мешать им жить. Они были в романтических отношениях, трое людей, которые построили свою жизнь вместе, которые делили постель, которые планировали будущее, в котором не было четвёртого. Им нужно было иногда проводить время только втроём, без присутствия Шарля, без постороннего, который вклинился в их семью и никак не мог найти в себе силы уйти. Дзынь. Он это понимал. Умом. А сердце… сердце отказывалось принимать. Дзынь.

***

В тот день всё изменилось. Он больше не мог притворятся, что не знает причину звона в голове. Это был обычный день, один из многих. Макс и Оскар уехали по каким-то делам, кажется, нужно было подписать бумаги в офисе команды, и Шарль с Ландо остались вдвоём. Ландо, полный энергии после обеда, решил, что пора немного прибраться. Это означало, что он будет носиться по дому, переставляя вещи с одного неправильного места на другое, и говорить без остановки. Шарль сидел на диване в гостиной и смотрел на него. Смотрел, как Ландо смахивает пыль с книжной полки, но тут же отвлекается на старую фотографию, которую находит между книгами, и начинает рассказывать историю этой фотографии. Как он перекладывает подушки на диване с места на место, потому что «эти должны быть слева, а эти справа, нет, наоборот, подожди, я забыл». Как он пытается сложить плед, но у него не получается, и плед в итоге оказывается у него на плечах, как плащ, и Ландо торжественно объявляет, что теперь он король уборки. — Король уборки это тот, кто убирает, а не тот, кто перетаскивает вещи туда-сюда, — заметил Шарль из своего угла. — Это тонкое искусство, Шарль, ты просто не понимаешь! Я не перетаскиваю вещи, я оптимизирую пространство. Вот эта ваза, например, — он подхватил с полки небольшую керамическую вазу, — она стояла неправильно. Ей нужно больше света. Если поставить её сюда, на подоконник, она будет лучше смотреться. И вообще, это ваза моей бабушки, она заслуживает уважения. — Твоя бабушка передала тебе вазу, чтобы ты её разбил, пока оптимизируешь пространство? — Ты начинаешь говорить как Оскар, — фыркнул Ландо, но вазу на подоконник всё же поставил, аккуратно, придерживая двумя руками. Шарль смотрел на него и чувствовал, как внутри что-то происходит. Что-то, чему он не мог подобрать название. Ландо был в своей стихии, растрёпанный, в носках с фламинго, в футболке, которая была ему велика, с пледом на плечах и с бесконечным монологом. Он переставлял вазу и рассказывал о бабушке, и его голос переливался интонациями, как ручей переливается через камни. Он был живым, настоящим, полностью собой, и от этого зрелища у Шарля вдруг перехватило дыхание. «Красивый», — подумал он. Дзынь. И эта мысль была не новой. Он и раньше замечал, что Ландо красивый, с его кудрявыми волосами, с его яркими глазами, с его улыбкой, которая появлялась внезапно и освещала всё вокруг. Но раньше это было объективное наблюдение, констатация факта. А теперь это было другое. Теперь от этой мысли внутри разливалось тепло, смешанное с болью, и Шарль понял, что смотрит на Ландо не так, как друг смотрит на друга. Дзынь. Нежность. Огромная, всепоглощающая нежность, вот что это было. Она вспыхнула в груди и растеклась по всему телу, тёплая и одновременно пугающая. Шарль смотрел на Ландо, на этого хаотичного, громкого, невозможного омегу, который умудрялся одновременно раздражать и очаровывать, и понимал, он не просто привык к нему. Он не просто ценил его дружбу. Дзынь. Он влюбился. По-настоящему. Так, как не влюблялся уже очень давно, возможно, никогда. Звон внезапно прекратился. Ландо в этот момент наконец справился с пледом, который сполз с плеч, и обернулся к Шарлю. Его лицо было раскрасневшимся от беготни, волосы торчали во все стороны, а глаза сияли. — Ну что, как тебе результат? — спросил он, обводя рукой гостиную, которая выглядела ровно так же, как до его уборки. — Потрясающе, — выдавил Шарль, и собственный голос показался ему чужим. — Ты… ты молодец. Ландо просиял. Потом, заметив что-то в лице Шарля, нахмурился: — Ты в порядке? Ты какой-то бледный. — Да, да, всё нормально, — Шарль встал с дивана, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. — Просто устал. Пойду полежу немного. — Точно всё хорошо? — Ландо подошёл ближе и заглянул ему в лицо. Его глаза, ещё секунду назад сияющие, стали тревожными. — Может, чаю? — Нет, спасибо. Правда, я просто устал. Отдохну и всё пройдёт. Шарль почти бегом поднялся в гостевую комнату, закрыл дверь и прислонился к ней спиной. Сердце колотилось так громко, что, казалось, его было слышно в коридоре. Он закрыл глаза и попытался успокоиться, но мысли неслись вскачь, перегоняя друг друга. Он влюбился в Ландо. Это было плохо. Очень плохо. Но это было ещё не всё. Потому что, стоя там, в гостиной, и глядя на Ландо, он вдруг понял, что это чувство, эта нежность, это тепло, эта тягучая, сладкая боль, оно не только к Ландо. Оно распространялось и на других. На Макса. На Оскара. Макс. Его лучший друг. Человек, который знал его с детства, который ждал его два года, который открыл дверь посреди ночи и не задал ни одного вопроса, просто обнял и сказал: «Ты пришёл». Макс, который подкалывал его за тренировками, но всегда следил, чтобы он не переутомился. Который помнил, какой чай он любит, и всегда заваривал его именно так. Который в ту ночь откровений сказал: «Ты должен был прийти сам. И ты пришел». В его голосе была такая радость, такое облегчение, что у Шарля до сих пор щемило сердце при воспоминании. Оскар. Альфа, который увидел незнакомого, испуганного омегу на своей кухне и не выгнал его, не проявил враждебности, не стал задавать неудобных вопросов. Он просто сказал: «Окей, привет, Шарль. Я Оскар», и поставил чайник. Оскар, который молча клал книги на его тумбочку, который поправлял одеяло, если видел, что Шарль уснул на диване, который анализировал его телеметрию и показывал, где можно улучшить время. Оскар, чьё молчание было не холодным, а надёжным, как скала, о которую разбиваются волны. Шарль влюбился во всех троих. Сразу. В одного, в другого, в третьего, по-разному, но одинаково сильно. Это катастрофа. Всё, что он подавлял в себе все эти недели вырвалось наружу. Он опустился на кровать и обхватил голову руками. В комнате было тихо, только часы на стене отмеряли секунды с равнодушной точностью. Шарль сидел и пытался осознать масштаб катастрофы, которая обрушилась на него этим обычным зимним днём. Это была не просто влюблённость. Это было глубже. За те недели, что он провёл в этом доме, он узнал этих троих так близко, как не знал никого за всю свою жизнь. Он знал, что Макс не любит, когда трогают его ноутбук, но никогда не злится, если это делает Ландо. Он знал, что Оскар просыпается раньше всех, даже если лёг позже всех, и что его спокойствие это не отсутствие эмоций, а умение их контролировать. Он знал, что Ландо боится грозы, но никогда не признается в этом, и что он прячет этот страх за ещё большим количеством слов и движений. Он знал их привычки, их слабости, их сильные стороны. Он знал, как они пахнут, Макс сандалом и кофе, Ландо чем-то сладким и цветочным, Оскар свежестью и деревом. Он знал, как они смеются, Макс громко и заразительно, Ландо заливисто и немного захлёбываясь, Оскар коротко и тепло. Он знал их наизусть, и от этого знания было больно, потому что оно принадлежало не ему. Оно принадлежало им троим, семье, в которой для четвёртого не было места. Он думал об этом всю ночь. Лежал в постели, глядя в потолок, и прокручивал в голове все за и против. Слёзы текли по щекам, но он не вытирал их. Зачем? Они всё равно текли снова. «За». Он любит их. Он хочет быть с ними. Он не может представить свою жизнь без их утренних тренировок, без вечерних посиделок, без голоса Ландо, доносящегося из каждого угла дома. «Против». Они не любят его в ответ. Не так. Они любят его как друга, как гостя, как временного члена семьи, которого приютили в трудную минуту. Но не как часть своего союза. Их сердца заняты друг другом, тройным союзом, в котором нет места для четвёртого. Если он признается, он всё разрушит. Станет неловко. Они будут чувствовать себя обязанными как-то реагировать, и их дружба, та самая драгоценная дружба, которую он только что обрёл заново, треснет по швам. И даже если, самое невероятное «даже если», они не отвергнут его сразу, что дальше? Он будет вечно четвёртым лишним? Человеком, который вклинился в устоявшиеся отношения и нарушил их баланс? Они заслуживают лучшего. Они заслуживают быть втроём, без помех, без его проблем, без его чувств. А ещё он сам. Что он может им дать? Сломанный, всё ещё восстанавливающийся после токсичных отношений, с демонами в голове, с карьерой, которая пока что лежит в руинах. Он не ровня им. Ландо успешный гонщик, икона для миллионов. Макс чемпион, человек, который построил семью и карьеру одновременно. Оскар восходящая звезда, спокойная и надёжная, с будущим, которое обещает быть блестящим. А он? Он беглец, который явился на порог босиком и в долгах. План действий родился под утро, когда за окном уже начали проявляться первые проблески серого зимнего рассвета. План был простым и безжалостным, как ампутация, уходить. Как можно быстрее. Пока не стало хуже. Пока он окончательно не погряз в этих троих, хотя он подозревал, что уже опоздал, что погряз окончательно и бесповоротно. Но хотя бы сделать вид. Хотя бы попытаться. Он найдёт себе отдельное жильё. Деньги у него теперь есть, Макс помог разблокировать счета и вернуть доступ к сбережениям. Он снимет квартиру где-нибудь неподалёку, не слишком близко, чтобы не маячить перед глазами, но и не слишком далеко, чтобы не исчезать полностью, как в прошлый раз. Он продолжит тренировки, продолжит восстановление формы, может быть, даже поговорит с бывшей командой, тим-принципал говорил, что дверь открыта. Он построит свою жизнь заново. Самостоятельно. Отдельно. И он сохранит дружбу с ними. На расстоянии. Без ежедневных завтраков, без вечерних посиделок, без прикосновений Ландо, без тихого присутствия Оскара, без подколов Макса. Сможет ли он? Кажется, что нет. Но по крайней мере, он не разрушит то, что у них есть. К тому моменту, когда за окном полностью рассвело, Шарль принял решение. Он спустился к завтраку медленнее обычного, оттягивая момент. Каждая ступенька давалась с трудом, словно ноги налились свинцом. Он слышал голоса снизу, Ландо что-то громко обсуждал, Макс смеялся, Оскар, судя по ритмичному стуку, нарезал хлеб. Обычное утро в этом доме. Утро, которое он собирался разрушить. Когда он вошёл в кухню, все трое уже сидели за столом. Завтрак был готов, но к нему не притрагивались, ждали его. Это было то самое негласное правило, завтрак не начинается, пока все не собрались. Шарль почувствовал, как внутри что-то болезненно сжимается. — Доброе утро! — Ландо помахал ему рукой, и его улыбка была такой яркой, что Шарлю захотелось зажмуриться. — Ты чего так долго? Мы уже хотели идти тебя спасать. Макс говорил, что ты, наверное, провалился в параллельную вселенную, а я говорил, что ты просто спишь. Оскар ставил на то, что ты читаешь книгу и забыл о времени. Кто выиграл? — Все проиграли, — тихо сказал Шарль, садясь на своё место. — Просто засиделся в телефоне. — Выглядишь не очень, — заметил Макс, прищурившись. — Точно всё в порядке? — Всё нормально. Немного не выспался. Оскар ничего не сказал, но Шарль чувствовал на себе его взгляд, спокойный, внимательный, слишком проницательный. Оскар всегда замечал больше, чем говорил. Шарль взял вилку и начал ковыряться в тарелке. Есть не хотелось. Вообще. Каша казалась безвкусной, омлет резиновым, даже чай, его любимый ромашковый чай, который Макс заваривал специально для него, отдавал горечью. Он гонял кусочки еды по тарелке, не в силах проглотить ни куска. Это напоминало ему первые дни в этом доме, тогда он тоже не мог есть, потому что боялся, что его выгонят. Теперь он боялся другого. Того, что ему придётся уйти самому. Ландо, который до этого момента увлечённо рассказывал о новом рецепте смузи, который он нашёл в интернете, замолчал. Шарль почувствовал это, внезапную тишину, которая наступила, когда Ландо перестал тараторить. Он поднял глаза. Перед его лицом возникла она. Мятая, чуть приплюснутая упаковка из крафтовой бумаги, из которой торчал край шоколадного круассана. Такая же, как в тот самый день, день, когда Ландо сделал шаг навстречу. — Вот, — сказал Ландо, и его голос прозвучал непривычно мягко, почти заботливо. — Если не хочешь эту гадость. — Он кивнул на тарелку с нетронутой кашей. — Ты почти ничего не съел. А это вкусно. Я специально сегодня купил, потому что помню, что тебе понравились в прошлый раз. Я вообще хотел оставить на обед, но, кажется, сейчас нужнее. У Шарля перехватило дыхание. Он смотрел на эту упаковку, на слегка надорванный край, где проглядывал тёмный шоколад, на пальцы Ландо, которые держали круассан, и чувствовал, как внутри всё обрывается. Ландо помнил. Ландо специально купил круассан для него. Потому что в прошлый раз Шарль сказал, что это вкусно. Потому что Ландо заметил, что Шарль не ест, и решил, что нужно что-то сделать. Дышать стало тяжелее, грудь сдавило в тисках и Шарль чувствовал, что вот-вот начнет задыхаться. Это стало последней точкой. Последней каплей. Последним подтверждением того, что он, Шарль, слишком сильно любит этих людей, чтобы всё испортить. Чтобы сидеть за их столом, принимать их подарки, пользоваться их заботой и при этом тайно мечтать о том, чего у него никогда не будет. — Я хочу съехать, — сказал он. Слова прозвучали тихо, но твёрдо. Руки под столом тряслись так, что он сцепил их в замок, чтобы никто не заметил. Но голос не дрогнул. Голос был спокойным, почти чужим, словно принадлежал кому-то другому, кому-то, кто умел принимать трудные решения и не плакать потом в подушку. Казалось, на кухне замерло время. Ландо застыл с протянутой рукой. Упаковка с круассаном зависла в воздухе между ним и Шарлем. Его лицо, только что тёплое и заботливое, стало неподвижным, ни улыбки, ни гнева, ничего. Только глаза, которые смотрели на Шарля с непониманием. Макс перестал жевать. Его вилка звякнула о тарелку, единственный звук в наступившей тишине. Он смотрел на Шарля, и в его взгляде было что-то, что Шарль не мог расшифровать. Оскар положил нож, которым нарезал хлеб. Медленно, аккуратно, как делал всё. И замер. Его лицо было спокойным, но Шарль слишком хорошо его знал теперь, чтобы не заметить, как сжались челюсти. Никто не двигался. Никто не говорил. Четыре человека за одним столом, и время остановилось для всех четверых. Шарль сидел, глядя в тарелку, и ждал. Ждал вопросов, возражений, обвинений, чего угодно. Но тишина затягивалась, и от этого становилось только хуже. Он чувствовал, как слёзы подступают к глазам, и изо всех сил сдерживал их. Он не имел права плакать. Он сам это начал. Сам принял решение. Сам выбрал одиночество, ради них. Ландо всё ещё не двигался. Шарль не мог заставить себя посмотреть на него. Потому что если бы он посмотрел, он бы вспомнил всё, первое утро, когда Ландо дал ему одежду, круассан, когда Ландо сделал первый шаг к дружбе, гнездо, в которое Ландо пустил его без колебаний, все объятия, все слова, всё тепло. И он бы не выдержал. Он бы разрыдался прямо здесь, за столом, и тогда всё стало бы ещё хуже. Поэтому он просто сидел и молчал, и ждал, что кто-то из них скажет хоть слово. Потому что тишина становилась невыносимой. Она затягивалась, становилась плотной, осязаемой, такой, что Шарлю казалось, будто она давит на плечи, мешает дышать. Он не поднимал глаз от тарелки, но чувствовал на себе три взгляда, три разных, три прожигающих. Руки под столом всё ещё тряслись, сцепленные в замок так сильно, что побелели костяшки. Он ждал. Чего угодно, только не этой гробовой тишины, в которой стук его собственного сердца звучал как барабанная дробь перед казнью. Первым заговорил Ландо. Его голос прозвучал не громко, не гневно, как-то странно, пусто: — Съехать? Это было даже не вопросом. Скорее эхом, повторением слова, которое отказывалось укладываться в голове. Ландо всё ещё держал круассан в вытянутой руке, но теперь его пальцы дрогнули, и упаковка медленно опустилась на стол. Шарль видел это краем глаза, как шоколадный круассан, купленный специально для него, оказывается на столешнице, забытый, ненужный. — Куда? — спросил Макс, и его голос звучал совсем не так, как обычно. Никаких шуток, никакой лёгкости. Только напряжённая, сдерживаемая эмоция, которую Шарль не мог определить. — Ты куда собрался съезжать, Шарль? У тебя контракт с командой ещё не подписан, квартиры у тебя нет, мы же вместе смотрели варианты, ты говорил, что пока не готов. Что изменилось? Шарль сглотнул. Он ожидал этого вопроса. Он даже подготовил ответ, разумный, логичный, правильный. Про то, что пора начинать самостоятельную жизнь. Про то, что он злоупотребляет их гостеприимством. Про то, что им нужно пространство для себя. Но когда он открыл рот, все заготовленные фразы показались ему фальшивыми, жалкими, неправильными. — Так будет лучше, — выдавил он. — Для кого? — голос Оскара был таким же спокойным, как всегда, но именно это спокойствие сейчас пугало больше всего. Как штиль перед штормом. Как тишина перед грозой. Шарль поднял глаза, впервые за весь разговор. Оскар смотрел на него в упор. Его лицо не выражало ни гнева, ни обиды, но в глазах было что-то, от чего у Шарля всё внутри перевернулось. Это была боль. Тщательно скрытая, запрятанная глубоко, но всё же заметная, для того, кто научился читать его молчание, боль. — Для всех, — прошептал Шарль. — Так будет лучше для всех. Я не могу вечно жить у вас. У вас своя жизнь, своя семья. Я вам мешаю. — Кто тебе это сказал? — резко спросил Ландо. Его голос стал выше, напряжённее, и в нём зазвенели истерические нотки. — Кто сказал тебе, что ты мешаешь? Мы? Мы такое говорили? Когда? Я не помню! Макс, ты помнишь? Оскар? Мы говорили, что он нам мешает? — Мы такого не говорили, — подтвердил Оскар тихо. — Ни разу, — добавил Макс. — Ни единого раза. Потому что это неправда. Шарль зажмурился. Ему хотелось провалиться сквозь землю, исчезнуть, раствориться в воздухе. Он знал, что они это скажут. Они были слишком добрыми, слишком заботливыми, слишком любящими, друг друга и, очевидно, его тоже, но не так, не так. Они не понимали. Они не могли понять, что всё это, их доброта, их забота, их любовь, была для него пыткой. Потому что он хотел большего. Хотел того, на что не имел права. — Я не говорил, что вы это говорили, — сказал он, не открывая глаз. — Это я сам. Я сам чувствую, что так нельзя. Что я лишний. — Ты не лишний, — произнёс Ландо, и его голос вдруг изменился. Стал тише, глубже, беззащитнее. — Ты не лишний, Шарль. Ты… ты один из нас. Шарль открыл глаза. Ландо смотрел на него, не цепко, не прохладно, не оценивающе, как в первые дни. Он смотрел на него так, как смотрят на кого-то очень важного, кому боятся причинить боль. Его руки, лежавшие на столе, сжались в кулаки, а губы дрожали, чуть-чуть, почти незаметно, но Шарль видел. — Один из вас? — повторил он, и голос его сорвался. — Ландо, я не один из вас. Вы трое, вы семья. Вы вместе. У вас романтические отношения, у вас общая постель, общее будущее. Я не часть этого. Я ваш друг, ваш гость, кто угодно, но я не… я не… Он осёкся. Слова «я не ваш омега» застряли в горле, потому что произнести их вслух означало признаться. Признаться в том, чего он хотел. Кем он хотел быть. И это было слишком. В кухне снова повисла тишина. Но теперь она была другой, не ошеломлённой, а напряжённой, как натянутая струна. Макс и Оскар переглянулись. Ландо опустил глаза и уставился на свои руки. — Шарль, — начал Макс, и его голос звучал теперь осторожно, словно он шёл по минному полю. — Ты понимаешь, что мы не считаем тебя просто гостем? — Вы очень добры ко мне, — сказал Шарль. — Я это ценю. Правда. Но я не могу оставаться здесь вечно, пользуясь вашей добротой. — Это не доброта, — вдруг сказал Ландо, поднимая глаза. Его взгляд был прямым, почти яростным. — То, что ты здесь это не доброта. Это желание. Мы хотим, чтобы ты был здесь. Разве ты не видишь? Шарль смотрел на него и чувствовал, как внутри разверзается пропасть. Ландо говорил «мы». Он говорил «мы хотим». Но что значило это «мы»? Дружеское, семейное «мы»? Или что-то другое? Он не мог спросить. Не смел. — Я не могу, — повторил он, и голос его был глухим. — Просто поверьте мне. Так надо. — Почему? — спросил Оскар. Всего одно слово. Но в этом слове было столько всего, требовательность, непонимание, настойчивость. Он не позволял Шарлю уйти от ответа. Шарль молчал. Он сидел, глядя на свои руки, и чувствовал, как стены кухни сжимаются вокруг него. Он не мог сказать правду. Не мог сказать: «Я ухожу, потому что люблю вас и не могу находиться рядом, зная, что вы никогда не будете моими». Это прозвучало бы как обвинение. Как упрёк. Как попытка вызвать жалость. Он не хотел этого. Он хотел уйти красиво, насколько это вообще возможно. Сохранить достоинство. Сохранить дружбу. — Потому что я должен начать свою жизнь, — сказал он наконец. — Самостоятельно. Я восстановил документы, у меня есть доступ к счетам, мне нужно найти жильё, начать тренироваться всерьёз, связаться с командой. Я не могу прятаться здесь вечно. — Ты не прячешься, — возразил Макс. — Ты восстанавливаешься. Это разные вещи. — Я достаточно восстановился, — солгал Шарль. — Пора двигаться дальше. Ландо издал странный звук, не то смешок, не то всхлип. Он резко отодвинул стул и встал из-за стола. Его лицо, ещё минуту назад яростное и требовательное, теперь выглядело потерянным. — Ты врёшь, — сказал он. — Ты сейчас врёшь. Я не знаю, в чём именно, но ты врёшь. Ты не хочешь уходить. Я вижу. Ты сидишь и ковыряешь еду, как тогда, в первые дни, когда боялся, что я тебя выгоню. Ты не хочешь уходить. Тогда почему? Шарль молчал. Ландо стоял напротив него , маленький, растрёпанный, в нелепых носках и с покрасневшими глазами, и ждал ответа. И от этого зрелища у Шарля внутри что-то треснуло. — Потому что я… — начал он и осёкся. — Потому что ты что? — настаивал Ландо. Шарль покачал головой. — Не важно. — Важно! — голос Ландо сорвался на крик. — Ты говоришь, что хочешь уйти, и думаешь, что мы просто скажем: «Окей, давай, собирай вещи»? Ты правда так думаешь? После всего, что было? — Ландо, — тихо сказал Оскар, и в его голосе прозвучало предостережение. Не угроза, не приказ, просто напоминание о том, что нужно держать себя в руках. Но Ландо не слушал. Он обошёл стол и встал прямо перед Шарлем, так близко, что тот чувствовал запах его шампуня, что-то цветочное и сладкое. — Ты мой друг, — сказал Ландо, и его голос дрожал. — Ты мой первый настоящий друг-омега. Ты тот, с кем я могу говорить о том, о чём не могу говорить с альфами. Ты тот, кто понимает меня без слов. И теперь ты говоришь, что хочешь уйти. Почему? Что я сделал не так? — Ты всё сделал так, — выдохнул Шарль. — В этом и проблема. Ландо замер. — Что? Шарль понял, что сказал лишнее. Слова вырвались раньше, чем он успел их остановить, и теперь они висели в воздухе между ними, опасные, откровенные, слишком честные. — В каком смысле «в этом и проблема»? — переспросил Ландо, и его голос стал тише, но интенсивнее. Шарль молчал. Он смотрел в глаза Ландо, яркие, требовательные, полные непонимания, и чувствовал, как последние крупицы самоконтроля рассыпаются в прах. — Пожалуйста, — прошептал он. — Пожалуйста, не заставляйте меня объяснять. — А мы заставляем, — сказал Макс, и Шарль вздрогнул от звука его голоса. Макс встал из-за стола и подошёл ближе, не к Шарлю, а к Ландо, встав рядом с ним. — Ты не уйдёшь отсюда, пока не объяснишь, что происходит. Ты уже исчезал однажды. Я не позволю тебе сделать это снова. Ты обещал, что не исчезнешь. — Я не исчезаю, — возразил Шарль. — Я просто съезжаю. Это другое. — Это то же самое, — тихо сказал Оскар. Он тоже поднялся и теперь стоял чуть поодаль, скрестив руки на груди. — Может быть, ты не перестанешь отвечать на звонки. Может быть, ты будешь приезжать в гости. Но ты всё равно отдаляешься. Ты всё равно уходишь. Ты всё равно исчезнешь. Мы хотим знать почему. Шарль оказался в ловушке. Трое людей, которых он любил больше всего на свете, стояли вокруг него и требовали ответа, которого он не мог дать. Он чувствовал себя загнанным зверем. Бежать было некуда и он не хотел бежать, вот в чём ужас. Он не хотел уходить. Но и не мог остаться, не так, не в такой близости, не с этими чувствами, которые разрывали его изнутри. — Я не могу быть здесь, — сказал он наконец. — Почему? — хором спросили Ландо и Макс. — Потому что я… — Шарль запнулся, закрыл глаза и выпалил: — Потому что я кажется влюбился в вас. Тишина. Такая тишина, какой Шарль не слышал никогда в жизни. Она была абсолютной, всепоглощающей, как вакуум. Даже часы на стене, казалось, перестали тикать. Даже дождь за окном замер. Он сказал это. Сказал вслух. Осознание обрушилось на него, как волна, и он открыл глаза, чтобы увидеть их лица. Ландо стоял, приоткрыв рот, и его глаза были огромными, как блюдца. Макс замер, и его рука, которую он положил на плечо Ландо, сжалась сильнее, то ли в попытке удержать, то ли в поиске опоры. Оскар не шевелился, но его спокойное лицо дало трещину, Шарль видел, как дрогнули его брови, как чуть расширились зрачки. — Влюбился, — повторил Ландо шёпотом. — В нас? — Во всех троих, — подтвердил Шарль, и теперь, когда главное было сказано, слова полились сами, неконтролируемым потоком. — Я не планировал. Я не хотел. Я понимаю, что это неправильно, что вы семья, что у вас всё хорошо втроём и я не должен был… Я пытался остановить это, но не смог. Я влюбился в Ландо, когда он впервые взял меня за руку и решил, что я теперь его друг, когда я увидел в нем, что значит быть омегой, который покоряет вершины и не стесняется этого. Я влюбился в Оскара, когда он принес мне книги, просто потому что ему показалось, что мне это нужно, когда он просто был рядом и ничего не требовал. И Макс, — Шарль сделал паузу, переводя дыхания и собираясь с мыслями. — Кажется я никогда не переставал любить тебя, ещё до Жана, до всего этого дерьма. Я просто трус, который не смог сделать первый шаг. — Шарль прерывисто выдохнул и громко всхлипнул. — Я влюбился во всех вас, и теперь я не могу находиться здесь, потому что каждую минуту, каждую секунду я хочу того, чего у меня никогда не будет. Он замолчал. Его грудь тяжело вздымалась, как после долгого бега. В глазах стояли слёзы, но он не вытирал их. Какая разница? Он уже всё разрушил. Оставалось только собрать остатки достоинства и уйти. — Вот почему, — добавил он глухо. — Вот почему я должен съехать. Не потому что вы меня выгоняете. Не потому что я вас не ценю. А потому что я ценю вас слишком сильно, чтобы оставаться рядом и притворяться, что я просто друг. Я не могу. Он замолчал. В кухне по-прежнему было тихо. А потом Ландо вдруг издал странный звук, нечто среднее между смехом и всхлипом. — Ты идиот, — сказал он. Шарль моргнул. — Что? — Ты идиот, Шарль Леклер, — повторил Ландо, и на его глазах заблестели слёзы. — Ты правда думал, что мы тебя просто терпим? Что ты для нас просто гость? — Я… — Ты хоть представляешь, сколько раз Макс говорил: «Может, пора ему сказать»? — перебил его Ландо. — Сколько раз Оскар качал головой и говорил: «Ему нужно время, не дави»? Сколько раз я лежал в гнезде и думал: «Боже, он такой красивый, когда спит на диване, я хочу, чтобы он остался навсегда»? Шарль замер. Смысл сказанного доходил до него медленно, как звук доходит до зрителя на дальних трибунах, с задержкой. — О чём ты? — прошептал он. — О том, — сказал Макс, делая шаг вперёд, — что мы тоже к тебе неравнодушны. Все трое. Шарль перевёл взгляд на него. Макс смотрел на него с той самой улыбкой, тёплой, чуть грустной, с которой он открыл дверь в ту дождливую ночь. — Ты думаешь, я ждал тебя два года просто как друга? — спросил Макс. — Да, я считаю тебя другом. Лучшим другом. Но это не значит, что я не чувствую ничего больше. Я чувствовал это ещё в картинге, когда мы делили одну воду на двоих. Чувствовал, когда ты исчез. Чувствую сейчас, когда ты сидишь за моим столом и говоришь, что хочешь уйти. Прости, но я тоже оказался трусом, который не смог когда-то сделать первый шаг. — Я не знал, — выдохнул Шарль. — Мы не говорили, — сказал Оскар. — Не хотели давить. Ты только что вышел из токсичных отношений. Ты был ранен, напуган, не доверял никому. Если бы мы сказали тебе сразу, ты бы испугался. Может быть, сбежал бы. Мы решили подождать. — Подождать? — эхом повторил Шарль. — Мы обсуждали это, — признался Ландо. — Ну, не всей толпой сразу, а по двое. Сначала я с Максом, потом Макс с Оскаром, потом я с Оскаром. Мы говорили о тебе. О том, что с тобой происходит. О том, что нам всем кажется, что ты… — он запнулся, подбирая слово, — что ты наш. Что ты должен быть с нами. — Я думал, вы просто заботитесь обо мне. Как о госте. Как о друге. — Мы заботимся о тебе как о члене семьи, — сказал Макс. — Как о ком-то, кто нам дорог. — Но вы никогда не показывали… — Мы ждали, когда ты будешь готов, — перебил его Оскар. — Ты был сломлен, Шарль. Ты не доверял альфам. Ты боялся прикосновений, боялся громких звуков, боялся собственной тени. Если бы я, или Макс, или Ландо сказали тебе о своих чувствах раньше, ты бы не поверил. Ты бы решил, что это из жалости. Что мы пытаемся тебя спасти. А мы не спасаем тебя. Мы просто любим тебя. Это другое. Шарль сидел неподвижно. В его голове рушились все построенные им за эту ночь конструкции. Он так тщательно продумал свой уход, так логично всё обосновал, так убедительно для себя объяснил, почему ему нужно исчезнуть. И всё это оказалось напрасным. Потому что они не хотели, чтобы он уходил. Потому что они тоже его любили. Потому что он был нужен им так же, как они были нужны ему. — Вы могли бы сказать раньше, — прошептал он. — А ты мог бы не планировать побег в одиночку, — парировал Макс. — Мы заметили, что ты сам не свой последние дни. Оскар сказал, что ты что-то задумал. Ландо говорил, что ты слишком тихий. — Я не тихий! — Ты тихий по сравнению с Ландо, — уточнил Оскар. Ландо фыркнул сквозь слёзы, которые всё ещё стояли в его глазах. — Ты собирался уйти и ничего не сказать, — произнёс он с упрёком. — Ты собирался оставить нас. После всего. — Я думал, что так будет лучше. — Лучше для кого? — спросил Ландо, повторяя вопрос Оскара. — Для тебя? Ты бы страдал один, в какой-нибудь съёмной квартире, и думал, что мы тебя не любим. А мы бы сидели здесь и думали, что сделали что-то не так. Это не лучше, Шарль. Это глупо. Шарль опустил голову. Он чувствовал себя полным дураком. Он прокручивал в голове все те моменты, которые он интерпретировал как обычную дружескую заботу и теперь видел их в новом свете. Как Макс помнил его любимый чай. Как Оскар выбирал книги специально для него. Как Ландо таскал его за собой по всему дому, не отпуская его запястье. Всё это было не просто заботой о госте. Это было приглашением. А он, слепой идиот, его не замечал. — И что теперь? — спросил он тихо. — А что ты хочешь? — вопросом на вопрос ответил Макс. Шарль поднял глаза. Трое людей смотрели на него, не с осуждением, не с жалостью, а с надеждой. С той самой надеждой, которую он боялся в них увидеть и в то же время отчаянно желал увидеть. — Я хочу остаться, — сказал он. — Я хочу быть с вами. Но я не знаю, как. Я никогда не был в отношениях больше чем с одним человеком. Я не знаю правил. — Здесь нет правил, — сказал Ландо. — Точнее, есть, но мы их придумываем сами. На ходу. Как получается. — Главное правило, — добавил Оскар, — это говорить. О том, что чувствуешь. О том, чего хочешь. О том, чего боишься. Если бы ты сказал нам раньше, мы бы избавили тебя от бессонной ночи и от этого ужасного завтрака. — Я боялся, — признался Шарль. — Мы знаем, — мягко сказал Макс. — Мы все чего-то боимся. Ландо боится, что он слишком хаотичный. Оскар боится, что он слишком отстранённый. Я боюсь, что я слишком давлю на других. Мы все со своими страхами. Но мы вместе. И это помогает. — Ты тоже теперь с нами, — добавил Ландо. — Если хочешь, конечно. — Хочу, — выдохнул Шарль. Это слово прозвучало так просто и так весомо одновременно, всего четыре буквы, а за ними целая жизнь. Он хотел этого больше всего на свете. И теперь, когда ему сказали, что это возможно, он не собирался отказываться. Ландо просиял. Его лицо, заплаканное и растрёпанное, озарилось той самой улыбкой, широкой, яркой, неудержимой. Он бросился вперёд и обнял Шарля, крепко, порывисто, как делал всегда, и Шарль обнял его в ответ. Через секунду к ним присоединился Макс, обхватив обоих омег своими длинными руками, а потом и Оскар, который подошёл чуть медленнее, но его объятие было таким же тёплым и надёжным, как всё, что он делал. Они стояли вчетвером посреди кухни, сжимая друг друга в объятиях, и остывший завтрак стоял на столе, и круассан Ландо так и лежал неразвёрнутым, и дождь за окном наконец-то закончился. — Значит, ты остаёшься? — спросил Ландо, уткнувшись носом в плечо Шарля. — Остаюсь, — подтвердил Шарль. — Навсегда? — Если вы не передумаете. — Не передумаем, — сказал Оскар, и в его голосе была та самая спокойная уверенность, которая всегда убеждала Шарля больше любых громких слов. — Мы долго ждали, пока ты будешь готов. Мы не отпустим тебя теперь. — Ни за что, — добавил Макс. — Ты от нас не отделаешься. Ты в ловушке, Леклер. — В ловушке, — эхом повторил Ландо. — В уютной, тёплой, полной круассанов ловушке. Шарль засмеялся. Слёзы всё ещё текли по щекам, но теперь это были другие слёзы, лёгкие, очищающие, почти радостные. Он стоял в кругу людей, которых любил, и чувствовал, как внутри что-то окончательно становится на место. Не временное, не хрупкое, прочное, настоящее, своё. — Кстати, о круассанах, — вдруг сказал Ландо, отстраняясь от Шарля и глядя на забытую упаковку на столе. — Я купил три штуки. Один для тебя, один для меня, один для альф на двоих. — Ты купил круассаны и не сказал нам — приподнял бровь Макс. — Это были секретные круассаны! Для особого случая! — Какой случай? — спросил Оскар. Ландо посмотрел на Шарля, потом на Макса, потом на Оскара, и его улыбка стала ещё шире. — Я не знаю. Но теперь, кажется, он наступил. Дзынь. Теперь звон не отдавал в голову тревожными волнами, он звучал как колокольчик, когда кто-то входит в уютный дом и оповещает о своем приходе. Наконец-то Шарль смог выдохнуть и тяжесть в груди, которая преследовала его последние недели, начала отступать.