Право на взлет

Шарль сидел в гостиной, скрестив ноги на диване, и смотрел в экран ноутбука, который одолжил ему Макс. За окном снова моросил дождь, мелкий, нудный, типичный для этого времени года, но в доме было тепло и уютно. Макс расположился в кресле напротив, что-то сосредоточенно печатая, периодически хмурясь и бормоча под нос комментарии на голландском. Оскар сидел рядом с Шарлем на диване, но на достаточном расстоянии, чтобы не вторгаться в личное пространство, и читал книгу, ту самую, про историю Ле-Мана, которую он недавно заказал для Шарля, но решил перечитать сам, чтобы было что обсудить. В доме было тихо, настолько тихо, насколько вообще может быть тихо в доме, где живёт Ландо Норрис. Сам Ландо уехал на какую-то встречу с командой и обещал вернуться к вечеру, оставив после себя привычный шлейф из разбросанных вещей, недопитого чая на журнальном столике и загадочного списка, приклеенного к холодильнику, в котором значилось: «Купить: 1) молоко 2) тот синий соус 3) что-то ещё, потом вспомню». Шарль бесцельно листал новостные сайты. Он сам не знал, что ищет. Просто скроллил страницу за страницей, не вчитываясь в заголовки, позволяя глазам скользить по строчкам, а мыслям блуждать где-то далеко. Последние несколько дней он начал понемногу тренироваться, лёгкая разминка по утрам, растяжка, немного кардио в домашнем спортзале, который Оскар оборудовал в подвале. Ничего серьёзного, но тело, истосковавшееся по движению за месяцы вынужденного бездействия, отзывалось с благодарностью. Мышцы ныли приятной, знакомой болью, и Шарль чувствовал, как медленно возвращается к жизни. Но вместе с физическим восстановлением пришло и кое-что другое. То, чего он боялся и от чего надеялся убежать, спрятавшись в рутине этого дома. Голоса. Не настоящие, а те, что звучали у него в голове. «Омегам не место в гонках». «Ты слишком эмоциональный, Шарль». «Слишком восприимчивый. Слишком мягкий. Слишком омега». Голос Жана, его интонации, его пренебрежительный тон, которым он говорил о гонках вообще и о гонках Шарля в частности. «Развлечение для мальчишек», говорил он. «Ты уже взрослый омега, пора забыть об этом». И Шарль забыл, заставил себя забыть, убедил себя, что Жан прав, что так будет лучше. А теперь, когда он пытался вернуть форму, пытался вспомнить, каково это, быть гонщиком, голос возвращался и звучал громче прежнего. «Ты правда думаешь, что у тебя получится?» «Ты омега. Твоё место дома, с альфой». «Ты недостаточно хорош. Ты никогда не был достаточно хорош». Шарль тряхнул головой, отгоняя мысли. Но они не уходили. Они сидели где-то на задворках сознания, как застарелая боль, как шрам, который казался зажившим, но вдруг начинал ныть к перемене погоды. Он не знал, как избавиться от этих демонов. Он пытался игнорировать их, пытался спорить, пытался задвигать их подальше, но они возвращались снова и снова. И вот сейчас, бесцельно листая страницы, он наткнулся на заголовок, который заставил его палец замереть на тачпаде. Очередная наглость Норриса: резкий ответ гонщика после Гран-при в Спа Шарль нахмурился. «Очередная наглость Норриса» так обычно писали те издания, которым не нравилось, что омега смеет открывать рот и высказывать своё мнение. Он видел подобные заголовки раньше, ещё когда сам был в паддоке, они были предсказуемы, как дождь в Сильверстоуне. Но что-то в этом конкретном заголовке зацепило его внимание. Может быть, имя Ландо. Может быть, слово трасса, которую Шарль любил больше всего. А может быть, то, как этот заголовок перекликался с его собственными мыслями, мыслями о том, что омегам в гонках не место. Он кликнул на статью. Текст был типичным для такого рода журналистики, смесь плохо скрытого пренебрежения и показной объективности. Автор рассуждал о том, что Ландо Норрис «в очередной раз позволил себе неподобающий тон в общении с прессой», что его «эмоциональность мешает профессиональному имиджу», что «для омеги его уровня следовало бы проявлять больше сдержанности». Шарль читал и чувствовал, как внутри поднимается глухое раздражение, он слишком хорошо знал этот язык, этот снисходительный, покровительственный тон, которым мир альф говорил с омегами, посмевшими чего-то добиться. В конце статьи был встроен видеофрагмент. Шарль нажал на него и прибавил звук. На экране появился Ландо. Он стоял где-то в паддоке, на фоне спонсорских баннеров, всё ещё в гоночном комбинезоне, расстёгнутом до пояса. Волосы у него были мокрые, то ли от пота после гонки, то ли от дождя, который, кажется, шёл в Спа в тот уик-энд. Лицо у него было сосредоточенное, серьёзное, совсем не такое, каким его привык видеть Шарль дома. Микрофоны тянулись к нему со всех сторон, и журналист, невидимый за кадром, задавал вопрос. — Ландо, некоторые люди убеждены, что омегам не место в таком виде спорта, как Формула-1. Что вы слишком эмоциональны, слишком восприимчивы, и что это мешает вам… Ландо перебил его. Он даже не дал журналисту закончить вопрос, просто поднял руку, останавливая поток слов, и сказал, чётко, громко, глядя прямо в камеру: — Некоторые люди убеждены, что Земля плоская, и что теперь? В гостиной повисла тишина. Шарль замер, глядя на застывший кадр, Ландо с поднятой рукой, с прямым взглядом, с выражением спокойной, уверенной насмешки на лице. Фраза прозвучала как пощёчина, не журналисту даже, а всем, кто когда-либо говорил, что омегам не место в гонках. Макс, услышав голос Ландо из ноутбука, оторвался от своего экрана и поднял голову. Оскар отложил книгу, заложив страницу пальцем, и посмотрел на Шарля. Оба альфы узнали фразу, узнали момент, и их лица озарились одинаковыми улыбками, тёплыми, гордыми, немного ностальгическими. — Это после Гран-при Бельгии, — сказал Макс, кивая на экран. — Полтора года назад. Он тогда финишировал четвёртым, хотя стартовал одиннадцатым. Прорыв гонки. А после финиша какой-то журналист решил, что это подходящий момент, чтобы спросить про омег в гонках. Ландо был в бешенстве. — Он не выглядит бешеным, — заметил Шарль, всё ещё глядя на застывший кадр. Ландо на экране был спокоен, как поверхность озера в безветренную погоду. — Он никогда не выглядит бешеным в такие моменты, — отозвался Оскар. — Настоящая злость у него холодная, а не горячая. Когда он кричит и разбрасывает вещи это он просто выпускает пар и через пять минут забывает. А когда он говорит вот так, спокойно и чётко… — Оскар сделал паузу, — вот тогда человеку, который его разозлил, стоит бояться. Шарль снова посмотрел на экран. На Ландо, который стоял под дождём в Спа и одной фразой поставил на место всех, кто когда-либо сомневался в его праве быть гонщиком. «Некоторые люди убеждены, что Земля плоская, и что теперь?» Это было не просто резким ответом. Это была философия. Жизненное кредо. Мир полон дураков, которые убеждены в глупостях, но это не значит, что ты должен под них подстраиваться. И тут в голове у Шарля что-то щёлкнуло. Ландо был омегой. Мега-эмоциональным, мега-восприимчивым, мега-вспыльчивым. Он был олицетворением слова «омега» как стереотипа, по крайней мере, так могло показаться на первый взгляд. Беспечный, ветреный, хаотичный. На первый взгляд глупый. Человек, который забывает надеть штаны, но при этом управляет машиной стоимостью в несколько миллионов долларов на скорости за триста километров в час. Человек, который тараторит без остановки, перескакивая с темы на тему, и при этом может за доли секунды принять решение на трассе, которое решит исход гонки. Шарль смотрел на Ландо каждый день на протяжении двух недель, смотрел на него дома, в быту, в его естественной среде обитания. Он видел хаос, видел суету, видел разбросанные вещи и забытые списки покупок. И он, как и многие, кто видел только эту сторону Ландо, невольно составил определённое мнение. Не плохое, просто… ограниченное. Он видел омегу, которого любят и балуют два альфы. Видел ребёнка в теле взрослого человека, вихрастого и шумного, которому всё сходит с рук. Но то, что он увидел сейчас на экране, было другим. Совершенно другим. И Шарль вдруг осознал, он ни разу не видел Ландо на трассе. Ни разу. После ухода из гонок он сознательно избегал всего, что было связано с Формулой-1, не смотрел трансляции, не читал новости, не следил за результатами. Это было слишком больно. Он знал, что Ландо гоняется, знал, что он успешен, но не представлял конкретно, что это значит. Не представлял, какой Ландо гонщик. Ему стало жутко интересно. Он закрыл статью и открыл поиск. Набрал «Lando Norris best overtakes» и нажал Enter. Результаты посыпались один за другим. Шарль кликнул на первую же нарезку и пропал. На экране был не тот Ландо, которого он знал. Не жизнерадостный омега с характером ребёнка, не хаос в полосатых носках, не ураган, забывающий штаны на полу. На экране был танк. Боец. Его обгоны были на грани фола, он бросал машину в просветы, которые казались невозможными, он тормозил позже всех, он выжимал из болида то, чего, казалось, выжать нельзя. Его борьба была чистой, но бескомпромиссной, он не уступал ни сантиметра трассы, он защищал позицию так, словно от этого зависела его жизнь, он атаковал так, словно не знал слова «невозможно». Шарль пересматривал видео одно за другим. Подиумы, Ландо, стоящий на третьей ступеньке и сияющий так, словно выиграл чемпионат мира. Победы, Ландо с кубком в руках, мокрый от шампанского, смеющийся и плачущий одновременно. Вылет в гравий, Ландо, выбирающийся из машины, пинающий колесо от бессильной злости. Финиш в очках после жестокой битвы, Ландо, пересекающий черту и орущий в радио так, что динамики трещат. Слёзы, злость и счастье, всё смешалось в этих кадрах, и во всём этом Ландо был не стереотипным омегой, а гонщиком. Просто гонщиком. Шарль переключился на интервью. Не короткие фрагменты после гонок, а полноценные записи пресс-конференций, где Ландо, иногда один, иногда с другими пилотами, отвечал на вопросы. То, что Шарль увидел, заставило его забыть дышать. — Ландо, как вы справляетесь с давлением? Многие считают, что омеги менее устойчивы к стрессу… — Многие считают, что я должен быть дома с детьми, а не на трассе. Но я здесь, и я быстрее их всех. Может, дело не во мне? — Мистер Норрис, не кажется ли вам, что ваша эмоциональность вредит команде? — Моя эмоциональность принесла команде два подиума в этом сезоне. Вы думаете это вред? — Вам не кажется, что ваше поведение не соответствует образу, который должен транслировать спортсмен-омега? — Я не спортсмен-омега. Я спортсмен. И мой образ это быть быстрым. Всё остальное придумали вы. Шарль смотрел на Ландо, который не стеснялся своей природы, а гордился ею. Который жёстко и чётко ставил журналистов на место, когда они пытались загнать его в рамки стереотипов. Который отвечал на провокационные вопросы не смущением и не агрессией, а спокойной, уверенной насмешкой, и журналисты замолкали, потому что крыть было нечем. И при всём при этом Ландо оставался Ландо. Он не пытался казаться более альфским, чем был. Он не пытался подстроиться под ожидания. Он был собой, громким, эмоциональным, спонтанным, и в то же время на трассе он был безжалостен. И эти две стороны не противоречили друг другу. Они были частями одного целого. Шарль открыл ещё одну статью. Потом ещё одну. Потом наткнулся на пост в социальной сети, фан-аккаунт, посвящённый Ландо. Там были тысячи, десятки тысяч комментариев. Омеги-спортсмены писали, что Ландо вдохновил их не бросать карьеру. Молодые омеги-картингисты говорили, что хотят быть как он. Его называли иконой, голосом поколения. Его обожали. Конечно, были и другие комментарии. В мире обиженных и недалёких альф такой омега вызывал резонанс, Шарль видел грязные, унизительные слова, угрозы, насмешки. Но они меркли по сравнению с тем, что Ландо привнёс в спорт. Они были как пена на поверхности океана, шумные, но неглубокие, неспособные перекрыть мощь воды в глубине. Шарль смотрел на всё это и чувствовал, как внутри него что-то перестраивается. Как пазл, который он пытался собрать вслепую, вдруг начал складываться в осмысленную картину. Он думал о Ландо первые дни, думал, как же Ландо повезло, что два альфы приняли его и заботятся как о ребёнке. Он смотрел на Макса и Оскара, которые терпеливо собирали его вещи, готовили ему завтраки, позволяли ему быть хаосом, и думал: «Они его балуют. Они его защищают. Как родители ребёнка». Теперь он смотрел на это иначе. Теперь он смотрел на Макса и Оскара и думал, какие же они счастливчики. Какое невероятное сокровище досталось им, этот омега, который прошёл через ад неприятия и стал не сломленным, а закалённым. Который сохранил свою хрупкость и превратил её в оружие. Который был мягким дома и стальным на трассе. Который одной фразой заставлял замолчать целую пресс-конференцию и при этом краснел, когда Оскар целовал его в лоб. Шарль закрыл ноутбук и откинулся на спинку дивана. В голове всё ещё звучали обрывки фраз из интервью, мелькали кадры обгонов, и всё это сливалось в одно ошеломляющее осознание. Ландо не нуждался в защите. Ландо не был ребёнком, которого нужно опекать. Ландо был силой природы, которая сама выбирала, когда ей быть ураганом, а когда тихой гаванью. Макс и Оскар это уже знали. Конечно, они знали. Они были рядом с ним, они видели его на трассе, они прошли с ним через все взлёты и падения. И сейчас они сидели рядом с Шарлем, Макс в своём кресле, Оскар на диване, и видели, как что-то в нём перестраивается и перенастраивается. Видели, как меняется его лицо, когда он смотрит на Ландо, их Ландо, и замечает в нём то, чего не замечал раньше. Макс отставил ноутбук в сторону. Оскар закрыл книгу, на этот раз без закладки, и положил её на журнальный столик. Они переглянулись, коротко, понимающе, и снова посмотрели на Шарля. — Ты в порядке? — спросил Макс. Шарль моргнул, возвращаясь в реальность. Он не знал, как выразить словами то, что чувствовал. Это было слишком большое, слишком сложное чувство, для которого у него не было названия. — Я… — он запнулся. — Я просто никогда не видел его таким. — Каким? — спросил Оскар. — Настоящим, — сказал Шарль. — На трассе. В интервью. Я видел его только здесь, дома, и я думал… — он осёкся, но потом закончил, — я думал, что он такой же, как я. Ну, или каким я стал. Сломленный. Нуждающийся в защите. — Ландо не сломленный, — сказал Макс, и в его голосе прозвучала гордость. — Он никогда не был сломленным. Его пытались сломать, много раз, много кто. Но он не ломается. Он гнётся и выпрямляется обратно. Это его суперсила. — Знаешь, — добавил Оскар задумчиво, — когда мы только начали встречаться, я тоже думал, что его нужно защищать. От журналистов, от хейтеров, от всего мира. А потом я увидел его на трассе и понял, что это смешно. Он не нуждается в защите. Он нуждается в поддержке. Это другое. — Он увидел в тебе что то знакомое, — вдруг сказал Макс. — Что-то, через что сам прошёл. И он не пытается тебя защитить, как беспомощного. Он пытается тебе помочь. Как равный равному. Шарль сидел и молча смотрел на закрытый ноутбук. Слова Макса и Оскара доходили до него медленно, как круги по воде, и каждый круг расширял его понимание того, что произошло за эти две недели. Ландо не жалел его. Ландо не считал его слабым. Ландо видел в нём гонщика, который просто забыл, кто он такой. И всё, что он делал, одежда, еда, внезапные объятия, походы по магазинам, всё это было не заботой о хрупком создании. Это было приглашением. Приглашением вернуться в мир, где омега может быть гонщиком, не оправдываясь и не извиняясь. — Тот голос, который ты слышишь, — вдруг сказал Оскар, и Шарль вздрогнул, потому что до этого момента он не говорил вслух о демонах в голове. — Тот, что говорит тебе, что омегам не место в гонках. Это не твой голос, Шарль. Это голос людей, которые боятся. Боятся, что такие, как ты и Ландо, докажут, что они неправы. И они будут говорить это всегда. Неважно, сколько подиумов ты возьмёшь, сколько гонок выиграешь. Всегда найдётся кто-то, кто скажет «омегам не место в гонках». Но это не делает их правыми. — Некоторые люди убеждены, что Земля плоская, — процитировал Макс, и его губы растянулись в улыбке. — И что теперь? Шарль посмотрел на него. Потом на Оскара. Они смотрели на него, два альфы, два гонщика, два человека, которые выбрали омегу не потому, что он был слабым и нуждался в защите, а потому, что он был самым сильным человеком, которого они знали. И Шарль вдруг подумал, что когда-то он тоже таким был. Не сломленным. Не сломанным. А гонщиком, который выходил на трассу с мыслью «я здесь, чтобы выиграть», а не «я здесь, чтобы доказать, что достоин». Когда-то. Это «когда-то» казалось сейчас очень далёким, почти недостижимым. Но оно было. Оно существовало. И если Ландо смог сохранить в себе этот огонь, пройдя через всё, через что он прошёл, может быть, и Шарль сможет снова его разжечь. Не сразу. Не за один день. Но когда-нибудь. — Я хочу вернуться, — сказал он вдруг, и собственный голос прозвучал для него неожиданно. — Я хочу снова сесть за руль. Не на симуляторе. По-настоящему. Макс и Оскар переглянулись. Не удивлённо, не встревоженно, скорее удовлетворённо, как люди, которые ждали этих слов и дождались. — Значит, вернёшься, — просто сказал Макс. — Не завтра, — добавил Оскар. — Но скоро. Ты в хорошей физической форме, тебе нужно просто набрать гоночную практику. Мы можем помочь с этим. У нас есть связи, есть возможности. — И у тебя есть мы, — подытожил Макс. — Все трое. Шарль ничего не ответил. «Некоторые люди убеждены, что Земля плоская, и что теперь?». И Шарль вдруг понял, что это послание адресовано не только журналистам, не только хейтерам. Оно адресовано и ему тоже. И тем голосам в его голове. И всему тому, что мешало ему верить в себя. На крыльце вдруг донёсся шум, быстрые шаги, голос, который что-то напевал себе под нос. Ландо вернулся раньше, чем обещал. Шарль услышал, как он вваливается в прихожую, как что-то падает, как хлопает дверца шкафа, как разлетаются по полу ботинки. Обычный ураган. Обычный хаос. — Я дома! — раздался крик из прихожей, и в этом крике не было ни стали, ни жёсткости. Только радость. Только дом. Шарль встал с дивана. Через минуту Ландо ворвался в гостиную, взъерошенный, раскрасневшийся, с мокрыми от дождя волосами и с очередным пакетом, в котором, судя по форме, лежало что-то совершенно бесполезное. — Шарль! — воскликнул он, увидев его. — Ты не представляешь, я нашёл эти носки! Ну, те, с ананасами! Они были в том магазине, о котором я говорил, и я купил две пары, одну тебе, одну себе, на всякий случай, и там были с фламинго, я не удержался. Ещё я купил печенье, потому что ты в прошлый раз сказал, что тебе понравилось, но я не помню, какие именно ты любишь, поэтому взял три разных вида… Шарль посмотрел на Ландо, на этого хаотичного, громкого, невыносимого и прекрасного омегу, который одной фразой мог уложить на лопатки десяток журналистов, а потом стеснялся попросить добавки за ужином. Который был бойцом на трассе и ребёнком дома. Который был сломан миром и не сломлен им. — Спасибо, — сказал Шарль, и это слово означало гораздо больше, чем благодарность за носки. Ландо замер на полуслове. Он посмотрел на Шарля, долго, внимательно, тем самым цепким взглядом, который так пугал Шарля в первые дни, а теперь казался почти родным. Потом ухмыльнулся, широко, открыто, с ямочками на щеках, и бросил ему в руки пакет с носками. — Не за что, — сказал он. — А теперь пойдём есть печенье, пока Оскар не спрятал их в шкаф и не начал читать лекцию о здоровом питании. И он унёсся на кухню, оставив после себя привычный шлейф из шума, смеха и ощущения, что всё будет хорошо. Что всё уже хорошо. Что демоны в голове это просто голоса, а голоса можно перекричать. Особенно если рядом есть кто-то, кто уже научился это делать. Тревога тем временем не отступала, она поселилась в груди перманентным жжением, и Шарль на самом деле знал её причину, но он чувствовал себя слишком спокойно, чтобы задуматься об этом и дать жжению разрастись.