Изъян в клинке

Миссия была выполнена грязно. Нет, демон был уничтожен чисто — одним ударом, отделившим голову от туловища ещё до того, как монстр успел осознать своё поражение. Грязь была буквальной. Демон обитал в заболоченной низине, и теперь форма Юкико, её волосы и даже ножны меча были покрыты слоем липкой, вонючей жижи. Юкико Цукикагэ шла по ночному лесу, механически переставляя ноги. Она перевела своё дыхание в режим восстановления. Вдох на четыре счета. Задержка. Выдох на восемь. Это позволяло экономить кислород и подавлять дрожь в руках, вызванную падением уровня сахара и гемоглобина. Она была не человеком. В этот момент она ощущала себя механизмом, у которого заканчивается топливо. Её единственной целью было добраться до Поместья Тени, смыть с себя эту грязь, принять лекарство и отключиться на три часа, чтобы завтра снова быть функциональной. «Ты отвратительна», — прокомментировал Кагецуки, летящий высоко над верхушками деревьев, где воздух был свежее. — «От тебя несет тиной и смертью. Я к тебе не прикоснусь, пока ты не прокипятишь себя в ванной». «Молчи», — коротко бросила Юкико. Ей было жаль тратить воздух на разговоры. Она шла на автопилоте. За годы одиночества и тренировок она выработала идеальную внутреннюю карту. Её ноги знали каждый камень, каждый корень на пути к её дому. Она могла дойти туда с закрытыми глазами, в бреду, во сне. Развилка у старого святилища. Поворот направо. Через бамбуковую рощу. Вверх по холму. Она погрузилась в свои мысли. Точнее, в их отсутствие. Это было состояние «Му» — пустоты, которому учила её наставница, и которое Юкико довела до совершенства (или до абсурда). Она не думала о прошлом, не мечтала о будущем. Она просто фиксировала реальность: холодно, сыро, боль в боку, пульс 55. Она прошла поворот. Ноги продолжали идти. Туман сгущался, обволакивая деревья молочной пеленой. Юкико продолжала движение, полностью доверившись инстинктам. Внезапно что-то заставило её остановиться. Сбой. Она почувствовала диссонанс. Её дом, Поместье Тени, всегда встречал её запахом сырого бамбука, стоячей воды в пруду и холодной древесины. Но сейчас, сделав вдох, она почувствовала другое. Запах спирта. Запах сушеных трав. И тонкий, сладковатый, тошнотворно-знакомый аромат цветов, который въелся в её подкорку за последний год. Глициния. Юкико открыла глаза, которые до этого были полуприкрыты. Она стояла не у своих черных ворот. Она стояла на краю холма, с которого открывался вид на другую часть города. Внизу, в долине, окруженное садами, лежало Поместье Бабочки. Юкико замерла. Её рука рефлекторно легла на рукоять меча, словно она встретила врага. «Что за черт...» — прошипела она. «Ого!» — каркнул Кагецуки, спикировав на ветку рядом. — «У тебя компас сломался, навигатор? Твой дом в трех километрах на запад. Зачем мы приперлись к "Дому Ядов"?» Юкико не ответила. Она смотрела на освещенные окна поместья внизу. Холодный пот проступил у неё на спине, смешиваясь с грязью. Это был не просто случайный поворот не туда. Она прошла лишние километры. Её тело, её подсознание, предало её. Пока разум был отключен, ноги привели её сюда. К Ней. Юкико почувствовала волну отвращения к самой себе. Это была слабость. Не физическая, которую можно исправить таблетками. Это была слабость духа. Дефект. Изъян. Она, Столп Тени, хладнокровная убийца, превратилась в безвольное животное, которое тянется к теплу, даже зная, что это тепло — огонь. «Уходи», — скомандовал её разум. — «Разворачивайся. Сейчас же». Но она не ушла. Вместо этого она сделала то, что делала всегда, когда сталкивалась с непонятной угрозой. Она решила наблюдать. Юкико скользнула в тень. Она перемахнула через каменную ограду поместья, бесшумная, как призрак, и приземлилась в густой кроне старой вишни, растущей во внутреннем дворе. Отсюда она видела всё. Поместье Бабочки жило своей ночной жизнью. Где-то хлопнула дверь, пробежала девочка-помощница с тазиком бинтов. Но взгляд Юкико, словно примагниченный, нашел одно конкретное окно. Кабинет главного врача. Окно было открыто. Сквозь бумажные перегородки лился мягкий желтый свет. Там, за столом, сидела Шинобу Кочо. Юкико сжала кору дерева так, что щепки вонзились в кожу. Шинобу не спала. Она работала. Перед ней лежали стопки отчетов. В этот момент на лице Столпа Насекомого не было её привычной улыбки-маски. Её лицо было пугающе спокойным, почти безжизненным. Жесткие складки у губ, нахмуренные брови. Она что-то писала, резко, отрывисто. Потом остановилась, потерла виски тонкими пальцами и тяжело вздохнула. Этот вздох, казалось, долетел до Юкико через весь сад. Юкико смотрела на неё и чувствовала, как внутри поднимается паника. Она не хотела быть здесь. Она не хотела видеть Шинобу такой. Когда Шинобу улыбалась и язвила, с ней было легко бороться. Можно было отвечать холодом на холод, сарказмом на сарказм. Но эта уставшая, живая, настоящая девушка за окном вызывала в Юкико чувство, которое было страшнее любого демона. Сочувствие. И желание быть рядом. «Это дефект», — подумала Юкико, глядя на профиль Шинобу. — «Я сломана. Мой клан умер, потому что они верили в свет. А я умру, потому что хочу коснуться этого света». Она вспомнила, как год назад Шинобу коснулась её шеи, проверяя пульс. Ледяные пальцы. Но от этого воспоминания кожу жгло до сих пор. Это неправильно. Истребитель не должен чувствовать этого. Истребитель — это клинок. Клинок не скучает по ножнам. Клинок не ищет тепла. «Что ты делаешь, Юкико?» — спросила она себя беззвучно. — «Зачем ты пришла? Чтобы что? Постучать в окно? Сказать: "Привет, я просто проходила мимо, за три километра от дома"?» В этот момент Шинобу в кабинете подняла голову. Она посмотрела в открытое окно, в темноту сада. Прямо туда, где пряталась Юкико. Конечно, она не могла видеть Тень. Юкико скрывала своё присутствие идеально. Но интуиция Шинобу... её звериное чутье на опасность и присутствие... Шинобу прищурилась. Её рука медленно потянулась к воротнику хаори, словно ей стало зябко. Юкико перестала дышать. Сердце, которое и так билось редко, замерло. «Если она выйдет... если она заметит меня... я пропала. Она поймет. Она увидит этот изъян во мне. И она либо посмеется, либо, что хуже, использует это». Шинобу не вышла. Она посидела неподвижно ещё секунду, глядя в темноту, а потом резко встала и с шумом захлопнула окно. Щелкнул замок. Занавеска дернулась, скрывая её силуэт. Связь прервалась. Юкико выдохнула. Воздух со свистом вышел из её легких. Её трясло. Это была не дрожь от холода или анемии. Это была дрожь от осознания собственной уязвимости. Она стояла под окном женщины, которую боялась больше всего на свете. И привели её сюда собственные ноги. «Идиотка», — прошипела Юкико. — «Жалкая, сломанная идиотка». Она развернулась и спрыгнула со стены. Обратный путь превратился в марш-бросок. Юкико бежала. Она бежала не домой, она бежала от себя. Грязь хлюпала под ногами, ветки хлестали по лицу, но она не замечала этого. В её голове билась одна мысль: это нужно вырезать. Это чувство к Шинобу — это опухоль. Это гангрена. Оно делает её слабой. Оно заставляет её ошибаться в навигации. А завтра оно заставит её ошибиться в бою. Она замешкается. Она подумает о фиолетовых глазах вместо того, чтобы следить за атакой демона. И умрет. Или, что еще хуже, подставит под удар других. «Эй! Полегче!» — орал Кагецуки, едва поспевая за ней. — «Куда ты несешься? Ты же устала! У тебя сейчас сердце остановится!» Юкико не слушала. Она ворвалась в своё поместье как ураган. Скинула грязную форму прямо в коридоре. В купальне она не стала нагревать воду. Она набрала ледяную воду из бочки и опрокинула на себя ведро. Ледяной шок выбил дыхание. Тело судорогой сжалось. Отлично. Физическая боль заглушила душевную панику. Она села на пол, мокрая, дрожащая, обхватив колени руками. Вода стекала с волос, капая на татами. Она посмотрела на свои руки. Они были чистыми, но ей казалось, что под кожей течет не кровь, а какая-то гниль. Гниль привязанности. «Я выжгу это», — прошептала она в темноту. — «Я уничтожу это чувство. Я стану идеальной тенью. Без желаний. Без памяти. Без слабостей». На столике стояла баночка с лекарствами, которую неделю назад принес Кагецуки. Горькие таблетки. Юкико схватила банку. Открыла. Достала две пилюли. В этот момент ей захотелось раздавить их. Выбросить. Перестать принимать что-либо от Шинобу. Но она не могла. Без этих таблеток она умрет. Она была зависима от Шинобу физически. И это бесило её до белого каления. Она закинула таблетки в рот и разгрызла их. Горечь взорвалась на языке, омерзительная, резкая. Юкико даже не поморщилась. «Это напоминание», — сказала она себе жестко. — «Этот вкус — напоминание о том, кто она такая. Она — яд. Она — Столп Насекомого. Она не человек, она функция мести. И я тоже». Кагецуки влетел в комнату и сел на свою жердочку, отряхиваясь от дождя. «Ты странная сегодня», — заметил он осторожно. — «Мы сделали крюк в три километра. Ты стояла под окном как маньяк. А теперь сидишь мокрая и жрешь горечь. У тебя лихорадка?» «У меня помутнение рассудка», — ответила Юкико. — «Но это пройдет. Я справлюсь». «Ага», — скептически каркнул ворон. — «Рассказывай. Ты смотрела на это окно так, будто там жареная куропатка лежит». Юкико подняла на него ледяной взгляд. «Ещё одно слово, Кагецуки, и ты будешь ночевать на улице». Ворон притих, спрятав голову под крыло. «Молчу, молчу. Психованная». Юкико легла на футон. Она закрыла глаза и начала выстраивать в голове стену. Кирпич за кирпичом. Черный камень, ледяной раствор. Она замурует этот "сбой". Она больше никогда не пойдет к Поместью Бабочки без приказа. Она будет избегать Шинобу ещё тщательнее. Она докажет себе, что она контролирует свою жизнь. Но где-то на краю сознания, там, где стена ещё не была достроена, мелькнул образ уставшего лица в окне. И предательское сердце пропустило удар, напоминая, что стены, построенные из страха, самые хрупкие. «Завтра», — прошептала Юкико как заклинание. — «Завтра я буду ничего не чувствовать». Она провалилась в беспокойный сон, где тени имели форму бабочек, а лекарство на вкус было как поцелуй, которого она боялась больше смерти.