Изъян в клинке

Утро в Поместье Тени всегда начиналось одинаково — с тишины и привкуса горечи. Девятнадцатилетняя Юкико Цукикагэ открыла глаза ровно в пять утра. В комнате царил полумрак. Плотные бумажные сёдзи не пропускали ранний свет, сохраняя внутри спасительную темноту. Воздух был прохладным и пах старым деревом и сушеными травами. Юкико не потянулась, как делают обычные люди после сна. Она просто замерла, прислушиваясь к своему телу. Это была ежедневная инвентаризация. Голова? Легкая, но терпимая тяжесть. Пальцы рук и ног? Ледяные, почти ничего не чувствуют. Сердце? Бьется ровно, но чуть медленнее нормы. Экономный режим. Она села на футоне. Мир перед глазами на долю секунды качнулся, рассыпавшись на черные точки, но она привычно переждала этот момент. Её низкий гемоглобин был незваным гостем, который поселился в её теле навсегда и требовал постоянного внимания. Юкико протянула руку к низкому столику у изголовья. Там, выстроенные в ряд, стояли стеклянные баночки. Она взяла одну. Открыла крышку. Звук перекатывающихся таблеток в стекле прозвучал в тишине комнаты неестественно громко. Две темно-красные пилюли упали на её бледную ладонь. Они были маленькими, гладкими и похожими на застывшие капли крови. Юкико положила их в рот и запила водой из глиняного кувшина. Оболочка растворилась мгновенно, и язык обожгло резкой, химической горечью. Юкико не поморщилась. За год она привыкла к этому вкусу. Это был вкус дистанции. Вкус наказания. Вкус заботы, которая носит маску мести. Шинобу Кочо держала слово. Лекарства работали безупречно, поддерживая жизнь в теле Столпа Тени, но их вкус был ежедневным напоминанием: «Ты убежала, но я всё ещё здесь. И я всё ещё злюсь». «Кар! Опять жрешь свою гадость?» — раздался скрипучий голос сверху. Юкико подняла голову. На специальной жердочке под потолком, укутавшись в шелковую ткань, сидел Кагецуки. «Доброе утро», — тихо ответила Юкико. «Доброе?» — ворон спрыгнул на татами и смешно потянулся, расправляя иссиня-черные крылья. — «На улице туман, сырость и скука. Что в этом доброго? И вообще, где мой завтрак? Я, между прочим, всю ночь охранял твой сон от призраков!» «Призраков не существует, Кагецуки». «Это ты так думаешь, потому что я их всех распугал своим грозным видом!» Юкико едва заметно улыбнулась. Она встала, накинула легкое хаори и подошла к лакированной шкатулке в углу комнаты. Там хранилось зерно. Но не обычное, которое клюют уличные птицы. Это была отборная смесь: золотистый рис, просо высшего сорта, сушеные ягоды годжи и кусочки вяленого мяса фазана. Юкико заказывала этот корм из столицы, тратя на него неприличную часть своего жалования Столпа. Она насыпала зерно в красивую керамическую миску. «Ешь, защитник». Кагецуки подошел к миске с видом великого критика. Он клюнул пару раз, потом посмотрел на хозяйку. «Мясо жестковато. Но сойдет. Ты сегодня бледнее обычного. Опять не спала?» «Я спала», — соврала Юкико, расчесывая свои длинные пепельные волосы перед зеркалом. Она лгала. Сон был для неё роскошью. Её мозг, постоянно испытывающий легкое кислородное голодание, редко погружался в глубокую фазу сна. Она дремала, как кошка, готовая в любой момент вскочить и схватить меч.

***

Жизнь Столпа — это не только битвы. Это бесконечная дорога. Юкико вышла из поместья через час. На ней была стандартная форма с золотыми пуговицами и её черное хаори. Меч покоился на бедре, холодный и спокойный. Мир за воротами поместья жил своей жизнью. Крестьяне шли на поля, торговцы открывали лавки. Юкико шла сквозь толпу, но никто её не замечал. Это было частью её «изъяна» и её дара. Люди инстинктивно отводили от неё взгляд. Её аура была настолько холодной и «несуществующей», что мозг обычного человека предпочитал игнорировать её присутствие, как игнорирует тень от дерева. Юкико это устраивало. Она была наблюдателем. Она смотрела на мир с циничным спокойствием существа, которое знает изнанку реальности. Люди смеялись, ругались, любили, строили планы. Они жили в иллюзии безопасности. «Они как дети, играющие на тонком льду», — думала Юкико, проходя мимо группы школьниц, весело щебечущих о сладостях. — «Моя работа — не мешать им играть. Моя работа — убивать тех, кто хочет разбить лед снизу». Она не испытывала к людям той горячей, всепоглощающей любви, как Ренгоку Кёджуро. Она не испытывала жалости, как Гёмей Химеджима. Она испытывала чувство долга. Холодного, тяжелого, как камень, долга. Они — свет. Она — тень, которая подчеркивает этот свет. «Задание!» — каркнул Кагецуки, кружащий над ней. — «Северная префектура! Деревня в горах! Пропала группа лесорубов! Говорят, лес ожил и ест людей!» «Лес не ест людей», — ответила Юкико, ускоряя шаг. — «Людей едят демоны».

***

Полдня бега. Для Юкико бег был медитацией. Она использовала Постоянную Концентрацию. Её лёгкие работали в особом режиме, сжимая воздух, выжимая из него каждую молекулу кислорода. Но даже с таблетками Шинобу, её тело имело предел. Через три часа непрерывного бега она почувствовала знакомый симптом: кончики пальцев онемели. В висках застучала кровь. «Остановка», — скомандовала она себе. Она остановилась у ручья. Набрала ледяной воды в ладони, плеснула в лицо. Кагецуки сел на камень рядом. «Ты дышишь тяжело», — заметил он без обычной насмешки. В его голосе прозвучало беспокойство. — «Сделай перерыв. Демон никуда не убежит». «Я в порядке», — привычно ответила Юкико. Она достала из кармана ещё одну таблетку (внеплановую) и проглотила её. Горечь снова обожгла горло. «Ты упрямая как осел», — вздохнул ворон. — «Знаешь, остальные вороны боятся тебя. Они говорят: «Столп Тени похожа на мертвеца, который забыл лечь в могилу». А я им говорю: «Заткнитесь, пернатые крысы! Она просто… сосредоточенная». Юкико посмотрела на него. В её фиолетовых глазах, обычно пустых, мелькнуло тепло. «Спасибо, Кагецуки». Она достала из мешочка на поясе кусочек сушёного мяса (свой паек) и протянула ему. «Не говори никому, что я кормлю тебя с рук. Испортишь мою репутацию безжалостного убийцы». «Пф! Твоя репутация и так держится на том, что ты ни с кем не разговариваешь», — ворон жадно схватил мясо. — «Кстати о разговорах. Скоро Собрание Столпов. Опять будешь бегать от Бабочки?» Рука Юкико замерла. «Я не бегаю. Я тактически отступаю». «Ага. Тактически отступаешь в кусты со скоростью звука, как только видишь её хаори. Это жалко, Юкико. Очень жалко. Даже для тебя». Юкико промолчала. Ворон был прав. Весь этот год прошел в режиме «игры в пятнашки». Она приходила на Собрания Столпов, потому что обязана. Она стояла в самой дальней тени, стараясь не отсвечивать. И каждый раз она чувствовала Её взгляд. Шинобу не подходила. Она просто смотрела. И улыбалась. Эта улыбка была обещанием: «Ты можешь бегать сколько угодно, Тень. Но таблетки у меня. И твое сердце — тоже у меня, даже если ты боишься в этом признаться». Как только Ояката-сама заканчивал речь, Юкико исчезала первой. Растворялась в воздухе, оставляя после себя лишь легкое колебание ветра. Она не давала Шинобу шанса заговорить. «Полетели», — резко сказала она, вставая. — «Лесорубы сами себя не спасут».

***

Деревня, куда они прибыли, была окутана страхом. Окна заколочены. На улицах ни души, хотя было всего лишь четыре часа дня. Юкико не стала стучать в дома и расспрашивать жителей. Ей не нужны были их сбивчивые рассказы и слезы. Ей нужен был запах. Она вошла в лес. Деревья здесь были старыми, узловатыми, покрытыми мхом. Туман стелился по земле густым молочным одеялом. «Здесь тихо», — прошептала Юкико. — «Слишком тихо. Даже птиц нет». «Я здесь!» — возмутился Кагецуки с ветки. — «Но ты права. Тут пахнет гнилью. И чем-то сладким». Юкико положила руку на рукоять меча. Она закрыла глаза. Зрение в таком тумане бесполезно. Она переключилась на другие чувства. Слух. Вибрация почвы. Шорох. Слева. Хруст. Справа. Шелест. Сзади. Они были везде. Это был не один демон. Из тумана начали появляться фигуры. Это были не совсем демоны. Это были… марионетки. Скелеты животных и людей, опутанные странными, пульсирующими лианами. Древесные куклы. А в центре этой паутины, высоко на кроне огромного дуба, сидел он. Демон был похож на кусок коры, обросший грибами. Его глаза светились зеленым огнем. «Истребитель…» — прошелестел лес тысячью голосов. — «Свежая кровь для моих корней…» Юкико открыла глаза. Она не произнесла ни одной пафосной речи. Она не стала кричать: «Я — Столп Тени!». Она просто исчезла. «Дыхание Тени. Третья Ката: Танец Ложных Теней». Она двигалась между марионетками, оставляя за собой чернильные шлейфы. Куклы бросались на её силуэты, но хватали лишь воздух. Юкико была быстрее звука. Она не тратила силы на марионеток. Она знала: убей кукловода — и куклы упадут. Она взбежала по стволу дуба вертикально вверх, игнорируя гравитацию. Демон заметил её слишком поздно. Он попытался ударить её острой веткой-копьем. «Четвертая Ката: Покров Вечной Ночи». Юкико сделала круговой взмах. Вокруг неё образовалась сфера абсолютной тьмы. Ветка демона, попав в эту сферу, рассыпалась в прах. Юкико вылетела из сферы прямо перед лицом демона. Её лицо было спокойно. Ни гнева, ни азарта. Только профессиональная скука. «Твои корни сгнили», — тихо сказала она. Вжух. Черный клинок срубил голову демона одним чистым, экономным движением. Демон даже не успел закричать. Его тело начало рассыпаться, превращаясь в труху. Внизу, на земле, все марионетки рухнули грудой костей. Юкико приземлилась на ветку ниже. Она плавно вложила меч в ножны. Щелчок гарды прозвучал как точка в конце предложения. Бой занял тридцать секунд. Но как только адреналин схлынул, пришла расплата. Головокружение ударило резко. Мир накренился. Юкико пошатнулась, хватаясь рукой за ствол дерева. В груди сдавило. Легкие горели, требуя больше кислорода, чем могла дать её бедная кровь. «Эй!» — Кагецуки был рядом мгновенно. Он сел ей на плечо, больно вцепившись когтями, чтобы привести её в чувство. — «Дыши ровно! Не падай! Если упадешь с такой высоты, я тебя не поймаю! Я вешу меньше килограмма, дура!» «Я… держусь…» — прохрипела Юкико. Она достала баночку. Дрожащими руками вытряхнула таблетку. Проглотила без воды, давясь горечью. «Сейчас… пройдет». Она сидела на дереве минут десять, пережидая приступ слабости. Снизу, из деревни, начали выходить люди. Они увидели, что туман рассеялся. Они увидели, что лес больше не шепчет. Они увидели на опушке силуэт девушки в черном хаори. «Это Истребитель!» — закричал кто-то. — «Госпожа! Вы спасли нас!» Люди бежали к ней. Они плакали, благодарили, тянули руки. Юкико посмотрела на них сверху вниз. Ей не хотелось спускаться. Ей не хотелось этих липких благодарностей, этих слез, этих вопросов. Она сделала своё дело. Тень должна исчезнуть, когда восходит солнце. «Уходим, Кагецуки», — тихо сказала она. Она развернулась и спрыгнула с другой стороны дерева, углубляясь в чащу. Она исчезла до того, как жители деревни добежали до дуба. Для них она осталась легендой. Призраком, который пришел, убил зло и растворился в воздухе.

***

Вечер застал её на пути домой. Юкико шла медленно. Усталость навалилась свинцовой плитой. Её Поместье Тени встретило её привычной пустотой. Она вошла в дом, не зажигая свет. В темноте она чувствовала себя уютнее. Она прошла на кухню, налила себе воды. На столе лежал конверт. Это был отчет от Какуши. Новые запасы лекарств прибудут завтра. А значит, завтра ей нужно будет снова отправить Кагецуки в Поместье Бабочки. Юкико села за стол, обхватив голову руками. Год. Целый год она бежит. Но сегодня, там, в лесу, когда сердце сбилось с ритма, первой мыслью была не «я умру». Первой мыслью было: «Шинобу будет ругаться, если узнает». Даже на расстоянии, даже через горечь таблеток, эта девушка проникла в её подсознание. Юкико посмотрела на ворона, который клевал яблоко на столе. «Кагецуки». «М?» «Я устала бегать». Ворон замер. Он посмотрел на неё своим умным, черным глазом. «Тогда остановись. Ноги у тебя длинные, но от себя не убежишь. И от Бабочки тоже. Она летает быстрее». Юкико грустно усмехнулась. «Ты прав». Она встала и подошла к окну. Где-то там, за холмами, горели огни Поместья Бабочки. Там кипела жизнь. Там пахло лекарствами и улыбкой, которая была острее ножа. «Завтра», — прошептала Юкико. — «Может быть, завтра я не отправлю тебя. Может быть…» Она не договорила. Страх всё ещё был силен. Но трещина в её броне стала чуть шире. Юкико Цукикагэ, грозный Столп Тени, пошла спать, зная, что самая сложная битва в её жизни — битва с собственным сердцем — ещё впереди. И в этой битве у неё нет ни меча, ни дыхания. Только надежда и горькая таблетка на языке.