Close Quarters

POV:Хёнджин Запах в зале никогда не менялся: застоявшийся пот, кожа, разогревающая мазь и резкий металлический привкус ржавого железа. Обычно стоило мне переступить двойные двери спортзала, как голова полностью очищалась. Шум города исчезал, и весь мир сжимался до ритма таймеров и тяжёлого размеренного: бум-бум-бум когда кожа ударяла по полотну мешка. Сегодня с ритмом было всё плохо. — Держи левую выше, Хёнджин! На развороте снова роняешь плечо! Голос Чанбина раскатился по бетонному залу, отражаясь от кирпичных стен. Он стоял возле ринга, скрестив руки на груди. Секундомер был закреплён у него на большом пальце. С тех пор как я намотал бинты на руки, его внимательный взгляд не покидал моей стойки. Я глухо рыкнул и выбросил связку джеб-кросс в тяжёлый мешок перед собой. Ударная волна прошла по предплечьям и отозвалась резкой болью в ушибленных рёбрах. Я поморщился. Всего на долю секунды. Но этого хватило. — Время. Голос Сынмина прозвучал холодно и деловито. Он вышел из-за небольшого стола с аппаратурой для записи тренировок, держа под мышкой планшет. Поправил очки. Взгляд мгновенно зацепился за моё дыхание. — Опусти руки. Сегодня ты зажат. Ноги словно приклеены к полу. И рёбра начинаешь защищать слишком рано. Саша даже не стоит перед тобой, а ты уже отдаёшь центр. Я опустил руки и прислонился лбом к прохладной шершавой коже мешка. Он медленно раскачивался вперёд-назад. Грудь тяжело вздымалась. Воздух вырывался из лёгких рваными толчками. Чёрная футболка насквозь промокла от пота и липла к коже. — С рёбрами всё нормально, — пробормотал я прямо в кожу мешка. — С рёбрами всё будет нормально через неделю, если ты наконец начнёшь их беречь, — сухо ответил Сынмин. Он приблизился и вывел на экран запись моего спарринга трёхдневной давности. — Но дело не в рёбрах. Сегодня тебя здесь нет. Ты опаздываешь на сигнал свистка. Что случилось? Ты вообще спал ночью? Я оттолкнулся от мешка и схватил полотенце с перил. Вытер лицо. На него я не смотрел. Мама! Вставай! Пожалуйста, вставай! Крик Феликса снова взорвался в голове. Такой же отчаянный. Такой же надломленный. Словно сейчас. Словно громче всех звуков в спортзале. Я всё ещё чувствовал, как его запястья отчаянно дёргались под моими руками. Как пальцы скребли по штукатурке, пока не пошла кровь. Последние четыре часа я пытался выбить это воспоминание из головы ударами по мешку. Не помогало. — Спал нормально, — соврал я. Полотенце легло мне на шею. Чанбин подошёл ближе. Его массивная фигура заслонила верхний свет. Он положил тяжёлую ладонь мне на плечо. Тот самый жест. Надёжный. Удерживающий на месте. — Хёнджин. Голос стал тихим. Ниже общего шума зала. — Это из-за парня? Я поднял взгляд. — После нашего ухода что-то произошло? Я посмотрел на бинты на костяшках. Над большим пальцем всё ещё виднелась тонкая красная царапина. След от Феликса. — У него была тяжёлая ночь, — спокойно ответил я. — Гроза застала врасплох. Вот и всё. — Тяжёлая ночь? — переспросил Сынмин. Его глаза сузились за стёклами очков. Планшет захлопнулся с резким щелчком. — Хёнджин, мы вчера его видели. Этот парень носит внутри целый дом с привидениями. Если приступы мешают тебе спать во время подготовки к защите титула... — Я сказал, всё нормально, Сынмин. Я резко перебил его. Голос прозвучал достаточно громко, чтобы один из любителей у соседнего ринга обернулся. Я заставил себя медленно выдохнуть. Сжал челюсть. — Замок на его двери сломался. Я закрепил всё лентой. Утром мы выпили кофе. Сейчас он спит. Ситуация решена. Чанбин и Сынмин переглянулись. Долгий молчаливый взгляд. Та самая супружеская телепатия, которая позволяла им договориться без единого слова. Обычно это означало две вещи: я упрямлюсь, и они правы. От этого челюсть только сильнее свело. — Мы не собираемся лезть в его личную жизнь, — мягко сказал Чанбин. Он убрал руку с моего плеча. — Но до боя осталось восемь недель. Нельзя одновременно тащить противника на ринге и призрака у себя дома. Рано или поздно это догонит. — Не догонит. Я снова повернулся к мешку. Поднял руки. Уставился на потёртую кожу. — Ещё раз отработаем разворот. Исправлю плечо. Сынмин тяжело вздохнул и поднял секундомер. — Три минуты. Ещё раз уронишь левую — заканчиваем тренировку. Зуммер завизжал на весь зал. Я рванул вперёд. Левый хук с силой влетел в мешок. Я пытался утопить воспоминания о тёмном коридоре и сломанном латунном замке под весом каждого удара. Но они всё равно оставались со мной. К тому моменту, когда прозвучал финальный сигнал, костяшки пальцев пульсировали болью даже под бинтами, а во рту стоял металлический привкус крови и усталости. — Уже лучше, — сказал Сынмин, не отрывая взгляда от планшета, куда заносил данные раунда. — В последних трёх отрезках работа ног стала чище. Но ты всё ещё слишком сильно переносишь вес на правую сторону, чтобы беречь рёбра. Иди домой. Приложи лёд. И никаких утренних пробежек завтра. — Ага, — буркнул я. Я стянул перчатки зубами, расстегнув липучки, и бросил их на пол. Глухой удар эхом прокатился по почти опустевшему залу. Я направился к деревянной скамейке в углу. Ноги налились тяжестью, словно были сделаны из свинца. Шум тренировок постепенно затихал. Остались только размеренные удары скоростной груши где-то в глубине зала да шипение душевых за стеной. Чанбин пошёл следом. Он бросил мне новую бутылку воды, которая с хлопком приземлилась на колени. Затем тяжело опустился рядом. Дерево жалобно скрипнуло под его весом. Некоторое время он молчал. Просто развязывал шнурки на тренировочных кроссовках, давая мне пространство, которое всегда умел чувствовать лучше остальных. Наконец он заговорил: — Ты ужасно врёшь, парень. Я открутил крышку бутылки. Сделал длинный глоток. — Да? — Каждый раз опускаешь подбородок, когда что-то скрываешь. Делал это ещё на любительских соревнованиях. До сих пор делаешь. Я усмехнулся без особого веселья. Оставшуюся воду вылил себе на шею. Ледяной поток побежал по позвоночнику, заставив меня вздрогнуть. — Я ничего не скрываю. Ему приснился кошмар. Такое бывает. — Люди не выглядят так, будто идут на расстрел, после обычного кошмара. Я ничего не ответил. Чанбин посмотрел на меня внимательнее. Теперь передо мной сидел уже не тренер. Просто Чанбин. Друг. — Знаешь... — начал он. — Когда мы с Сынмином только съехались. Ещё до свадьбы. Он всё ещё отходил после ординатуры. Я поднял глаза. Подобные истории они рассказывали редко. — Из-за больницы? — спросил я. Чанбин кивнул. — Из-за всего. Из-за смен. Из-за стресса. Из-за того, что видел в приёмном покое каждый день. Он задумчиво провёл рукой по затылку. — Иногда он просыпался среди ночи. Часа в три. Полностью парализованный. Я нахмурился. — В каком смысле? — Не мог говорить. Не мог дышать нормально. Просто сидел и смотрел в одну точку. Я сжал пластиковую бутылку. Она тихо захрустела в ладони. — И что ты делал? Чанбин усмехнулся. — Ничего. — Ничего? — В этом и смысл. Он пожал плечами. — Я не пытался его чинить. Не заставлял рассказывать, что происходит. Не требовал объяснений. Его голос стал спокойнее. Тише. — Я просто сидел рядом и следил, чтобы он знал: комната настоящая. Кровать настоящая. Пол настоящий. Я молчал. — Такой человек, как Феликс, — продолжил он, — скорее всего привык быть проблемой, которую все пытаются решить. Что-то неприятно кольнуло внутри. Потому что именно так я и думал о ситуации. Как о проблеме. Как о чём-то, что нужно исправить. Чанбин заметил выражение моего лица и слабо улыбнулся. — Не пытайся его починить. Он поднялся со скамейки. — Просто дай ему существовать рядом. Тяжёлая ладонь легла мне на здоровое плечо. — Иди домой. Отдай ему его половину квартиры и живи на своей половине. Он направился в раздевалку. А я ещё несколько минут сидел на скамейке. Слова крутились в голове снова и снова. Не пытайся его починить. Просто дай ему существовать. Наконец я поднялся. Начал разматывать бинты. Белая ткань медленно скользила между пальцами. Когда последний виток сошёл с руки, взгляд снова зацепился за тонкую красную царапину над большим пальцем. Неглубокую. Почти незаметную. Но настоящую. Напоминание о том, что прошлой ночью кто-то сумел пробиться сквозь броню, которую я строил вокруг себя годами. Я бросил экипировку в спортивную сумку. Натянул сухое серое худи. И вышел на улицу. Воздух был прохладным. После ночной грозы город всё ещё оставался влажным. Тротуары блестели от сырости. Небо над центром висело тяжёлой серой плитой. Я шёл домой шесть кварталов, засунув руки глубоко в карманы. Когда впереди показался наш дом, я остановился. Поднял голову. Окна квартиры 3В на третьем этаже были закрыты жалюзи. Издалека квартира казалась совершенно тёмной. Я поднялся по узкой бетонной лестнице. Шаги гулко отражались от стен. Слишком громко. Слишком отчётливо. Дойдя до двери, я достал ключи. Медленно вставил латунный ключ в замок. Повернул его специально без спешки. Так, чтобы механизм щёлкнул отчётливо. Предупреждающе. Я не хотел появляться бесшумно. Если Феликс отдыхал, он должен был услышать, где проходит граница. Дверь открылась. Я вошёл внутрь. Поставил спортивную сумку на пол. Глухо. Уверенно. Так, чтобы звук невозможно было пропустить. Квартира встретила меня тишиной. Но утренний холод исчез. Радиатор под окном тихо шипел, наполняя комнату сухим теплом. И в воздухе витал запах. Курица. Рис. Разогретая еда. Я посмотрел в сторону кухни. Табурет был аккуратно задвинут под стойку. Кружки от утреннего кофе вымыты и высушены. На сушилке всё стояло идеально ровно. А рядом с раковиной, на чистом бумажном полотенце, лежал мой рулон чёрной ленты. Аккуратно смотанный обратно. Будто новый. Я невольно задержал взгляд. Потом пошёл по коридору. Дверь комнаты Феликса была закрыта. Полосы чёрной ленты всё ещё плотно удерживали защёлку. Изнутри не доносилось ни звука. Он находился в своём пространстве. Я — в своём. И этого было достаточно. Я вернулся в гостиную и тяжело рухнул на диван. Рёбра тут же отозвались болью. Поморщившись, я достал телефон. Поставил таймер на время компресса со льдом. Откинул голову на спинку дивана. Слушал ровное шипение радиатора. И впервые с двух часов ночи почувствовал, как узел в груди начинает понемногу распускаться. Сделка давно умерла. Но перемирие держалось крепко. POV: Феликс Тяжёлый металлический щелчок замка входной двери стал для меня предупреждающим сигналом. Я замер на матрасе, держа раскрытую книгу на коленях, и прислушался к глухому удару спортивной сумки Хёнджина о пол в прихожей. На этот раз грудь не сжалась. Сердце не попыталось выпрыгнуть в горло. Этот звук был надёжным. Предсказуемым. Неторопливым. Он словно говорил: Я вернулся. Я в своём пространстве. У тебя есть время подготовиться. Я закрыл книгу и провёл пальцами по потрёпанному краю обложки. Последние четыре часа я пытался доказать стенам этой комнаты, что всё ещё способен функционировать. Заставил себя встать. Заставил затёкшее тело дойти до кухни. Заставил себя доесть всю курицу с рисом, которую оставил Чанбин. Еда оказалась простой. Солёной. Сытной. Она согрела желудок настолько, что ледяное послевкусие ночного приступа наконец начало исчезать. Потом я занялся уборкой. Вымыл кружки. Протёр столешницы. Разложил всё по местам. И особенно тщательно свернул рулон чёрной ленты Хёнджина обратно в идеальный цилиндр. Положил его рядом с раковиной. Это была единственная валюта, которой я ещё мог расплачиваться. Порядок. Сквозь дверь я услышал, как диван в гостиной тяжело скрипнул под весом Хёнджина. Затем донёсся низкий усталый вздох. После него — тихий шорох пластикового пакета со льдом. Он был ранен. Я и так видел это утром. Синяк под глазом. Скованность движений. Но слышать, как он в тишине квартиры осторожно устраивается, стараясь не тревожить ушибленные рёбра, оказалось почему-то сложнее. Что-то болезненно дрогнуло под рёбрами. Я посмотрел на дверь своей комнаты. Чёрная лента по-прежнему держала её закрытой. Крепко. Надёжно. Физическая граница, которую он построил для меня собственными руками. Крепость. Подаренная человеку, который прошлой ночью был совершенно беззащитен. Медленно я поднялся с кровати. На этот раз не стал натягивать капюшон до подбородка. Оставил его лежать на плечах. Пусть видны растрёпанные волосы. Пусть видны тёмные круги под глазами. Я больше не хотел выглядеть призраком, прячущимся в углу. Если мы поддерживали перемирие, значит, я тоже должен был выйти к границе. Я открыл дверь. Лента тихо зашуршала от трения. Коридор встретил меня мягким теплом радиатора. Хёнджин лежал на диване. Длинные ноги были вытянуты на журнальный столик. На левом боку покоился большой голубой пакет со льдом. Серое худи сменило мокрую тренировочную футболку. Глаза были закрыты. Челюсть напряжена. Он выглядел измученным. Не чемпионом. Не устрашающим бойцом. Просто человеком, которого выжала досуха трёхчасовая тренировка. Когда мои носки тихо зашуршали по полу, он даже не открыл глаза. Только слегка повернул голову. Нашёл меня по звуку. — Курица была вкусной, — тихо сказал я, остановившись на границе между коридором и гостиной. — И я оставил ленту возле раковины. Хёнджин медленно выдохнул через нос. Глаза приоткрылись. Он внимательно посмотрел на меня. На лицо. На осанку. На то, как спокойно я стою. — Я же говорил, — пробормотал он. — Чанбин плохую еду не покупает. А если бы купил, Сынмин её сразу выбросил бы. Уголки моих губ дрогнули. Почти улыбка. Я переступил с ноги на ногу. — Рёбра сегодня болят сильнее? Он посмотрел на пакет со льдом. Потом снова на меня. В глазах мелькнуло сухое веселье. — Сынмин сказал, что если я ещё раз опущу левое плечо, пытаясь их защитить, он примотает мне руку к лицу медицинским тейпом. Я невольно моргнул. — Серьёзно? — Очень похоже на него, да? Это уже была почти шутка. Почти. И почему-то от этого стало легче дышать. Я медленно кивнул. В комнате было тепло. За окном грозы давно не осталось. Только мокрый асфальт далеко внизу. — Я пойду заниматься на кухню, — сказал я. — Если свет будет мешать, могу работать у себя. Хёнджин снова закрыл глаза. Поудобнее устроил лёд на боку. — Свет из кухни до дивана не достаёт, Феликс. Пауза. — Делай что хочешь. Это и твоя квартира тоже. Слова ударили неожиданно сильно. Не потому, что были важными. А потому, что прозвучали абсолютно буднично. Словно это был установленный факт. Словно я действительно здесь жил. — Хорошо, — тихо ответил я. И направился к кухонной стойке. Я сел на металлический табурет. Открыл учебник. Тёплый жёлтый свет лампы упал на страницы. Текст по истории Восточной Азии расплылся перед глазами плотными строчками. А позади меня раздавалось ровное дыхание бойца, восстанавливающегося после тяжёлой тренировки. Стены, которые мы возвели между собой в первый день, исчезли. Но на их месте появилось что-то гораздо сложнее. Мы не были друзьями. Но уже и не были чужими. И когда за окнами окончательно опустился вечер, тишина между нами больше не казалась тяжёлой ношей. Она ощущалась как общая доска пола под ногами. Надёжная. Устойчивая. И впервые за двадцать один год мне казалось, что земля подо мной действительно не рухнет. Я смотрел на один и тот же абзац о структуре управления ранней династии Чосон уже двадцать минут и не понимал ни слова. Взгляд постоянно соскальзывал со страницы к раковине, где ещё недавно лежал рулон чёрной ленты Хёнджина. Теперь его там не было. Наверное, он забрал её, когда вставал за пакетом со льдом. В квартире стояла такая тишина, что я слышал тихое: тик... тик... тик... таймера на его телефоне, лежавшем на журнальном столике. Каждые несколько минут диван негромко поскрипывал. Хёнджин менял положение, пытаясь устроиться так, чтобы не тревожить рёбра. Я перевернул страницу учебника. Шелест бумаги прозвучал неожиданно громко. Просто чтобы нарушить неподвижность воздуха. Всю жизнь я был уверен, что моё существование само по себе является проблемой для окружающих. Минхо и Джисон любили меня. Я это знал. Но я также прекрасно знал цену, которую им приходилось платить. Я видел взгляд Джисона, когда ему приходилось отменять планы из-за того, что я не мог выйти из ванной. Видел, как Минхо во время грозы будто бы случайно проверял оконные замки, делая вид, что просто смотрит на дождь. Они постоянно были настороже. Постоянно защищали меня от самого себя. Но Хёнджин не был настороже. Он просто отдыхал. Он увидел худшую часть моей жизни. Самую уродливую. Самую страшную. Увидел её прошлой ночью прямо на полу квартиры. И в ответ велел мне перестать извиняться за кусок дешёвой латуни и съесть курицу. Он не изменил манеру разговора. Не начал говорить осторожнее. Не стал смотреть на меня как на человека, который может рассыпаться от одного неудачного слова. Он просто позволил мне сидеть здесь. Телефонный таймер вдруг зажужжал. Тихий электронный сигнал разрезал тишину. Я поднял голову. В гостиной Хёнджин пошевелился. С его губ сорвался низкий усталый стон. Он сел. Снял пакет со льдом и бросил его на столик. Несколько секунд просто сидел, опираясь локтями на колени. Плечи были опущены. Голова наклонена вперёд. В жёлтом свете кухни он выглядел невероятно уставшим. Потом медленно поднялся. Рёбра явно всё ещё беспокоили его. Он направился на кухню. Не смотрел на меня. Но и не избегал. Просто разделял со мной пространство так естественно, словно мы жили вместе уже много лет. Он открыл морозильник. Убрал пакет со льдом. Достал пакет молока. Сделал несколько больших глотков прямо из упаковки. Захлопнул холодильник бедром. — Ты всё ещё на той же странице, что и десять минут назад, — заметил он. Я замер. Кровь мгновенно прилила к щекам. Руки автоматически спрятались в рукава худи. — Глава длинная. — Конечно. Голос прозвучал сухо и совершенно невозмутимо. Хёнджин опёрся поясницей о столешницу. Пальцами постучал по краю стола рядом с моей книгой. — Завтра утром. Шесть часов. Я поднял взгляд. — Что? — Перед залом заеду в хозяйственный магазин. Он кивнул в сторону коридора. — За засовом для твоей двери. Несколько секунд я просто смотрел на него. — Если хочешь какой-нибудь особый цвет, говори сейчас. Иначе получишь стандартный промышленный серый. Я моргнул. А потом почему-то почувствовал, как внутри становится тепло. Не от радиатора. Не от света лампы. От чего-то другого. От того, что он уже включил это в свои планы. Без обсуждений. Без драматических разговоров. Так же естественно, как поход в магазин за молоком. — Серый подойдёт, — тихо ответил я. Хёнджин коротко кивнул. — Значит, серый. Он оттолкнулся от столешницы. Босые ступни тихо прошуршали по линолеуму. У двери своей комнаты он остановился. — И не сиди всю ночь над одной страницей, Феликс. Я удивлённо поднял голову. — Что? — Свет из кухни проходит под моей дверью. На этот раз я действительно улыбнулся. Совсем немного. — Не буду. — Хорошо. Дверь его комнаты закрылась. Тихо. Уверенно. Защёлка сработала идеально. Я снова посмотрел на учебник. На слова. На строки. И впервые за весь день текст начал складываться в смысл. Квартира вновь погрузилась в тишину. Но когда я перевернул страницу, мои пальцы больше не дрожали.