anti-social

      — Игорь, нет! Гром, стой, блядь!       Но мужчина врывается в помещение, с ноги выбивая дверь, и Пете не остаётся ничего, кроме как взвести ствол, проверить фонарик и шагнуть в неизвестность.       «Отношения, — говорит Игорь Гром, когда Петя впервые заикается об этом, — это социальный конструкт. Легальная возможность слабому сесть на шею сильному. Они, — Гром презрительно машет в сторону, имея в виду, очевидно, всех «их», — понятия не имеют, что такое реальная любовь». — «А ты, стало быть, имеешь, дядь?» — ехидно вопрошает Петя, потому что его трясёт от обиды, которую он пытается прикрыть под сарказмом. — «Имею», — чеканит Гром и обрывает разговор.       Породу злой суки, которая покусала Грома, Петя хотел бы знать чисто для общего развития. Ну, чтоб в следующий раз, проходя мимо, застрелить сразу же и не играть потом в рулетку. Все эти психологические ноухау о трудном детстве, непростой судьбе,сложном,мать его, характере он вертел, шатал, болтал — вотевер, потому что не верил в эту чушь. Потому что и сам бы про себя мог сказать такое.

—

      Стоит, пожалуй, начать по порядку, чтобы стало понятно, почему Хазин так не хотел, чтобы Игорь заходил на этот треклятый склад, и почему Хазина так задело, что Игорь весь из себя anti-social.       Итак…       В начале было слово. И слово это было «Пиздец».       Петя проснулся в своей уничтоженной ураганом очередного бедтрипа квартире на Дмитровке, разлепил чугунные веки и охуел от песка, насыпанного в глаза. Голова гудела так, будто сам Царь-колокол всё же исполнил то, для чего отливался.       — Душу дьяволу бы продал, — выхаркал Хазин, глядя на своё помятое отражение.       Отражение неожиданно ухмыльнулось, хитро подмигнуло и сказало: «Кто просит — получает». Набат, звучащий в голове, разом прекратился, все последствия тусовки — телесные и бытовые — исчезли. Не исчезло только собственное отражение, гадко ухмыляющееся владельцу.       — Пиздец, — повторил Петя.       — Дьявол младший, — ответило отражение. — Приятно познакомиться.       Хазин моргнул. Существо в отражении — нет. Хуже — зеркало пошло рябью, и что-то, смутно похожее на самого Петю, вышло из отражения прямо в ванную комнату и протянуло когтистую лапу.       — Совсем колпак отъехал, — понял Петя.       — Чего изволите? — чинно уточнил не-Петя.       — Шоб ты сгинул нахуй, дядь, — оторопело выпалил Петя.       Не-Петя кивнул и снова ухмыльнулся. Пете показалось, что у его двойника красные зенки и острые клыки. Пете показалось, что он уже преставился.       — А по существу? Могу даровать бессмертие, могу богатство. Женщин просят ещё. Хочешь женщину?       Петя женщину не хотел. У него уже была одна, и он понятия не имел, что с ней делать. Он замотал головой, разгоняя мысли в пустой голове. В смысле, он вот прям серьёзно задумался, а чего он хотел-то. Свободы, что ли. От наркоты, от Москвы, от папочки, от себя. Петя, конечно, совершенно не допускал мысли, что действительно вызвал исчадие ада, которое сейчас исполнит его проблемы в обмен на бессмертную душу. Он и в бессмертие души не особенно-то верил, не то что в чертей. Но перспектива пораскинуть похмельными мозгами, к чему лежит то, во что Хазин не верил, показалась заманчивой. Он начал перебирать в голове всё, что действительно могло бы стоить сделки с дьяволом.       — Я хочу, — начал Петя, но сам себя перебил: — Господи, да я не знаю, чего я хочу.       — Бога нет, — весело заметил не-Петя. — Но есть нюансы. Разрешите?       Он потянулся когтистой лапой к Петькиной голой груди. Хазин в растерянности кивнул. Ощущение от прикосновения чудовищной лапы было похоже на то, которое возникает, когда держишь в руках лизун — что-то прохладное, будто бы влажное, слегка липкое. Короче, вкус детства. Ладонь не-Пети легла аккурат на солнечное сплетение. Он поскрёб пальцами, царапая кожу, нахмурил брови, будто о чём-то всерьёз задумался, а затем кивнул.       — Это будет стоить дорого, — заключило существо из зазеркалья.       — Дороже бессмертной души? — дурацкие шутки были верным признаком подступающей истерики.       — Гораздо дороже.       — А, похуй. Ебашь!       И не-Петя ёбнул со всей силы по солнышку. Петя отлетел от этого удара к двери, ударился об косяк и отрубился.       Очнулся Хазин в своей же ванной. Шишка на голове успела налиться кровью и знатно болела, но в остальном он чувствовал себя незнакомо хорошо. Не кайфово и не средне-паршиво — эти состояния он знал прекрасно, а просто уверенно хорошо. На 8 из 10, где десятка — это прям запредельное счастье.       Первое время всё было славно: Петька играючи избавился от набившей оскомину работы, в конец открестился от фамильного креста, сказал Нинке рожать и пообещал вполне искренне, что будет помогать с ребёнком. Взял билет в один конец, выставил на продажу всё движимое и недвижимое, продал всё ненужное. Действительно ценного собралось в один чемодан и дорожную сумку. С этим добром он и разместился в «Сапсане», не понимая, но чувствуя, что так правильно. О чуваке из зеркала он не вспоминал. Просто не помнил.       Петербург встретил его жарким маем, по-московски медленным темпом, крошкой-квартиркой на Конной. Петя слонялся городу, культурно обогащался, загорал на заливе и дышал хвойным лесом. Чудеса начались вместе с белыми ночами.       В почтовом ящике среди счетов от ЖКХ и рекламного спама нашёлся неподписанный конверт. Петя, не думая, разорвал его вместе с остальной макулатурой и скинул в специально поставленный для этих целей ящик. Через месяц история повторилась, но конвертов было два. Простые белые конверты, что в них может быть необычного. Следующий конверт был вручён лично в руки навязчивым промоутером посреди Невского и тоже полетел в ближайшую урну вместе с рекламой салона массажа. Петя не видел закономерности, потому что просто не думал её искать. И не подумал бы вовсе, если бы ещё через три дня в дверь не позвонили. И тут тоже стоит добавить, что двери Петя никому обычно не открывал. Смотрел в глазок, убеждался, что это не мужики в погонах, и игнорировал страждущих общения. Но в этот раз он ждал доставку, потому не раздумывая распахнул дверь и чуть не выронил пачку чипсов, с которой вышел встречать курьера. Высоченный, сухой мужик совсем не был похож на курьера.       — Собирайся, — голосом, больше похожим на рокот движка, приказал мужик.       — Чё?       — Хазин, Пётр? — чуть мягче спросил мужик.       Петя задумался, стоит ли отвечать. Мужик вынул из внутреннего кармана кожанки сложенный листок, развернул его, сравнил распечатанное изображение с Петиной физиономией и всё для себя решил.       — Собирайся.       — Ты, блядь, кто? — тут же завёлся Петя.       — Конь в пальто, — выплюнул в него мужик. — Он второй месяц до тебя достучаться не может. Кавалерию прислал.       — Кто — он?       — О-он, — по слогам проговорил мужик. — Отряд особого назначения.       — Чегоо?       Мужика, видимо, в конец задолбало лаяться на пороге, поэтому он бесцеремонно пихнул Хазина в плечо и сам зашёл на хозяйскую территорию.       — Штаны надень, — хамло в кожанке не разуваясь протопало в квартиру, швырнуло в Петьку невинно висевшие на стуле джинсы и футболку. — И паспорт возьми.       — Никуда я, блядь, не пойду. Ты чё себе позволяешь, я ментов позову, да ты, блядь… — завёл привычную шарманку Петя, не отсекая, что он теперь — никто. Однофамилец.       — Поверь, менты тебе не помогут.       Чудовищный мужик уже выдвигал ящики стола в поисках, видимо, того самого паспорта. Хазин кинулся на него, не помня себя от бешенства. Он набросился сбоку, хотел сбить мужика с ног, с разворота заехать в челюсть, вырубить, связать и всё-таки вызвать ментов, но мужик оказался проворнее. Он втащил Петьке по корпусу так, что тот чуть не выхаркнул лёгкие.       — Могу ещё раз, если сразу не понял, — проревел движок.       Петя выставил вперёд руку, второй всё ещё придерживая себя под рёбрами. Если это похищение, то самое странное в его жизни.       На улице их ждала болотного цвета баранка. Мужик втолкал Петю на переднее пассажирское, завёл это чудо позднего советского периода и с невероятной резвостью стартанул. На ближайшем светофоре опустил окно и закурил.       Петю разрывало между желанием стрельнуть сигарету и выскочить из уазика, пока тот снова не разогнался до чудовищной скорости. Мудила, почуяв неладное, сам протянул Пете пачку и зажигалку.       — Гром, — на следующем светофоре, косясь на Петю, гаркнул мудила.       — Чё?       — Имя моё. Гром.       Петя не успел ответить — его вжало в спинку сидения от очередного безумного старта.       — Игорёк, ну, ёк-макарёк, — закудахтал мужчинка с пышными усами и не менее пышными формами. — Просили же, не как всегда.        Как только Гром втолкал Петьку в особняк, этот самый мужчинка всплеснул руками, увидев, что Петя так и приехал в домашних шортах и тапочках, придерживая собственные вещи в руках.       — Пётр Юрьевич, вы извините, он у нас…       — Бешеный, — понятливо кивнул Петя. Перехватив шмотки в одну руку, он кое-как пожал протянутую ладонь.       — Бил?       — Нет.       — Да, — хором ответили Петя и Гром.       — Слегка, — виновато отведя взгляд, всё же признался Гром.       — Фёдор Иванович, Прокопенко, — снова закудахтал мужчинка. — Вы проходите, не стесняйтесь. Чаю? — и не дожидаясь ответа, закричал в сторону: — Леночка! Ставь чайник!       Мудила Гром в присутствии своего, видимо, начальника, присмирнел. Встал, подперев колонну, с таким видом, будто был братом одного из атлантов у здания Нового Эрмитажа. Только Петьку сверлил взглядом. Но молчал. Прокопенко, погрозив мудиле кулаком, приобнял Петьку за плечи и повёл за собой в комнату, похожую на столовую. Вообще Пете показалось, что он на экскурсии в одном из музеев. Особняк был … шикарным. Нет. Роскошным. Он был великолепным, блядь. Привыкший к потолкам больше двух с половиной метров на Конной, Петька всё равно охреневал от размахов здания, в которое его приволокли. Всё так же прижимая одежду к груди, он шлёпал домашними тапками — Биркенами, между прочим! — по мраморному полу. И каждый шаг отдавался гулким эхом. Леночка — кем бы она ни была — уже накрыла на стол и скрывалась где-то в недрах особняка.       — Вы присаживайтесь.       Стул, на который осел Петька, был ровесником кого-то из царей, не иначе. Шок был таким сильным, что даже сучий характер не было сил показывать. Прокопенко пододвинул к гостю блюдо с ароматными ажурными блинчиками.       — Я уж надеялся, что с опекаемым Игорь не будет таким. Просчитался.       Надкушенный блин комом встал в горле. Петя закашлялся.       — Мы что-то вроде волонтёрской организации, — запыхтел Прокопенко, сворачивая в треугольник блинчик и поливая его мёдом.       «Нихуя себе, волонтёры», — подумал Петя, оценивая и резиденцию, и подход к оказанию безвозмездной помощи.       — Припомните, не случалось ли в вашей жизни чего-нибудь необычного в последнее время?       Петя от греха подальше отодвинул от себя блины и чай. Он задушится быстрее, чем поест.       — Гром этот ваш считается?       Прокопенко виновато улыбнулся:       — А раньше? Вы ведь недавно переехали? — Петя кивнул. — А почему?       — Захотелось.       — Ну да, ну да. А живёте, позвольте уточнить, на какие средства?       — Какое вам дело?       — Понимаете… — начал было Фёдор Иванович, но вошедший в комнату Гром опять всё испортил.       — Да нихрена он не понимает, дядь Федь! Они никогда, блядь, не понимают. Тащат потом херню эту, говна не оберёшься.       Мудила развалился на стуле напротив Пети, подтянул к себе тарелку с блинами и скрутил сразу три.       — Хофу, — продолжил с набитым ртом Гром, — не внаю щего. — Он сглотнул отвратительно громко и тыльной стороной ладони вытер масляные губы. — Носятся в эйфории, — здоровенная лапища схватила ещё блинов, — а потом, — пауза на заталкивание целого блина в пасть, — вырезают квартал.       Петя был так увлечён борьбой с тошнотой от вида пожирающего блины мудилы, что упустил суть его тирады.       — Игорь!       — А что Игорь? Что Игорь? — Гром вытер руки салфеткой, швырнул её скомканную прямо на стол и развёл руки в стороны. — Не так, скажешь? Бомба замедленного действия! — Мудила обвинительно ткнул пальцем в сторону Пети.       Хазин от такого отношения вскочил со стула и через стол потянулся к чудовищному мужику. Хотелось морду эту небритую приложить об историческую ценность так, чтобы потомки гадали, блядь, что за порода дерева такая, с отпечатком чьего-то ебла. Игорь, уловив его порыв, в полёте перехватил стремящийся в него кулак и вывернул так, что Петя завалился на стол.       — Руки, — зашипел Хазин, — жирные свои убери.       — Я их вытер, — хватка ничуть не становилась слабее. Слабели только Петькины ноги.       — Гром! — заорал Прокопенко. — Прекрати!       Мудила из вредности поднажал ещё, практически укладывая Хазина на плечо, и резко опустил. На стол Петька всё-таки завалился.       «Это всё, — повторял про себя Петя, — какой-то бред. Сюр. Они грёбаные маньяки. Этот длинный — точно. Прокопенко, возможно, блаженный. И у них тут секта». Но весь этот гневный поток мыслей остался неозвученным. Петя уселся обратно, потирая ноющее запястье. Плечо тоже знатно болело.       — Извинись, — уже спокойнее попросил Фёдор Иванович. — Перед Петей.       — С хуя ли я Петя?!       — А не пошёл бы он? — хором ответили мужчины.       Прокопенко это единодушие привело в настоящий восторг. Он радостно потёр пухлые ладони.       — Отлично! Просто превосходно.       «Точно. Блаженный. Секта».       — В общем так, — продолжил Прокопенко. — У вас, Петя, на груди есть шрам, как будто оцарапал кто-то. — Заметив изумление на лице Хазина, мужчина довольно кивнул. — Вы имели неосторожность вызвать демона Отражения и загадали у него желание. Он ваше желание обещал исполнить, но сказал, что это будет стоить дорого.       — Да не было такого!       — Было, было. Вы просто не помните.       — Да что за чушь вы…       — Так. Всё! — Мудила резко поднялся и в один шаг подошёл к Хазину. Грубо вздёрнул его вверх. — Да не ори ты, — неожиданно мягко попросил Гром. А потом поцеловал.       Петька отлетел. Чудовище, которое до этого могло рычать, прожигать взглядом, жрало как экскаватор и причиняло боль, целовало настолько трепетно ласково, что когда это всё закончилось, не упал Петька только потому, что Гром в кулаке сжимал его футболку и удерживал в вертикальном положении. От того, с каким отвращением мудила вытер свой рот, Петя стало почти обидно. А потом его накрыло. В общем, да. Петя вспомнил, что случилось на Дмитровке накануне всех перемен в его жизни.       Игорь небрежно усадил его на стул. Петя, всё так же прижимающий к груди свои вещи, вдруг почувствовал себя жалким и использованным. Губы пекло. Но в груди натурально болело.       — Ну, Игорь, едрёна вошь!       Хазин прижал к ноющему месту кулак.       — Можно же как-то деликатнее!       — Нет, дядь Федь. С ним — нельзя. Он, блин, особенный, — голос у Грома уже не рычал как движок. Он был почти приятным.       — Это… чё щас было? — сквозь боль спросил Петя.       — Ну? Разбирайся теперь.       Гром устало вздохнул. Он опустился перед Петей на корточки и аккуратно отнял сначала его вещи, а потом попытался и руки от груди отвести, но Петя сжался только сильнее.       — Да не дёргайся ты, — почти беззлобно рыкнул мудила. — Вот так, ага.       Игорь быстро заменил Петькины руки своими. Огромная лапища легла ровно там, где безудержно ныло. От неё исходило приятное тепло. Хмурая рожа вдруг вся разгладилась, посветлела, что ли. Петька заметил, что глаза у мудилы серые и в общем-то добрые. Гром слегка шевелил губами, будто шептал что-то, и подушечками пальцев поглаживал место, где под футболкой скрывались шрамы. Боль потихоньку утихала, как если бы Игорь выкачивал её из Петьки.       — Легче? — участливо спросил Фёдор Иванович через какое-то время.       Петя, не отрываясь от лица Грома, кивнул. Тот, продолжая смотреть в глаза, медленно отстранился, поднялся. И отвернулся, разрывая зрительный контакт. Петьке тут же стало неуютно.       Тишина в комнате стояла звенящая. Прокопенко молчал, как будто бы ждал чего-то. Игорь стоял у стола в пол-оборота и нервно кусал губы. Петя ошарашенно таращился прямо перед собой.       — А паспорт-то мой вам зачем?

—

      Демон Отражения, он же Зеркальный демон, он же дьявол младший был мерзкой противной тварью. Со слов Игоря. «Эти суки, — рассказывал Гром, — присасываются к человеку и выбираются в самый отчаянный момент. Им, блядь, нравится, жрать это». Они выкачивают всё живое из человека, нагнетают на него эйфорию. Люди совершают неразумные поступки, отдаляются всеми способами от привычного круга общения, «меняют ареал обитания» и какое-то время существуют незримым балластом в обществе, пока не срабатывает триггер и не случается непоправимое.       — Что, например?       — Теракт, массовая резня, — пожал плечами Игорь. — Или ты мог бы, не знаю, броситься под автобус, и это вызвало бы аварию с кучей жертв.       — И чё делать, блядь, дядь?       Способов было несколько. И среди всех Петьке больше всего понравился тот, где можно было просто накачивать носителя эмоциями, как это сделал Гром в столовой. Просто, эффективно какое-то время, но создаёт симбиотические отношения и вынуждает донора испытывать чувства к носителю. Тогда-то Петька и ляпнул, что это вполне похоже на отношения. И Гром выдал свою тираду. А это почему-то задело Петьку.       — Лучше всего, — уже привычно игнорируя мнение собеседника, продолжил Игорь, — попытаться откатить всё.       — То есть?       — Выследить другого носителя, дождаться, пока его не бомбанёт, и не дать совершить то, что задумал демон. Придётся таскаться с тобой какое-то время и следить, чтобы тебя опять не накрыло. Ну, и потом, ты будешь нужен непосредственно на месте.       — Двух зайцев одним выстрелом! — поддакнул Прокопенко.       — И вы так уже делали? — перспектива стать оружием массового поражения Петю, разумеется, не впечатлила.       Гром как-то странно глянул на Фёдора Ивановича и потёр шею.       — Ну, в общем… Да.       Хазин напрягся.       — Ты что-то недоговариваешь.       — Нормально всё будет, не ссы.

—

      Короче, как-то так и получилось, что сейчас Петька, освещая путь фонариком, крадётся по строительному складу в поисках неугомонного Грома.       Прошло полгода с того злополучного июльского дня, когда Игорь притащил его в особняк в Ленобласти. За это время Хазин почти привык к бешеному характеру случайного напарника. Гром обращался к нему просто «ты», говорил о нём «этот» или «он». Грому плевать было на чужое мнение, желание, потребности. Игоря несло как бешеного быка, и он совершенно не видел ни границ, ни преград. Игорю хотелось втащить по пять раз на дню, все семь дней в неделю. Казалось, единственное живое существо, которое могло хоть как-то усмирить это безумие, был крёстный — тот самый Фёдор Иванович. И даже с ним Гром бывал груб и несдержан. Их отряд особого назначения, скоро понял Петька, состоял всего из пяти человек.       Юлю Пчёлкину, вспоминает Петя, заглядывая за угол очередного пыльного стеллажа, он увидел уже на следующий день. Она занималась отстрелом всякой мелкой шушеры типа чёрных магов, безответственных гадалок и прочей чепухи, о которых кропала мерзкие видеоролики и статейки, возбуждала общественность и ликвидировала аудиторию. Работала на дальней дистанции, короче.       Дубина — человеческую версию лабродуделя — Пете представили в августе. Нежнейшей души человек оказался медиумом. Если вас преследуют призраки — ху ю гона кол? Димка Дубин!       Бустер — делюга и настоящий криминальный авторитет — был в этой связке хилером. Он поставлял в общак артефакты и снадобья для поиска чертей и ликвидации последствий от контактов с ними.       Прокопенко — настоящий паладин. Поддерживал боевой дух, накладывал благословение, контролировал, мать его, Грома.       Ну, и, собственно, Гром. Ударная, танкующая и наносящая непоправимый урон всему, на что падал его зоркий глаз, сила. Игорь, уверен Петя, разнёс бы всё к чертям, дай ему волю.       Хруст под ногой отвлекает Петю от размышлений. Он наводит фонарик, чтобы посмотреть, на что наступил. Зеркало. Осветив помещение, Хазин понимает, что дошёл до секции с зеркалами. Рамы, разных форм и размеров, стройными рядами выстроили по левой от него стороне. Игоря будто след простыл.       Хуже всего в Игоре было, однако, не его бешенство. С этим ещё как-то можно сладить. Петя и сам был не робкого десятка, так что сцепиться им с Громом пришлось ещё не раз. Чаще побеждал, конечно, Игорь. Но, честно признаёт Петя, с ним Гром даже не напрягался. В конце октября они выезжали на сделку с демоном Перекрёстка, и Гром так ебанул ударной волной по дьяволице, что той и след простыл. Нерадивый «опекаемый» отделался лёгким сотрясением. «Опекун» скрылся с места причинения помощи, даже не вникая, дышит ли человек. Хуже всего было то, что Игорь был грёбаным эмпатом. Он чуял эмоции всего живого, полуживого и недомёртвого так остро, что буквально кипел от сенсорной перегрузки. «Накапливает ярость», — с грустью говорил Прокопенко. И казалось бы, ладно, хуй с ним, с бешеным. Вот только…       Лязг чего-то металлического снова отвлекает Петю. Он ускоряется, боясь не успеть и потерять в гулком эхе от своих шагов источник звука.       Только вот донорством им доводилось заниматься так же часто, как собачиться. Вообще Петя думал, что делиться эмоциями Гром будет прикосновением к шраму. Но нет. В эту делёжку, сука, обязательно входил поцелуй. Мягкий, волнительный, ласковый, сочный как родниковая вода поцелуй, от которого у Пети подкашивались ноги, бабочки порхали в животе, голова становилась пустой и лёгкой, а сердце пело ангельским хором. И Игорь, чтоб его, Гром слышал Петины чувства как свои. Наверное, потому сразу после он был хоть немного похож на нормального человека. Наверное, поэтому так брезгливо оттирал свой рот. Наверное, поэтому был так груб с Петей всё остальное время.       Петя снова слышит хруст и находит тот же осколок зеркала под ногой. Он, блядь, ходит кругами! Хазин смахивает носком ботинка осколки, разряжает пистолет и садится на задницу у стеллажа. Да в пизду. Будет он ещё бегать за всякими мудилами по закрытому тёмному складу. Он же сразу сказал, что затея хреновая. Что нет никакого смысла залезать сюда, даже если Игорь уверен, что именно сюда понесло нового носителя. Где он, блядь, тут? Где? Тут даже сторожа приличного не было — они пролезли на территорию, не особенно и скрываясь.       Хазин достаёт сигареты, чиркает зажигалкой и откидывает голову на полку, удобно подходящую для этого по высоте. И плевать, что пыльная.       Петя курит, прикрыв глаза, и думает, что, пожалуй, самое неловкое во всей этой ситуации то, что он Грому сочувствует. Шанс, что его — Петьку — из этого дерьма вытащат всё-таки есть. Игорь же упёртый как баран. И всё. Аэропорт — и прямым из этой сибирской жопы до Дмитровки или с пересадкой до Конной. Лучше в Москву, размышляет Петя, так хоть немного больше километров, чтобы Игорь не чуял его тоску так остро. Петя фыркает. Гром учуял носителя аж в Иркутске, что ему какие-то семь сотен кэмэ. Ладно, снова глубоко затягиваясь, продолжает фантазировать Петя, тосковать он будет точно и сочно, потому что каким бы уродом ни был Гром, эти полгода — самое лучше время в жизни Пети. Но потом-то его отпустит. Отболит, перестанет тянуть жгучий узел где-то в районе пупка. Перестанет хотеться разгладить морщину между бровями, пропадёт желание вызвать улыбку, рассмешить, не захочется больше прикоснуться, обнять. Он, в самом-то деле, перестанет чувствовать к Грому то, что чувствует. Ну, а если не перестанет, торгуется Петя, туша окурок прямо в пол, то можно попробовать найти кого-то похожего или просто вместо. И тогда…       Отчаянный стон раздаётся совсем рядом. Петя резко вскакивает, не удерживает равновесие, падает на пол, быстро поднимается, отряхивая руки об свои джинсы и бежит на звук. Вот же, рядом, за поворотом. Петька несётся в темноте, не видя ни черта, и влетает во что-то большое и тяжёлое, но все же чуть более мягкое, чем стеллаж или шкаф. Он врезается в Игоря.       — Блядь, Гром, какого хуя! — включив фонарик, шёпотом орёт Петя. И захлопывает варежку, разглядев муки на лице Игоря. — Чёрт, ты ранен? Где?       Он мечет луч фонарика по туловищу Игоря, пытаясь понять, что с ним случилось.       — Отвали! — также шёпотом рявкает Гром. — Отъебись, блядь, от меня!       Петя замирает. Обиду, которая льётся из него, он даже не пытается придержать. Нате, кушайте.       — Пошли отсюда. Нет здесь ничего. Я кругами битый час за тобой ходил.       — Вот именно.       Петька осекается.       — Почему ты стонал?       — Я не стонал.       — Я слышал.       — Я. Не. Стонал!       Грома несёт. Не нужно никаких сверхспособностей, чтобы почувствовать жар ярости, с которым Гром наступает на Петю, тесня того к стеллажам. Петя думает, что и тогда Игорь не остановится. Вомнёт его в алюминий и всё, что стоит на полках. И в общем-то решит наконец их проблему. Нет носителя — нет проблемы. Но Игорь вдруг останавливается. Петя отступает ещё на шаг и упирается лопатками в полки. Он не сразу улавливает гул, но как только начинает его различать, перестать уже не может. Гудит со страшной силой, всё сильней и сильней. Почти как в то похмельное утро. Гром светит своим фонариком чуть выше Петькиной головы и вдруг резко зажмуривается.       — Сука!       Петя запрокидывает голову, пытаясь понять, чего такого Гром там увидел. Но Гром, учуяв его любопытство, закрывает Хазину глаза рукой.       — Не смотри, там зеркало.       — Поздно, — говорит кто-то третий. — Мы встречались уже сегодня. Дважды.       Голос кажется знакомым и незнакомым одновременно. Гром всё так же закрывает Петьке глаза, и поэтому тот нихрена, блядь, не видит. И нервничает. Шрамы на груди начинают ныть.       — А ты хорош, эмпат, — голос становится всё ближе. — Каково это, знать эмоции других лучше своих?       — Отвали, блядь, — в полную мощь своих лёгких рычит Гром.       — Перестань, — ласково шепчет демон. — Кому, как не мне, тебя понять? А хочешь…       — Отъебись!       — Хочешь, — продолжает демон, явно забавляясь яростью Грома, — я избавлю тебя от этого? Станешь обычным человеком. Только ты и только твои чувства, а?       Петя лихорадочно разгоняет мыслительную машину. Если Игорь учуял носителя, где, блядь, этот носитель. Какого рожна они припёрлись в Иркутск на строительный склад, если здесь, мать твою, только они вдвоём. Где все?       — Соображаешь, — будто бы на его мысли отвечает демон.       — Это ловушка.       — Капкан, — снова хором говорят мужчины.       — Ты в отчаяньи, — омерзительно нежно шепчет демон. — Ты устал. Ты совсем один.       Свободной рукой Игорь бьёт по стеллажу с такой силой, что все предметы на нём вздрагивают.       — Как давно ты в себе это держишь? — не унимается демон.       — Я найду тебя, сука, найду!       Гром отворачивается от Пети и будто бы прикрывает того собой. Да нет, чушь. Показалось.       — Сколько злобы в тебе накопилось? Достаточно, чтобы всё здесь разнести?       — Здесь будет только две смерти, — вносит свой вклад в это противостояние Петя.       — Уверен? — демон смеётся. Красиво, переливчато. И от того особенно жутко. — Даю тебе час, эмпат.       Гул прекращается так же внезапно. Петя слышит, как тяжело дышит Гром. Он не уверен, что не огребёт, если коснётся его, но всё равно осторожно кладёт свою руку между его лопаток. Игорь и правда дёргает плечом, как будто собирается втащить с разворота. Но не делает этого. Игорь позволяет Пете выразить свою… да чем бы это ни было, он позволяет это выразить.       — О чём он?       — Ни о чём, — грубо огрызается Гром.       — Нет никакого носителя? — нехотя убрав руку, уточняет Хазин.       — Нет.       — Он хотел заманить тебя?       — Хотел. И заманил.       — Но зачем это всё? — разговор в темноте, да ещё и со спиной Грома, кажется Пете самым адекватным, что между ними случался. Это хотя бы можно назвать диалогом.       — Играть любит, мерзкая тварь.       Оба замолкают. Петя не знает, что можно сказать или сделать ещё, поэтому снова закуривает. Что же выходит. Демон Отражения разыграл Грома так, будто бы здесь на складе их дожидается шанс на Петькино освобождение. Ни он, ни сам Петька даже не подумали, что место — так себе для классического сценария. Игоря понесло к цели, Петьку на дурацком прицепе за ним. Хрен с ним, с Петей. Он в этом деле новичок. Но Игорь-то как мог так облажаться.       — Дядь, — выдыхает Петя вместе с дымом. — Ты… ну…       — Что?       Гром тоже чиркает зажигалкой, и Хазин понимает, что тот уже стоит лицом к нему. Беззвучный, сука, неуловимый гад.       — Я понимаю, что это, наверное, хуево, чувствовать, что у кошечки и собачки боли.       — Нихуя ты не понимаешь! — взрывается Игорь. Пушка. За милисекунду до сотки.       — Да нет, блядь, я понимаю. Не обязательно ломать себе руку, чтобы понимать, что перелом это больно! И не тебе говорить мне, что мне не знакомо отчаяние, потому что именно оно мне и позволило связаться с этой ебалумбой, которая заперла нас здесь! И тот факт, что ты блядь, чуешь все чувства, не даёт тебе никакого, сука, права, судить людей за то, что они, сука, чувствуют, андестенд? — Хазин не знает, как Игорь позволил ему так долго орать и не врезал, но сейчас его палец упирается куда-то Игорю в грудь. А тот только зло сопит над ним и ничего не делает. Эта вседозволенность опьяняет, поэтому Петя считает, что самое время всё высказать: — Ты — ходячая катастрофа. Буквально. Ваш этот отряд спасения большую часть времени не помогает людям, а пытается тебя, яростную тварь, удержать от разрушений! Я не знаю, какие ты там спелы кастуешь, но понимаю, что до применения ульты осталось вот полшишечки, блядь!       Он жадно глотает побольше воздуха, чтобы продолжить ор, но осекается, потому что Игорь вдруг смеётся.       — Чё ты, сука, ржёшь.       — Мы не дримтим, Петька, — сквозь ржач выжимает Гром.       — Похуй, — получается не так едко, потому что губы дерёт улыбка. — Ты понял, о чём я.       — Я понял.       Они замолкают. Петя вспоминает о сигарете, Игорь, очевидно, тоже, потому что опалённых точек между ними сейчас две.       — Ты назвал меня по имени, — вдруг замечает Петя.       — И что?       — Ну. Ты не зовёшь меня по имени. Ты вообще меня не зовёшь.       Гром многозначно хмыкает. Уголёк его сигареты опускается ниже — так Петя понимает, что Игорь сел на пол, и повторяет за ним. Докуривают почти синхронно.       — Он сказал, что у тебя час.       — Угу.       — На что?       Гром тяжело вздыхает. Петя наугад пихает его ногой и злорадно радуется, попадая. Зажечь фонарики не приходит в голову ни одному из них. Как будто в темноте проще, что ли.       — Он дал мне выбор. Пан или пропал. Точнее, он уверен, что в любом случае пропал. Но лазейки есть всегда.       — О чём ты?       — Он думает, что если я решусь сделать то, к чему он меня склоняет, то бездна, на краю которой я стою, наконец разверзнет свою пасть. Не с руки им, понимаешь, что я как батарейка, накапливаю все эмоции вокруг себя и сношу всех чертей. Для них это имба, выражаясь твоим языком.       Петя перестаёт воспринимать информацию фразе на второй. От низкого мягкого голоса Игоря, эхом разлетающегося в темноте, Пете становится хорошо и спокойно. Он закрывает глаза, представляя, что Гром мог бы всегда разговаривать — вот так. Спокойно. Членораздельно. Без членовредительства. Игорь продолжает что-то говорить, но Пете кристально похую. Игорь ни за что не сделает то, что хочет дьявол. Значит им обоим пиздец. Пете уж точно. Так что зачем тратить отведённое время на проблемы каких-то там чертей, если можно просто сидеть молча и слушать голос любимого человека. Стоп, что?       Как только Хазин произносит это слово про себя, Игорь снова издаёт тот звук, который он называет не-стоном. Но это — стон. Хотя Хазин сейчас тоже готов застонать. Сука. Он прикладывается затылком об полку, чтобы выбить все дурные мысли из головы.       — Почему ты назвал меня особенным?       — Когда? — почему-то сипло спрашивает Игорь.       — В первый день.       — А. Ну, ты особенно тупой, — в привычной манере отвечает Гром.       Петя пинает его снова.       — А тебе не стрёмно вообще сосаться с мужиком?       — А тебе?       — Ты же знаешь, что нет.       — Вот тебе и ответ.       — Дядь, — скепсисом в голосе Пети можно отравить. — В первый день я даже не думал о таком. Но ты, чёрт, это сложно.       — Но я вдруг перестал быть уёбком и классно целуюсь.       — Типа того.       — И ты, — после недолгой паузы, продолжил Петя, — ну…       — Да говори уже.       — До этого..?       — О господи, да. Конечно, да. Я эмпат. Я чувствую чувства других людей. И если кто-то меня хотел или думал, что влюблён, я по глупости переносил это на себя. Так что да, я спал с мужиками. И нет, мне не противно сосаться с мужиками.       — И у тебя были отно…       — Отношения — это социальный конструкт, — заводит свою шарманку Игорь.       — Но у тебя есть! Есть отношения. Ваш дримтим, ОПГ или что вы там такое, вы связаны. У вас отношения.       — Ты понял, о чём я.       — А ты сам, ну, ты. Вот прям ты — ты любил?       Игорь молчит. Молчит подозрительно долго. И Пете начинает казаться, что он залез в глухую чащу и сейчас его раздерут злые волки. Гром неуловимо оказывается рядом. В темноте он находит Петькину руку. Горячий как печка Игорь тянет его за руку на себя и прижимает хазинскую ладонь к своей груди. Что за сопливая романтическая сцена, успевает подумать Петька. И отлетает.       Что-то Гром делает такое. Очень страшное и необратимое. То ли через его руку, то ли он, блядь, ритмом сердца, который как азбука морзе, шифром передаёт Петьке тайные знания, но Петя чувствует, что его начинает трясти.       Тому, как любит Гром, в скудном словарном запасе Петра Хазина просто нет слов. Это девятибалльный цунами, извержение Везувия, это все катастрофы мира, которые происходят разом, одновременно и постоянно, не давая передышки своему хозяину ни на мгновенье. И это ужасно больно, бесконечно, мучительно больно, потому что Гром удерживает эту бурю в стакане. И стакан, сука, хрупкий. Двухметрового Грома очень мало, чтобы вместить такое.       То, что происходит потом, Пете неприятно. Буйство эмоций вдруг утихает, в глазах перестаёт рябить, и картинка становится очень чёткой. Он видит себя — выпускника Академии. И он видит клуб, в котором они отмечали. Видит бар, слышит ревущую музыку, яркие вспышки света. Он чувствует чей-то порыв подойти к нему. А потом видит девчонку, кошкой вцепившуюся в него, и как они жадно сосутся. И он в целом готов оприходовать её прямо при всех, но они всё-таки скрываются в туалете.       Игорь выпускает его из водоворота эмоций так же внезапно, как впустил.       Петя рвано дышит.       — Это… это было полжизни назад, — оторопело шепчет он.       — Типа того.       — Да ну брось.       — Давно уже.       — И, — чуть ли не в икоте заходится Петя, — и что, блядь, теперь ты меня наказать решил? Типа за то, что я тебя не заметил в прошлом десятилетии, сейчас ты воротишь от меня морду и готов мне лицо разбить. Да откуда мне было знать! Да откуда тебе было знать! Ты видел меня всего минуту!       Гром молчит. И до Пети очень медленно, но доходит, что с той минуты Гром чувствовал его всё это время. А если Игорь однажды что-то решил, то никто и ничто не заставит его изменить это решение.       — Я решил, — зачем-то это чудовище раскрывает свой рот, — что если мне повезёт когда-нибудь снова вляпаться в это дерьмо…       — Да заебал!       Эти сопли, нюни. Какие-то там чувства, которые все чувствуют. Которые он, Петя Хазин, зачем-то чувствует. Он подаётся к Игорю, в темноте находя его затылок, и с силой тянет на себя.       — Чувствуй, сука, на!       И целует этот чудовищно нежный рот. Сам. Наконец-то. Дорвался.       С губами Грома он уже был знаком, но с языком Игорь с ним не лизался. Пете нужно было. Он втаранивается в этот рот так же, как Гром — в его квартиру на Конной. Сметает все преграды и даже кусаться не боится и гадко ухмыляется, когда Игорь вздрагивает и поддаётся. Гром с его стремлением насилием причинять добро оказывается мягчайшей неженкой, когда дело доходит до близости. Игорь плавится как сырок Б.Ю. Александров, брошенный летом на подоконнике. Игорь ластится, как подслеповатый котёнок к мамкиной сиське. Жмётся и стонет. О да, торжествующе замечает Петя. Теперь-то это точно стон.       Петя забирается на него, седлает и продолжает вылизывать глухие стоны. Жадно хватает ртом воздух, боясь оторваться надолго и упустить мгновение. Оно, сука, прекрасно, и оно будет длиться вечно. Или сколько там у них времени, пока этот сраный демон Отражения не ебанёт из всех отражений на складе.       Руки Грома оказываются у него на спине. Тащат за ворот жаркую куртку. Хазин вытряхивается из неё, снова прижимается ладонями куда попадёт — шея, затылок, щека. Шарит без разбору под собой, потому что ни черта не видит. Оно и не надо. Игорь льётся в него ураганами, водопадами, обрушивает всё нежное и сдерживаемое.       И стакан наконец-то не выдерживает бурю. Хрустко лопается, разлетается на мелкие осколки. Гром укладывает Петьку на лопатки поверх куртки. Сам голодным зверем припадает к шее, тянет ворот футболки, рвёт, наверное, его, потому что так ткань тянуться не может. Лижет ключицы. Подныривает под футболку, водит лапищами своими по бокам и везде, где только может дотянуться.       Звон ременной пряжки в их возне кажется оглушительным. Петя оказывается со спущенными до лодыжек джинсами и курткой Грома под жопой. Гром, такой же недораздетый, накрывает его сверху. Мы же не будем ебаться на складе, — проносится у Петьки в голове. И он отгоняет эту мысль как ненужную, потому что сам же это всё и затеял. Они трутся друг об друга неловко и жадно, почти как школьники. Гром опять делает эту свою «штуку», открывая себя Пете. Игорь от этого безумства в ужасе. Он боится не удержать себя, боится сделать больно, боится быть отвергнутым. С жалким всхлипом вгрызается Петьке в плечо и скулит от восторга и страха. Тише, чудище, думает Хазин, выгибаясь навстречу. Загрызёшь же, животное.       Игоря так много, он такой жаркий и голодный и такой, сволочь, трепетный, что Петя не выдерживает, толкается ему в кулак и разлетается на крошечные осколки себя самого. Гром лавиной сметает всё к чёрту.       Свет в кладовой зажигается неожиданно. Сначала мерцают лампочки в отдалении, а затем одна за другой разгораются все. Хазин с непривычки моргает. Он осоловело оглядывает поле бое — иначе то, чем они только что занимались, не назвать. Своей же футболкой вытирается. Гром тупо повторяет за ним. В голове пусто. В душе, или что там вместо неё, тоже.       Склад оказывается совсем небольшим. По крайней мере не настолько, чтобы по нему можно было бродить часами. По отпечаткам на пыльном полу Петя догадывается, что они всё время ходили взад и вперёд у стеллажа с зеркалами. Гром футболку всё же порвал, и сквозь разорванную горловину хорошо видно, что никаких шрамов у Хазина на груди больше нет. Демон ушёл.       — Это… — он закуривает, едва натянув штаны.       — Не начинай, — в привычной манере огрызается Гром.       — Дай сказать, а? — лается в ответ Петя. — Ты же понимаешь, что…       — Петя, блядь!       Гром отползает чуть в сторону и тоже закуривает. Он хмуро подглядывает за Хазиным, но отводит взгляд, если Петя смотрит в ответ.       — Ладно, — в конце концов говорит Петя.       — Ладно что?       — Ладно. Просто всё — ладно.       Они выбираются со склада в тишине. Молча едут до гостиницы, потому что самолет только следующим вечером, а спать вообще хочется. Не сговариваясь ложатся в одну постель. Ладно, решает Петя, закидывая ногу на бедро Игоря, это не отношения. Гром сквозь сон находит его затылок и теснее прижимает к себе. Какие ж это отношения, думает Петя. Это пиздец.       — Петь, да спи ты уже, — ворчит Игорь и целует его в лоб.       Точно пиздец.