Crown for kings

Воздух в коридоре вонял старым линолеумом, пережаренным сыром из столовой и потом, который не брала никакая хлорка, и Билли прислонился к шкафчику, чувствуя, как холод жести проступает сквозь кожанку. Откуда-то тянуло сквозняком, но он не освежал — лишь гнал по полу клочья пыли и обрывки старых бумажек. Скука — он чувствовал ее вкус на языке, пресный, как бумага, и она обволакивала всё вокруг, делая мир плоским и невыносимо монотонным. В ушах, словно заевшая пластинка, играл вчерашний разговор с отцом — не диалог, а монолог, — и он снова ощущал тот же ком в горле, то же леденящее чувство беспомощности, заставлявшее сжимать кулаки и чувствовать, как впиваются в ладони ногти. «Ты понял меня, Уильям? Никаких выкрутасов. Никаких сомнительных связей. И смотри в оба за сестрой. Я не хочу слышать никаких жалоб». Голос Нила был ровным, без повышения тона, и от этого — еще более опасным, потому что он не кричал, а констатировал, и в этой констатации заключалась вся та унизительная ясность, которая превращала Билли из человека в инструмент, в продолжение отцовской воли. Он резко дернул головой, пытаясь стряхнуть с себя это ощущение, но на языке всё еще стоял медный привкус, как будто он уже прикусил его до крови. И в этот момент дверь в холл распахнулась, впустив вместе с потоком свежего, но такого же холодного воздуха его. Он не просто вошел — он вписался в это унылое пространство, как мазок яркой краски на выцветшей картине: каштановые волосы, уложенные с небрежной, но дорогой точностью, казалось, игнорировали все законы школьной физики и гравитации, темно-синяя куртка Polo Ralph Lauren, мягкие джинсы, белые кроссовки — ни одной лишней детали, каждая кричала о деньгах и уверенности, которая идет изнутри. Он был живым воплощением того самого «правильного» мира, что всегда находился по ту сторону от Билли, и от этого зрелища в животе у Билли резко свело мышцы — знакомое, гадкое чувство, будто провалился на американских горках, но это был не страх, а вызов. Его взгляд, выверенный и безжалостный, как прицел, зафиксировался на парне, и Билли сканировал его без остатка: расслабленные мышцы шеи, мягкую улыбку, которую тот раздавал направо и налево, как милостыню, руки, засунутые в карманы с такой естественностью, будто они всегда там находились. Он был здесь своим, королём этой задрипанной школы, и это чувствовалось в каждом движении. Их взгляды встретились, и карие глаза, обычно ленивые и насмешливые, на секунду задержались на Билли, который ждал — пренебрежения? Раздражения? — но увидел лишь легкое, непритворное любопытство, как будто парень разглядывал новую, незнакомую породу животного в своем зоопарке. Внутри у Билли что-то ёкнуло снова, на этот раз — от обиды, и он не отвел взгляда, а, наоборот, впился в чужие зрачки, позволив губам расползтись в медленной, нарочитой ухмылке — беззубой улыбке акулы. Смотри, смотри на меня, Король, удивись, что в твоем королевстве завелась крыса. Но парень не смутился — он лишь чуть шире улыбнулся в ответ, улыбкой человека, который на все жизненные вызовы отвечает обаянием, и коротко, по-свойски кивнул, прежде чем продолжить путь, а по спине Билли, под потной майкой, прошла липкая волна жара, сменившаяся резким холодком. Злость — старая, знакомая, почти успокаивающая, — но к ней примешивалось что-то новое, щекочущее нервы, и язык прошелся по кромке зубов по привычке, медленно, ощущая каждый край. Билли с силой, всей грудью, толкнул дверцу шкафчика, и грохот, похожий на выстрел, гулко прокатился по коридору, заставив нескольких девушек поблизости вздрогнуть и шарахнуться в сторону, столкнувшись с его ледяным, ничего не выражающим взглядом. Мир, еще минуту назад бывший размытым пятном серой тоски, внезапно обрел резкость и сошелся в одну точку — в спину уходящего парня, — а внутри завязался тугой, холодный узел, знакомый, как предназначение. Он не сводил глаз, пока тот не приблизился к этакой куколке в розовом свитере, с аккуратно уложенными волосами, и тогда Билли увидел то, что искал, — жест, который вывернул наизнанку все его подозрения и превратил их в уверенность. Чужая рука скользнула вниз, пальцы — длинные, чистые, с аккуратными ногтями — обхватили запястье девушки, не схватили, а обвили, и движение было плавным, собственническим и до боли нежным. Он поднес ее тонкую, почти фарфоровую руку к своим губам и оставил на коже легкий, почти невесомый поцелуй. И что-то щелкнуло внутри Билли — короткое и болезненное, как удар током, — а перед глазами на секунду поплыло другое лицо: не девушки, а женщины с печальными глазами и той же усталой улыбкой, что она дарила ему, пока не перестала. И следом, как всегда, накатила волна горечи, потому что она ведь тоже купилась на этот фасад, на эти нежные жесты, пока не поняла, что за ними скрывается та же железная хватка, что и у его отца, только у этого «Короля» она была замаскирована под бархатной перчаткой. Этот поцелуй в запястье был не просто проявлением чувств — это был ярлык, публичная демонстрация права собственности, облаченная в романтичную обертку, то самое, что от него самого всегда требовали скрывать, подавлять, засовывать поглубже, чтобы не позорить «нормальную» семью. А здесь это выставляли напоказ, как трофей, и эта картинка идеальной пары была не просто раздражающей — она была личным оскорблением, напоминанием о всех тех правилах, что душили его с детства, и о той цене, которую заплатила его мать, осмелившись поверить в сказку. «Принцесса», — не Король, пронеслось у него в голове, и слово легло на свое место с тихим, металлическим щелчком, идеальное, отражающее не только неуязвимость, но и ту фальшивую, выставленную на показ невинность, которую он с детства научился ненавидеть. *** «Камаро» рычал, разрывая тишину пустой парковки, и Билли вдавил педаль газа, позволив реву восьмицилиндрового мотора на секунду заглушить голос отца в его голове, а запах бензина, масла и старой кожи салона был его единственной настоящей реликвией — единственным, что принадлежало только ему. — Ремень, — бросил он через плечо, не глядя на Макс, и она молча щелкнула замком, а ее лицо оставалось закрытым, как заброшенный дом. — Твоя новая компания, — начал он, закуривая, и сигарета «Мальборо» зашипела, заполняя салон едким дымом. — Эти... дети. Я не хочу видеть тебя с ними. — Ты не имеешь права мне указывать, — пробормотала она, уставившись в окно на проплывающие мимо унылые одноэтажные домики. Билли фыркнул — сухой, безрадостный звук, — потому что ее бунт был таким наивным, а она еще не понимала, что некоторые стены нельзя обойти, их можно только разбить лбом в кровь. — Поверь, я знаю, — скривил он губы в подобие улыбки и в зеркале заднего вида поймал собственное отражение: лицо отца, та же напряженная складка у рта. Он резко отвернулся. — Но он — мой, и если эта мысль до тебя еще не дошла, то подумай: как он отреагирует, узнав, что ты водишь дружбу с этим... Синклером? — Он сделал паузу, давая словам висеть в воздухе, тяжелым и ядовитым. — Не усложняй. И без тебя проблем хватает. Он говорил с ней, но слышал собственный голос, вторивший чужому тону, и был всего лишь эхом, передатчиком чужой воли — эхом, которое, если бы посмело зазвучать по-своему, было бы безжалостно заглушено, и осознание этой ловушки разъедало его изнутри сильнее любой злости. Он резко дернул рычаг переключения передач и повернул руль, направляя «Камаро» к дому, а в салоне, поверх рева мотора, тихо шипело радио, и диктор с безжизненным голосом перечислял местные новости: сбор урожая, школьный футбол, — пока сквозь ровный голос не прорвалась полоса резкого статического шума, на секунду заглушив всё. «...повторные сообщения о вандализме на тыквенных полях Флемингов. Власти не комментируют...» Голос диктора снова стал чистым, как будто ничего и не было, Макс вздрогнула и посмотрела в окно, а Билли лишь сильнее сжал пальцы на руле — еще одна странность в этом долбаном городе, как назло. Он выключил радио одним щелчком, и в тишине остался только навязчивый звон в ушах и скрип тормозных колодок «Камаро». *** Голос был спокоен и холоден, как сталь, как обычно, — этот день его вымотал, а Нил решил ебать ему мозги каждый раз, когда Билли находился в поле его зрения, чтобы напомнить о его обязанности как порядочного сына. Пальцы устало взялись за переносицу, буквально на секунду, ведь он «не имеет права вести себя перед ним как девчонка и отводить взгляд в сторону». — Да, пап, я понял, — сказал Билли, и его собственные слова прозвучали плоскими и фальшивыми, как дешевая реплика. Дверь комнаты закрылась с тихим щелчком и будто отрезала его от остального дома, от чужих голосов, и пару секунд он просто стоял, сжав кулаки так, что костяшки побелели, а потом коротко, без размаха, ткнул кулаком в дверцу шкафа. Боль резко и ясно расцвела в суставах, затмив тупое давление в висках, — так-то лучше. Он лег на кровать, поджигая сигарету, и наконец закрыл глаза, чувствуя, как кончики пальцев всё еще ноют, напоминая о том, что он жив и что это его тело, а не чье-то еще. Эта улыбка, этот поцелуй в запястье. В его памяти всплыли обрывки прошлого — смутные, обжигающие воспоминания о взглядах, украдкой брошенных на других парней в Калифорнии, и о ледяном презрении в глазах отца, когда он ловил его на этом, — презрении, которое было обращено не на конкретного человека, а на саму возможность, на саму природу такого влечения. «Это Стив. Стив Харрингтон», — смех Томми жужжал у него в ушах, — «Продажная шлюха, если хочешь знать... Променял своего друга детства на заморыша и свою принцессу». Стив был воплощением всего, что от него требовали, но чего он никогда не смог бы по-настоящему имитировать, — той самой «правильности», что давалась другим так легко, а ему не давалась вовсе. Харрингтон — идеальный, блядь, Стив Харрингтон, — и Билли хотел не просто выместить свою злость на нем, а испачкать, увидеть грязь под этими белыми кроссовками, страх в этих карих глазах, хотел доказать, что всё это — показуха, а под ней, наверняка, такая же пустота и подлость, как у всех. И если это окажется правдой, то, может, он, Билли, не такой уж и сломанный на их фоне.