Кей-поп - охотники на демонов

Солнце ещё не поднялось над Хансоном, когда Джину проснулся от собственного крика. Он резко сел на кровати, хватая ртом воздух. Футболка прилипла к спине. Сердце колотилось где-то в горле, а перед глазами всё ещё стояла картина из сна: золотые линии расползаются, захватывают шею, лицо, и вот уже не лицо — маска. И голос. Кто-то звал его по имени – низким, с хрипотцой голосом, незнакомым и одновременно родным. Шилан стоял у изножья кровати. Белоснежный мех стоял дыбом, янтарные глаза не мигая смотрели на хозяина. — Кошмар, — выдохнул Джину, пытаясь успокоить дыхание. — Просто кошмар. Шилан не шевельнулся. Он знал, что это не просто кошмар. И Джину это почувствовал. Он перехватил этот взгляд — пристальный, слишком тяжёлый для обычного фантома — и осёкся. Что-то было не так. Он поднёс ладонь ко лбу, чтобы откинуть прилипшие волосы, и рукав сполз вниз. Запястье. От края рукава к кисти тянулась тонкая нить — ярче, чем вчера. Она пульсировала в такт сердцу. Джину коснулся линии пальцем. Кожа была гладкой, но под ней будто переливалась жидкая позолота — тёплая, живая, чужая. Он отдёрнул руку, как от ожога. Нет. Этого не могло быть. Этого не должно было быть. Джину встал с кровати. Ноги были ватными. Он не стал зажигать свет — боялся того, что увидит. Медленно подошёл к зеркалу в углу комнаты. Стянул футболку через голову. И замер. Знаки расползлись. Раньше они прятались у плеча — теперь захватили ключицу и тянулись к шее. Даже сквозь ткань футболки, если присмотреться, можно было заметить слабое свечение. Сквозь ткань. Теперь их мог увидеть кто угодно. Алекс — в раздевалке после тренировки. Эйс — когда подавал ему воду на репетиции. Джину на мгновение закрыл глаза, пытаясь отогнать эти мысли. Затем медленно открыл. Знаки никуда не делись. — Проклятье, — выдохнул он. Он стоял перед зеркалом и смотрел на линии, расходящиеся по коже. В груди поднималось знакомое, тошнотворное чувство — смесь страха и отвращения к себе. Нужно было замазать их. Срочно. Пока кто-нибудь не вошёл. Тональный крем лежал в верхнем ящике. Джину нанёс слой, другой — но знаки проступали снова, будто отторгая маскировку. С каждым днём скрывать их становилось труднее. — Что со мной? — прошептал он. Шилан не ответил. Но его уши прижались к голове — плохой знак. Джину понял: тянуть больше нельзя. Алекс и Эйс видели такие знаки десятки раз — на телах демонов, с которыми сражались. Они знали их природу. Знали, что каждая такая линия означает тёмную кровь. И если они увидят их на Джину — никакие слова уже не помогут. Они не станут разбираться, полудемон он или нет. Для них он станет врагом. Фанаты знаков не знали. Для них любое столкновение с демонами было постановкой к клипу — частью образа «Вейви», выдумкой, за которой интересно следить. Но если знаки проступят на сцене или на фан-встрече, слухи разлетятся мгновенно. И рано или поздно они дойдут до тех, кто поймёт их настоящее значение. Оставалось только одно, идти к единственному человеку, который знал правду. К Селин. --- Старый дом на окраине Хансона не изменился за десять лет. Та же облупившаяся краска на стенах, тот же заросший сад, та же вывеска над входом: «Вокальная студия Селин — индивидуальные занятия». Никто не знал, что за этой скромной табличкой скрывается штаб охотников на демонов. И никто не знал, что женщина, которая давала уроки вокала детям из соседних кварталов, была последней из древнего ордена хранителей Хонмуна. Селин ждала его на кухне. Она сидела за старым дубовым столом и пила чай — как будто знала, что он придёт. Перед ней стояла вторая чашка, ещё горячая. Пар поднимался тонкой струйкой к потолку. — Показывай, — сказала она вместо приветствия. Джину стянул толстовку. Потом футболку. Знаки светились даже при дневном свете, льющемся из окна — золотая сеть, тянулась от плеча к ключице и дальше, к шее, как корни, которым стало тесно под кожей.. Селин долго смотрела на них. Потом поставила чашку на стол и сказала: — Это зашло слишком далеко. — Я знаю. — Ты знаешь не всё. Она встала и подошла к книжному шкафу — старому, забитому папками и свитками. Достала тонкую тетрадь в кожаном переплёте. Бросила на стол перед Джину. — Что это? — Правда. Которую я должна была рассказать тебе давно. Джину открыл тетрадь. Пожелтевшие страницы, записи от руки, рисунки. На первом развороте — изображение человека с демоническими знаками. Такими же, как у него. Золотые линии на плечах, на шее, на запястьях. Надпись внизу, сделанная выцветшими чернилами: «Полудемон. Источник угрозы и спасения». — Ты знала, — тихо сказал Джину. — Я знала с того дня, как впервые увидела тебя. — Селин села напротив. — Ты пришёл на прослушивание, и твой голос создал Хонмун сам по себе — в восемь лет, без подготовки. Так не бывает, Джину. Обычные люди не могут такого. Только полудемоны. — И ты взяла меня? Зная, кто я? — Именно поэтому. — Она подалась вперёд, и в её глазах на секунду мелькнуло что-то, похожее на боль. — Ты — самый сильный охотник из всех, что у нас были за последние триста лет. Твоя демоническая половина даёт тебе силу, которой нет у Алекса и Эйса. Но она же тебя и разрушает. — Почему? — голос Джину дрогнул. — Потому что ты стыдишься её. — Селин посмотрела ему прямо в глаза. — Ты десять лет прячешь знаки. Десять лет врёшь друзьям. Десять лет ненавидишь часть себя. И этот стыд — он как яд. Он отравляет твой голос, ослабляет Хонмун и питает демонов. Ты не даёшь себе быть цельным — и поэтому твоя сила работает против тебя. Селин встала и подошла к окну. За стеклом занимался серый рассвет — солнце ещё не пробилось сквозь облака. — Есть только один способ очистить тебя. Золотой Хонмун. Полный, абсолютный, вечный барьер. Если вы споёте его втроём — в идеальной гармонии, без страха и сомнений, — твоя демоническая половина либо исчезнет, либо трансформируется. Но для этого нужно, чтобы каждый из трёх голосов был чист. Включая твой. А твой голос сейчас... — она обернулась, — ...отравлен стыдом. Джину сидел неподвижно. Тетрадь лежала перед ним раскрытой на странице с изображением полудемона. — Сколько у меня времени? — Меньше, чем ты думаешь. — Селин вернулась к столу и взяла свою чашку. — Ускорьте выпуск сингла «Свет внутри». Это ваш ключ. Песня, которая должна стать основой Золотого Хонмуна. Если споёте идеально — ты спасён. Если нет... Она не договорила. Джину и так всё понял. — Ты поэтому выбрала меня? — спросил он вдруг. — Не просто из-за голоса. А потому что я — оружие, которое можно использовать против демонов? Селин долго смотрела на него. Потом отвела взгляд — и это было красноречивее любого ответа. — Я выбрала тебя, потому что у тебя был выбор, — сказала она наконец. — У других полудемонов его не было. Их либо убивали, либо они переходили на сторону тьмы. Ты — первый, кто может выбрать свет. Но пока ты не примешь свою тьму, ты не сможешь по-настоящему выбрать свет. Ты понимаешь? Джину не ответил. Он закрыл тетрадь и пододвинул её обратно к Селин. — Я спою «Свет внутри». Идеально. Чего бы мне это ни стоило. Он встал и, не прощаясь, вышел из кухни. Селин проводила его взглядом. Когда входная дверь хлопнула, она тихо сказала в пустоту: — Именно этого я и боюсь. --- Джину вернулся в агентство к полудню. Солнце наконец пробилось сквозь облака, заливая Хансон холодным ноябрьским светом. В репетиционном зале уже сидели Алекс и Эйс. На столе перед ними лежали ноты — «Свет внутри», их следующий сингл. Песня, которая должна была стать гимном надежды. А теперь — ещё и оружием спасения. — Ты сегодня какой-то... напряжённый, — заметил Алекс, когда Джину переступил порог. — Сильнее обычного. И пахнет от тебя чаем. Ты был у Селин? — Был. — В такую рань? — Она назначила на утро. — И что сказала? — Что нужно ускорить выпуск «Свет внутри». — Джину взял со стола свои ноты. — Давление из-за новых групп. Нужно усилить Хонмун раньше запланированного. Алекс переглянулся с Эйсом. Стратег едва заметно покачал головой — не сейчас. — Ладно, — сказал Алекс. — Тогда давай работать. Начнём с первого куплета. Первые такты — чисто. Джину вёл мелодию мягко, обволакивая голосом ритм Алекса и гармонию Эйса. Второй куплет — ровно. Но когда дошло до припева, на высокой ноте, голос Джину сорвался. Не как на концерте — едва заметно, — а полноценно. Звук оборвался на полутоне, и микрофон издал короткий, режущий ухо свист. Джину закашлялся и отвёл микрофон в сторону. Алекс остановил ударную установку. Палочки замерли в воздухе. Эйс снял пальцы с клавиш. Тишина повисла в зале — плотная, как туман перед грозой. — Это уже второй раз, — сказал Алекс. — Сначала концерт, теперь здесь. Я не спрашиваю — я утверждаю: что-то происходит. — Ничего. Горло пересохло. — Не ври. — Эйс подошёл ближе. Его голос был спокойным, но в глазах читалось беспокойство. — Мы — твои друзья. Если что-то случилось, скажи нам. Джину смотрел на них. Алекс — открытый, горячий, готовый драться с любым демоном, не раздумывая ни секунды. Эйс — собранный, аналитический, просчитывающий всё на три шага вперёд. Они были его командой. Его семьёй. Единственной, что у него была. Но он не мог сказать им правду. Не мог рисковать всем. — Просто стресс, — ответил он. — Селин сказала, нужно ускорить выпуск «Свет внутри». Это давление. Дайте мне пару дней — я справлюсь. Алекс и Эйс переглянулись. — Ладно, — сказал Алекс, хотя его тон ясно давал понять: он не верит. — Давай ещё раз. С начала. Но без самодеятельности — если чувствуешь, что голос не идёт, скажи сразу. Джину кивнул и поднёс микрофон к губам. Но прежде чем запеть, он заметил, как Эйс скользнул взглядом по его левому рукаву. Туда, где под слоем тонального крема и чёрной ткани пульсировали золотые линии. Эйс ничего не сказал. Его лицо осталось непроницаемым. Но пальцы, лежавшие на клавишах, на секунду сжались в кулаки — и это было единственное, что выдало его мысли. Джину сделал вид, что не заметил. Репетиция продолжилась. --- Джину вернулся в свою комнату и рухнул на кровать. Репетиция вымотала его сильнее, чем он готов был признать — не столько физически, сколько морально. Каждый сорванный звук был напоминанием: ты теряешь контроль. Ты теряешь себя. Он потянулся за телефоном. Экран пестрел уведомлениями — фанатский форум «Вейви» бурлил после вчерашнего концерта. Джину был подписан под фальшивым аккаунтом, без аватарки, без имени. Просто читатель. Он ни разу ничего не написал, ни разу не лайкнул. Он просто читал — потому что должен был знать, что о нём говорят. Прокурорская привычка, от которой он не избавился даже после перерождения: всегда знать, что думают люди. Даже если эта правда ранит. Ветка «Концерт в Хансон Арене — впечатления» разрослась до трёхсот сообщений за одну ночь. Джину открыл её и начал листать. @moonlight_vv: «Кто-нибудь заметил, что у Джину был странный взгляд во втором куплете? Я пересмотрела фанкам трижды — он реально смотрел в одну точку в зале, а потом резко отвёл глаза. Кто там сидел? Может, кто-то из персонала? Или... не знаю, это было жутковато, если честно.» @vevi_heart: «Мне показалось, что голос дрогнул на припеве. Чуть-чуть, но я услышала. Я три года хожу на все концерты и ни разу не слышала, чтобы у него срывался голос. Надеюсь, это просто усталость. Если он потеряет голос, я не переживу, честное слово.» @alex_drums_forever: «Да ладно, паникёры. У них сумасшедший график в этом месяце — четыре концерта за две недели, плюс запись сингла. Помните, в прошлом году на премии „Сеул Мьюзик“ он тоже пел с перегрузом, и ничего — вытянул так, что жюри плакали. Джину — машина. Машины не ломаются.» @shadow_of_moon: «А я думаю, что дело не в усталости. Я сидела в пятом ряду, прямо напротив него, и видела его лицо очень близко. Он выглядел... не знаю, как объяснить. Не просто уставшим. Как будто он что-то скрывает. Как будто он боится, что кто-то это увидит. Я не говорю, что это связано с определённым, но что-то не так. Что-то точно не так.» @vv_analyst: «У меня есть теория, и я её уже озвучивала в другой ветке, но повторю здесь. Кто-нибудь замечал, что Джину никогда не носит одежду без рукавов? Даже летом. Даже на тренировках. Даже на пляжных фотосессиях — он единственный, кто остаётся в лёгкой рубашке, когда остальные парни из группы уже без футболок. Я пролистала все официальные фото за последние три года. Ни одного кадра с голыми руками. Ни одного. Вы можете сказать, что это просто стеснительность. Но мне кажется, это не просто стеснительность. Мне кажется, он что-то прячет. Шрамы? Татуировки? Или что-то другое?» @moonlight_vv: «Не начинай, пожалуйста. Это уже конспирология. У каждого есть право на личное пространство. Может, у него аллергия на солнце? Может, ему просто некомфортно? Не надо выискивать проблемы там, где их нет.» @vv_analyst: «Я не говорю, что это плохо. Я просто собираю факты. И факты говорят: он что-то скрывает. И это продолжается уже несколько лет. Если это неважно — почему он так тщательно это прячет? Просто вопрос. Просто наблюдение.» @vevi_heart: «Девочки, давайте не будем ссориться. Мы все любим Джину. Мы все волнуемся. Может, правда — просто усталость? Давайте дождёмся выхода „Свет внутри“ и посмотрим. Если там всё будет идеально — значит, ничего страшного не случилось.» @moonlight_vv: «Согласна. Закрываем тему. Кто идёт на фан-встречу в следующую субботу?» Ветка начала сворачиваться в обсуждение логистики и расписания, но Джину уже не читал. Он лежал на кровати, глядя в потолок, и каждое слово @vv_analyst отдавалось в нём глухим эхом. «Он что-то прячет». «Ни одного кадра с голыми руками». «Это продолжается уже несколько лет». Они были ближе к правде, чем думали. Не просто ближе — они шли по следу, как детективы, собирая крупицы странностей в единую картину. И пока эта картина не сложилась только потому, что никто не мог представить: участник «Вейви» — полудемон. Это звучало как сюжет дешёвого фильма ужасов, а не как реальность. Но реальность имела свойство вскрываться в самый неподходящий момент. Джину знал это лучше других. Он пролистнул ещё несколько сообщений — просто чтобы отвлечься. И в самом низу ветки, почти без лайков и комментариев, наткнулся на сообщение от нового пользователя. Ник был странный: @note_of_ember. Дата регистрации — сегодня. Аватарка отсутствовала. Сообщение состояло из одной строки: «Скоро всё изменится. Не бойтесь. Тьма — это не всегда враг.» Джину нахмурился. Странный ник. Ещё более странный текст. «Тьма — это не всегда враг» — такое мог написать либо философ-романтик, либо тот, кто знал о тьме не понаслышке. Либо провокатор. Либо... Он кликнул на профиль. Пусто. Ноль сообщений, ноль подписок, ноль лайков. Аккаунт был создан сегодня и использован ровно один раз — чтобы оставить это сообщение. — Бот, — сказал Джину вслух, но голос его прозвучал неуверенно. Шилан, лежавший у изножья кровати, поднял голову. А потом зарычал. Низко, глухо, утробно — так он рычал только в присутствии демонической магии. — Ты тоже это чувствуешь? — Джину перевёл взгляд с экрана на фантома. Шилан не ответил. Он смотрел на телефон, и его янтарные глаза отражали тусклый свет экрана — две золотые искры в полумраке комнаты. Джину заблокировал телефон и отложил его в сторону. Завтра — новая репетиция, новая попытка взять верхнюю ноту в «Свет внутри». Но прежде чем закрыть глаза, он снова подумал об этом нике. @note_of_ember. Нота тлеющего угля. Что-то в этом имени казалось ему смутно знакомым. Как мелодия, услышанная во сне. Как голос, который он никак не мог вспомнить --- Он пролежал до самого заката, перебирая в голове обрывки мыслей — о знаках, о Селин, о странном сообщении на форуме, — но ни одна из них не складывалась в ответ. В комнате стало душно. Джину поднялся, накинул худи и вышел на крышу их общежития. Хансон мерцал внизу огнями, холодный ветер трепал волосы. Шилан лежал рядом, положив голову на лапы. Джину держал в руках кулон-ноту. Металл холодил пальцы — но сегодня он опять показался ему теплее, чем обычно. Совсем чуть-чуть. Будто кто-то далёкий согревал его своим присутствием. — Если я не спою «Свет внутри» идеально, — прошептал Джину, — я стану демоном. Или умру. Или того хуже — предам их. Шилан тихо заскулил. — Но почему мне кажется, — Джину сжал кулон в ладони, — что я должен спеть что-то другое? Не «Свет внутри». Что-то, чего я ещё не слышал. Что-то... важное. Он не знал, откуда взялась эта мысль. Она пришла как воспоминание — смутное, неоформленное, как мелодия, услышанная во сне. Ему казалось: кто-то когда-то пел ему. Голос низкий, с хрипотцой. И слова... он не помнил слов. Только чувство. Тёплое. Обволакивающее. Как объятие. И мелодия — простая, но застревающая в сердце. Он потёр переносицу. Горло действительно болело — такого не случалось уже несколько лет. Нужно будет завтра зайти в аптеку. Взять что-нибудь для связок. Джину тут же тряхнул головой, отгоняя наваждение. Не время для сантиментов. Нужно готовиться к записи «Свет внутри». Шилан не сводил глаз с западного горизонта искоса поглядывая на хозяина. Он чувствовал то, чего Джину ещё не понимал. --- В тот же вечер, в другом мире — отделённом от человеческого тонкой, но непроницаемой плёнкой реальности, — в зале из чёрного обсидиана стояли шестеро. Пятеро демонов — участники ещё не заявившей о себе группы, — и их создатель. Ру-Ган не имел постоянной формы. Сегодня он выбрал проекцию: высокая фигура в алом плаще, лицо скрыто под капюшоном, и только глаза — два багровых провала — горели в темноте. Он стоял перед алтарём, и его голос разносился под каменными сводами, как раскаты далёкого грома. — Хонмун крепок. Слишком крепок. Эти трое мальчишек поют свои светлые песенки, и барьер стоит нерушимо. Люди идут на их концерты, люди отдают им свои сердца, и каждая нота питает защиту. — Ру-Ган повернулся к стоявшему впереди демону с рыжими волосами. — Но любую крепость можно взять изнутри. Рыжеволосый стоял неподвижно. Его зелёные глаза, горевшие внутренним огнём, смотрели в пустоту. На запястье тихо звенел браслет из стальных карабинов. — Ты создал нас для битвы, — произнёс он ровным голосом. — Но мы не можем пройти через барьер в полную силу. Хонмун отбрасывает любую демоническую сущность выше пятого ранга. — Верно, Саджа. Поэтому вы не пойдёте в битву. — Ру-Ган рассмеялся, и смех этот был похож на скрежет металла о камень. — Вы пойдёте на сцену. Пятеро демонов переглянулись. — Сцена? — переспросил один из них, высокий и резкий, с танцевальной пластикой в каждом движении. — Сцена, Сион. — Ру-Ган вскинул руку, и над алтарём вспыхнула проекция: концертный зал, море огней, тысячи фанатов. — Люди обожают своих идолов. Они отдают им души добровольно — через восхищение, через поклонение, через любовь. Если вы станете идолами, вы перетянете их поклонение на себя. Каждая душа, оторванная от «Вейви», ослабит Хонмун. Каждая капля стыда, которую вы выпьете, сделает меня сильнее. Проекция сменилась: теперь над алтарём висела афиша с надписью «РЕЙВЕН БОЙЗ» и пятью тёмными силуэтами. — Вы станете новой сенсацией. Вы будете петь — и люди будут слушать. А когда они поймут, кого слушали, будет уже поздно. Саджа не смотрел на проекцию. Он смотрел сквозь неё — туда, где в невидимом куполе Хонмуна стояли трое охотников. И один из них — с пепельно-белыми волосами и медово-карими глазами. Ру-Ган заметил этот взгляд. — Ты узнал его? — В голосе Короля демонов зазвучала издёвка. — Конечно, узнал. Вы оба помните свою прошлую жизнь. Вы оба помните, как умерли. И ты, Саджа, помнишь, из-за чего. Саджа сжал браслет. — Это не твоё дело. — О, это целиком моё дело. — Ру-Ган приблизился вплотную. — Ты четыреста лет служишь мне. Ты крадёшь души, ты поёшь мои песни, ты ведёшь моих демонов. Но ты всё ещё цепляешься за обрывки человеческой чести. За воспоминания о человеке, которого ты любил и которого погубил. Ру-Ган склонил голову, и его багровые глаза оказались в нескольких сантиметрах от лица Саджи. — Когда ты встретишь его, он тебя вспомнит. Вы оба вспомните всё. И ты попытаешься объясниться. Попытаешься рассказать ему, что тот поцелуй был не тем, чем казался. Попытаешься вернуть его. Голос Ру-Гана упал до шёпота: — А теперь представь: ты говоришь, а он не верит. Ты тянешься к нему, а он отшатывается. Ты любишь его, а он ненавидит тебя за то, что ты сделал. И этот стыд — вот он. Я чувствую его уже сейчас. — Ру-Ган втянул воздух, будто пробуя его на вкус. — Сладкий. Питательный. Этого хватит, чтобы пробить Хонмун быстрее, чем любая песня. Саджа молчал. Его лицо оставалось неподвижным, но пламя в глазах разгорелось ярче — и это было единственное, что выдало его. — Ты закончил? — спросил он. Ру-Ган отступил на шаг и рассмеялся. — На сегодня — да. Готовьте дебют. Через два дня вы войдёте в Хансон. И начнётся игра — Ру-Ган отступил в тень, и его фигура начала растворяться в воздухе, как дым. Саджа повернулся к алтарю. Силен вышла из тени и встала рядом с ним. — Два дня, — произнёс он тихо, глядя в чёрную гладь обсидиана. — Через два дня я увижу его. Силен не ответила. Но её хвост напрягся, а уши прижались к голове. Она чувствовала то же, что и он: страх. Надежду. И что-то ещё — что-то, чему Саджа не мог подобрать названия, потому что не испытывал этого уже четыреста лет. --- В мире людей, на крыше общежития «Вейви», Шилан внезапно поднял голову. Джину, всё ещё сидевший на холодном бетоне с кулоном в ладони, заметил это движение краем глаза, но не придал значения. Шилан часто реагировал на звуки, которые Джину не слышал, — на шорох крыльев голубей, на далёкий вой сирен, на шаги охранника внизу. Но сейчас было что-то другое. Шилан не просто поднял голову — он встал. Все четыре лапы напряглись, хвост вытянулся в струну, уши встали торчком, развернувшись на запад и продолжая наводить с него глаза. — Шилан? Лис не ответил. Он зарычал — низко, глухо, на самой границе слышимости. Этот звук был не предупреждением. Он был... узнаванием. Так Шилан рычал только в одном случае: когда чувствовал что-то, чего не мог понять, но что казалось ему знакомым. — Там никого нет. — Джину проследил за взглядом фантома. Западная часть неба над Хансоном была пуста: только огни небоскрёбов, бледная полоса уходящего заката и редкие звёзды, пробивавшиеся сквозь световое загрязнение города. Никаких разрывов в Хонмуне. Никаких теней. Никаких признаков демонической активности. — Я бы почувствовал, если бы кто-то прошёл через барьер. Но Шилан продолжал смотреть. Его ноздри раздувались, втягивая воздух — хотя фантомы не дышали в человеческом смысле. Они втягивали не кислород, а магию. Эмоции. Следы душ, оставленные в пространстве. И сейчас Шилан чувствовал что-то на самой границе восприятия — что-то, что пахло снегом и огнём одновременно. Что-то древнее. Что-то родное. Он не мог понять, что это. Но его тело помнило. Джину отложил кулон и поднялся на ноги. Подошёл к краю крыши и встал рядом с Шиланом, вглядываясь в темноту. Город внизу жил своей жизнью: машины ползли по проспектам светящимися змейками, окна небоскрёбов горели жёлтыми квадратами, где-то играла музыка — обычный вечер в Хансоне. И всё же... — Ты чувствуешь демона? — спросил Джину. — Говори. Шилан не мог говорить. Но он мог показать. Он повернул голову к Джину и посмотрел ему прямо в глаза — долгий, странный взгляд, в котором было больше вопросов, чем ответов. А потом снова уставился на запад. — Это не демон? — Джину нахмурился. — Тогда что? Шилан не ответил. Он сел на холодный бетон, но не расслабился: его передние лапы остались напряжены, хвост лежал на земле неподвижно, уши по-прежнему смотрели на запад. Он был похож на сторожевую собаку, которая услышала шаги хозяина, но ещё не видит его в темноте. Джину потрепал его по загривку. — Ладно. Что бы это ни было — если оно попробует пройти через Хонмун, мы узнаем. А пока — пойдём спать. Завтра тяжёлый день. Шилан не двинулся с места. Джину вздохнул, развернулся и пошёл к люку, ведущему вниз, в общежитие. Но у самого выхода он обернулся. Шилан всё ещё сидел на краю крыши, глядя на запад. — Ты идёшь? Лис медленно, нехотя поднялся. Бросил последний взгляд на западный горизонт. И пошёл следом за хозяином, но то и дело оглядывался через плечо. --- В мире демонов, в обсидиановом зале, Силен напряглась в тот же самый миг. Саджа, всё ещё стоявший перед потухшим алтарём, заметил это мгновенно. За четыреста лет он научился читать её состояние по малейшим движениям: по углу наклона ушей, по частоте дыхания, по тому, как хвост описывает короткие нервные дуги. Сейчас хвост был неподвижен — а это означало максимальную концентрацию. — Ты чуешь его, — сказал Саджа. Не вопрос. Утверждение. Силен повернула голову на восток. Туда, где за обсидиановыми стенами, за гранью миров, за невидимой плёнкой Хонмуна лежал город людей. Хансон. Она зарычала — тихо, утробно, почти беззвучно. Не агрессивно. Скорее... тоскливо. Узнавающе. Саджа опустился на колено и провёл ладонью по её белоснежному меху. Шерсть была тёплой — единственное живое тепло в этом мёртвом месте. Единственное напоминание о том, что он сам когда-то был живым. — Я тоже его чувствую, — тихо сказал он. — Каждую секунду, с тех пор как мы переродились. Я знаю, что он там. Я знаю, что он жив. Я знаю, что он помнит меня — так же, как я помню его. — Он помедлил. — И я знаю, что он меня ненавидит. Силен лизнула его руку. Её язык был шершавым и горячим. — Через два дня, — прошептал Саджа. — Через два дня я увижу его. Я посмотрю ему в глаза. И либо я смогу объяснить, либо... Он не закончил. Силен тихо заскулила. — Либо я потеряю его навсегда. Снова. Барсиха прижалась головой к его плечу. Саджа закрыл глаза и на секунду позволил себе представить: белые волосы. Медово-карие глаза. Усталый, отстранённый взгляд. Голос — низкий, обволакивающий, — который он не слышал четыреста лет и который помнил до последней ноты. — Ты простишь меня? — спросил он в пустоту. — Когда узнаешь правду? Когда поймёшь, что я никогда не предавал тебя? Что тот поцелуй был ошибкой, которую я не хотел, не ждал, не мог остановить? Что я умер в тот же миг, что и ты, потому что не мог жить без тебя? Тишина была ему ответом. Но где-то там, за гранью миров, на крыше общежития в Хансоне, белоснежный лис по имени Шилан в последний раз оглянулся на запад — и зарычал. Узнавающе. Тоскливо. Совсем как Силен. — Где-то в мире людей, над ночным Хансоном, Золотой Хонмун мерцал, как живой. Джину в своей комнате спал, сжимая в ладони кулон-ноту. И ему снился сон: рыжие волосы, зелёные глаза и голос — низкий, с хрипотцой, — который звал его по имени. Но он не помнил, кому принадлежит этот голос. Пока не помнил. --- Конец главы 2