Кей-поп - охотники на демонов

Утро началось с тишины. Джину стоял в пустом репетиционном зале, глядя на ноты, разложенные на синтезаторе. «Свет внутри» — песня, которая должна была стать их спасением. Их оружием. Их щитом. И он не мог спеть её идеально. Часы на стене показывали шесть утра. Алекс и Эйс ещё спали — общая репетиция была назначена на десять, — но Джину не мог ждать. Он пришёл сюда за час до рассвета, надеясь, что в одиночестве, без свидетелей, ему удастся найти то, что ускользало от него последние дни. Чистую ноту. Идеальное звучание. Голос, который не дрогнет на припеве. Зал был погружён в полумрак — горели только лампы над сценой, отбрасывая на стены длинные тени. Джину подошёл к синтезатору и провёл пальцами по клавишам, не нажимая. Холодный пластик. Чёрно-белые клавиши, стёртые от сотен часов репетиций. Этот инструмент помнил каждую их песню. Каждую победу. Каждую ошибку. Он поднёс микрофон к губам и запел — тихо, без музыки, только голос и пустой зал. Первый куплет пошёл ровно. Слова ложились на мелодию, как камни в кладку — один к одному, без зазоров. Второй куплет тоже был чистым. Джину чувствовал, как голос наполняет пространство, как вибрирует воздух, как Хонмун где-то там, над городом, отзывается на его пение едва заметной рябью. Но на припеве, на верхней ноте «си», горло сжалось. Звук не оборвался резко — он просто исчез, как вода уходит в песок. Джину стоял с открытым ртом, и тишина звенела в ушах громче любой музыки. — Проклятье. Он опустил микрофон и потёр горло. Связки не болели — по крайней мере, не так, как болят при простуде или перенапряжении. Это было что-то другое. Что-то глубже. Как будто сам источник его голоса был чем-то заблокирован. Как будто внутри него стояла стена, и каждый раз, когда он пытался взять верхнюю ноту, стена становилась выше. Стыд. Селин сказала: стыд отравляет голос. Стыд за свою природу, за знаки на коже, за демоническую кровь, которая течёт в жилах. Десять лет он прятался. Десять лет врал. Десять лет ненавидел часть себя — и теперь эта часть мстила ему единственным способом, который был ей доступен. Она забирала его голос. Джину посмотрел на своё левое запястье. Под слоем тонального крема, под тканью рубашки знаки всё ещё пульсировали — он чувствовал их тепло, даже не видя. Они стали частью его. Они всегда были частью его. И с каждым днём они становились всё заметнее. Он сел за синтезатор и начал наигрывать мелодию «Свет внутри» — медленно, почти медитативно, как будто пробовал каждую ноту на вкус. Может быть, если он поймёт эту песню до конца, если прочувствует каждое слово, голос вернётся. Первый куплет говорил о надежде. О свете, который есть в каждом человеке. О том, что даже в самой глубокой тьме можно найти искру. Джину пел эти строки десятки раз — и никогда не задумывался о них. Теперь каждое слово резало, как нож. Какой свет может быть внутри полудемона? Какая искра — в том, кто просыпается от собственного крика, потому что золотые линии расползаются по его коже? Второй куплет говорил о борьбе. О том, что свет нужно защищать. Что тьма не дремлет. Что каждый день — это битва. Вот это Джину понимал. Битва была его жизнью. Он сражался с демонами на сцене и за её пределами. Он сражался с собственными страхами каждую ночь. Он сражался с правдой, которую не мог рассказать друзьям. А припев... «Свет внутри меня, свет внутри тебя, мы — искры в темноте, мы — то, что не погасить». Джину остановился. «Свет внутри меня». Он попробовал произнести эти слова шёпотом. Они звучали фальшиво. Не потому, что он не верил в них — он хотел верить. Но как можно петь о свете внутри себя, если ты даже не можешь показать друзьям свою кожу? Если ты каждое утро замазываешь половину своего тела тональным кремом, как преступник заметает следы? — Свет внутри меня, — повторил он вслух, и голос его дрогнул. — Свет внутри меня... Шилан, лежавший в углу зала, поднял голову. Его янтарные глаза следили за Джину с тем странным, понимающим выражением, которое всегда заставляло Джину чувствовать себя неуютно. Фантом знал. Фантом всегда знал больше, чем показывал. — Что? — спросил Джину. — Тоже считаешь, что я не справлюсь? Шилан моргнул. Медленно. Отрицательно. — Тогда что? Лис не ответил. Но его взгляд скользнул к левому рукаву Джину — туда, где под тканью пульсировали золотые линии. И Джину вдруг понял: Шилан не считает, что он не справится. Шилан считает, что он неправильно подходит к песне. — Ты думаешь, я должен петь не о свете, который есть, а о свете, которого я хочу? — тихо спросил Джину. Шилан медленно, очень медленно моргнул. Да. Джину посмотрел на ноты. «Свет внутри меня, свет внутри тебя». Может быть, он действительно пел это неправильно. Может быть, эта песня — не утверждение. Может быть, это молитва. Он снова поднёс микрофон к губам и попробовал иначе — не тянуть ноту вверх, не давить, не требовать от голоса того, чего он не мог дать. Он отпустил звук — мягко, уязвимо, почти шёпотом. «Свет внутри меня... свет внутри тебя...» Нота не сорвалась. Она прозвучала тише, чем должна была, слабее, чем требовалось для концертного исполнения, но она прозвучала. И в этой тишине, в этом слабом, дрожащем звуке было что-то настоящее. Что-то, чего не хватало всем предыдущим попыткам. Джину опустил микрофон и выдохнул. Сердце колотилось в груди — не от страха, а от странного, почти забытого чувства. Надежды. К семи утра он мог спеть первый куплет без единой помарки. К восьми — второй. Припев всё ещё не звучал на полную мощность, но стена, о которую он разбивался последние дни, дала трещину. Крошечную. Но достаточную, чтобы через неё пробился свет. В девять в зал вошёл Эйс. Он остановился в дверях, увидел Джину за синтезатором — помятого, взъерошенного, с кругами под глазами, — и ничего не сказал. Просто подошёл, сел рядом и положил руки на клавиши. Эйс всегда так делал. Он никогда не спрашивал, что случилось. Он просто был рядом — и этого было достаточно. — С начала? — спросил он. — С начала. Эйс заиграл — мягко, чуть медленнее обычного, подстраиваясь под уставший голос Джину. Первый куплет. Второй. Припев — и снова срыв, но уже не такой резкий, как раньше. Звук не исчез — он просто стал слабее. Джину стукнул кулаком по синтезатору. Инструмент отозвался возмущённым аккордом. — Я не могу, — сказал он. — Я не понимаю, что не так. Слова правильные, музыка правильная, я знаю эту песню наизусть, я чувствую её, но когда дохожу до припева — всё. Как стена. Эйс убрал руки с клавиш и повернулся к нему. Его лицо, как всегда, было спокойным, но в глазах читалось что-то, похожее на беспокойство. За четыре года совместной работы Джину научился различать оттенки его молчания. Это молчание означало: «Я знаю, что ты врёшь, но я не буду давить». — Может быть, проблема не в песне, — сказал Эйс. — А в чём? — В тебе. Джину поднял глаза. Эйс смотрел на него спокойно, без осуждения — так, как смотрит врач, изучающий симптомы перед тем, как поставить диагноз. — Ты что-то скрываешь, — продолжил Эйс. — Я не знаю, что именно. Я не прошу тебя говорить. Но если ты скрываешь это от песни так же, как скрываешь от нас, — она не зазвучит. «Свет внутри» требует правды. Ты сам говорил: это песня о принятии себя. Как ты можешь спеть о принятии, если не принял что-то в себе? Воздух в зале стал плотным. Джину чувствовал, как слова Эйса оседают в груди — тяжёлые, как камни. Стратег был прав. Конечно, он был прав. Но правда, которую Джину скрывал, была не просто неудобной. Она была опасной. Она могла разрушить всё — группу, дружбу, Хонмун. — Я не могу рассказать, — тихо сказал он. — Пока не могу. — Хорошо. — Эйс кивнул. — Тогда давай попробуем иначе. Не пой припев как гимн. Спой его как просьбу. — Как просьбу? — Как будто ты просишь. Не утверждаешь, что свет внутри тебя есть, а просишь его появиться. Не «я сильный», а «помоги мне стать сильным». Не «я свет», а «пусть во мне будет свет». Джину задумался. Это было то же самое, что он понял час назад, глядя на Шилана. Просьба. Молитва. Уязвимость. Может быть, «Свет внутри» — это не песня победителей. Может быть, это песня тех, кто ещё только ищет свой свет. Он поднёс микрофон к губам. Эйс заиграл — медленно, почти шёпотом. И когда дошло до припева, Джину не стал тянуть ноту вверх. Он отпустил её — мягко, уязвимо, почти с вопросом. «Свет внутри меня... свет внутри тебя...» Нота прозвучала. Тише, чем нужно. Слабее, чем хотелось бы. Но она прозвучала — без срыва, без дрожи, без стены. И в этом звуке было что-то, чего не хватало всем предыдущим попыткам. Правда. Эйс убрал руки с клавиш и посмотрел на Джину. — Вот так. В десять пришёл Алекс. Он ворвался в зал, как всегда — громко, энергично, с неизменной бутылкой холодного кофе в одной руке и смартфоном в другой. — Доброе утро, трудоголики! — Он плюхнулся за ударную установку и покрутил палочки в пальцах. — Кто-нибудь уже разбил тут хоть один микрофон или мне придётся это сделать? — Пока нет, — ответил Эйс. — Скучно. — Алекс сделал глоток кофе и поморщился. — Ну что, с начала? Джину, ты как, голос на месте? — На месте, — ответил Джину. И впервые за несколько дней это было почти правдой. Они начали репетицию. Первый прогон — с помарками на припеве. Второй — чище. Третий — почти идеально, если не считать того, что Джину всё ещё не мог выдать полную мощность на верхних нотах. Но он уже не срывался. И это был прогресс. К полудню Джину чувствовал, что голос возвращается к нему — медленно, как вода просачивается сквозь трещины в камне. Припев всё ещё не звучал на полную мощность, но он перестал быть стеной. Он стал дверью. И дверь эта была приоткрыта. В перерыве Алекс заказал еду. Они сидели прямо на полу репетиционного зала — рис, кимчи, жареная курица в пластиковых контейнерах. Ели молча, каждый думал о своём. Солнце, поднявшееся над Хансоном, заливало зал холодным ноябрьским светом. — Слышали про новый бой-бэнд? — спросил Алекс, облизывая палочки. Джину напрягся. Эйс поднял голову. — Какой бой-бэнд? Алекс развернул телефон экраном к ним. На главной странице новостного портала висела короткая заметка: «Новый бой-бэнд "Рейвен Бойз" анонсировал дебютный сингл. Подробности пока не разглашаются, но инсайдеры обещают сенсацию. Официальный дебют — 25 ноября на „Старлайт Арене“. Следите за новостями». — 25 ноября, — повторил Эйс. — Это же завтра. — Ага. — Алекс отложил палочки и потянулся. — Быстро они. Обычно группы готовятся к дебюту месяцами, а эти выскочили как чёрт из табакерки. Агентство «Нокс Энтертейнмент». Никогда о таком не слышал. Вы слышали? Эйс покачал головой. Джину молчал. — Я порылся в интернете, — продолжил Алекс. — Ни одного промо-ролика. Ни одного тизера. Только название, дата и логотип — ворон на алом фоне. И знаете, что странно? Нет соцсетей. Вообще. Как будто группа возникла из ниоткуда. — Это странно, — согласился Эйс. — Для дебюта такого уровня нужна мощная пиар-кампания. Если её нет, значит, ставка на что-то другое. — На что? — Не знаю. Но мне это не нравится. Джину слушал их разговор и чувствовал, как внутри поднимается холодная, липкая тревога. Он не мог объяснить её. Он ничего не знал о «Рейвен Бойз» — только название, только дату, только логотип. Но где-то глубоко, на уровне инстинктов, он чувствовал: эта группа — не просто конкуренты. Они несут что-то тёмное. Шилан, лежавший в углу зала, поднял голову. Его уши встали торчком, развернувшись на запад. Джину перехватил этот взгляд — и ему стало ещё тревожнее. — Ладно, — сказал Алекс, поднимаясь. — Хватит теорий заговора. У нас своя работа. Давайте ещё раз «Свет внутри», и я предлагаю на сегодня закончить. Джину, ты как, выдержишь ещё один прогон? — Выдержу. Но прежде чем они начали, Джину заметил, как Эйс снова скользнул взглядом по его левому рукаву. Туда, где под слоем тонального крема и чёрной ткани пульсировали золотые линии. И пальцы стратега, лежавшие на клавишах, на секунду сжались в кулаки. Джину сделал вид, что не заметил. Они отыграли ещё один прогон. Припев снова прошёл чисто — тихо, но чисто. Алекс хлопнул в ладоши. Эйс кивнул. Джину выдохнул. Репетиция закончилась. Но тревога осталась. --- В мире демонов, в зале из чёрного обсидиана, Ру-Ган не исчез. Он медленно обвёл пятерых демонов взглядом, и в его багровых глазах зажёгся холодный, расчётливый интерес. Сделка была предложена. Приказ был отдан. Но Король демонов не закончил. — Подойдите, — произнёс он. — Каждый. По очереди. Первым шагнул Сион — высокий, резкий, с танцевальной пластикой, которая въелась в мышцы ещё при жизни. Ру-Ган вскинул руку, и вокруг Сиона сгустилась тьма. Она не душила — она нашёптывала. И каждый из присутствующих услышал голос. Мальчишеский, тонкий, захлёбывающийся от страха и боли. — Хён! Хён, помоги мне! Пожалуйста! Почему ты не идёшь?! Я здесь, хён, я здесь! Мне больно! Мне страшно! ХЁН! Сион закрыл глаза. Его лицо осталось неподвижным, как маска, вырезанная из камня, но кулаки сжались так, что костяшки побелели, а из-под ногтей выступила кровь — чёрная, густая, демоническая. — Ты мог спасти его, — произнёс Ру-Ган. Его голос звучал почти ласково, и от этого становилось ещё омерзительнее. — Ты стоял на углу улицы и ждал, пока твои друзья закончат свои дела. Ты слышал крики из переулка. Ты слышал, как твоего младшего брата избивают. Ты слышал, как он зовёт тебя по имени. Но ты не вошёл в тот переулок. Ты боялся, что побьют и тебя. Ты боялся за свою шкуру, за своё лицо, за своё будущее танцора. И ты ушёл. Просто развернулся и ушёл. — Я знаю, — голос Сиона был ровным, как натянутая до предела струна, готовая лопнуть в любую секунду. — Ты напоминаешь мне об этом каждую ночь. Каждую ночь, четыреста лет. Я слышу его голос. Я вижу его лицо. Я помню, в какой рубашке он был в тот день — синяя, с белым воротником. Ему было девять лет. Зачем ты повторяешь это снова? — Чтобы ты не забывал, кому служишь. — Ру-Ган чуть склонил голову. — И почему. Твой стыд — это твоя цепь. И мой пир. Он перевёл взгляд на Джейда. Шрам через левую бровь дёрнулся — то ли от страха, то ли от ярости. — Твоя очередь. Джейд шагнул вперёд, не дожидаясь, пока тьма подступит к нему сама. Он знал, что будет дальше. Знал слишком хорошо. Звук, который наполнил зал, был хуже любого крика: свист. Сотни глоток свистели с галёрки, и среди этого свиста — один голос, самый громкий, самый презрительный. Голос критика, который когда-то написал в столичной газете: «Этот мальчишка бездарен. Его голос — скрежет ржавого железа. Его место на улице, среди попрошаек, а не на сцене». — Ты продал душу, чтобы доказать им всем, — произнёс Ру-Ган. — Ты хотел стать величайшим певцом. Ты хотел, чтобы они захлёбывались слезами восторга, когда ты поёшь. И что? Доказал? — Они все мертвы. — Джейд посмотрел прямо в багровые провалы глаз Ру-Гана, и в его собственном взгляде не было ни капли раскаяния. — Тот театр сгорел дотла. Вместе с критиком. Вместе с труппой. Вместе со зрителями, которые свистели. Я стоял на улице и смотрел, как рушится крыша. И я смеялся. — Но свист остался. — Ру-Ган растянул невидимые губы в улыбке. — Ты всё ещё слышишь его. Каждую ночь. Он звучит в твоей голове, и ты не можешь его заглушить. Ни песнями, ни смертями, ничем. Ты самый громкий певец в этом мире — но ты никогда не сможешь перепеть этот свист. Джейд не ответил. Его пальцы, сжимавшие микрофонную стойку, дрогнули — и на металле осталась вмятина. Третьим был Рэй. Самый младший из пятерых, с вечно ледяными искрами на кончиках пальцев. Он не стал дожидаться приглашения — просто подошёл к алтарю и встал перед Ру-Ганом, подняв голову. В его бледных глазах не было страха. Только усталость. — Я знаю, что ты скажешь, — произнёс он. — Моя сестра. Ты обещал спасти её, если я продам душу. Ты сказал: «Я дам тебе силу исцелять». Я поверил. Я поставил подпись. И когда я вернулся домой — она уже была мертва. Ты солгал. — Я не лгал. — Голос Ру-Гана стал мягким, почти ласковым — и от этого он казался ещё более жутким. — Я сказал ровно то, что сказал: «Я дам тебе силу, чтобы спасти её». Я дал тебе силу. Ты получил власть надо льдом, ты можешь заморозить что угодно — оружие, воду, кровь, время. А то, что ты не успел... — Он сделал паузу, и в этой паузе было больше жестокости, чем в любом крике. — Это не моя вина. Это твоя медлительность. Ты мог бы бежать быстрее. Ты мог бы не задерживаться у алтаря, читая мелкий шрифт в договоре. Ты мог бы... Лёд на кончиках пальцев Рэя треснул и осыпался на пол мелкими осколками. Звук был похож на звон разбитого стекла. — Ты чудовище, — прошептал он. — Я Король демонов. — Ру-Ган пожал плечами, и его тень колыхнулась, как пламя на ветру. — Это одно и то же. Следующий. Кейн не шагнул вперёд. Он стоял в стороне, скрестив руки на груди, и его лицо — красивое до жути, с чёрными волосами до лопаток — выражало лишь вежливую скуку. Но Ру-Ган не нуждался в его приближении. Тьма сама потянулась к Кейну, обвилась вокруг его стройной фигуры — и все в зале услышали звук: скрип кисти по холсту. Одна и та же нота, одна и та же линия, один и тот же мазок — повторяемые снова и снова, без вариаций, без развития, без души. — Ты хотел быть гениальным, — произнёс Ру-Ган. — Ты завидовал чужому таланту. Ты не мог создать ничего своего и ненавидел тех, кто мог. Ты продал душу, чтобы стать величайшим художником в мире. И что ты получил? Ты можешь скопировать любой шедевр — идеально, до последнего мазка, до последней ноты, до последнего оттенка. Ты можешь повторить любую песню, любое выступление, любое лицо. Но ты не можешь создать ничего своего. Ты — вечное эхо. Ты — копия. Ты — ничто. Кейн улыбнулся. Улыбка была идеальной — ровно настолько, насколько нужно, чтобы выглядеть живой, но при этом не потратить ни капли настоящих эмоций. — Зато я красивее тебя. Ру-Ган расхохотался. Смех этот прокатился под сводами зала, отразился от обсидиановых стен, заметался между колоннами, множась и наслаиваясь сам на себя, пока не превратился в какофонию. — Именно за это я вас и ценю, — сказал он, отсмеявшись, и обвёл взглядом всех пятерых. — Каждый из вас сломан. Каждый из вас носит в себе стыд, который разъедает изнутри, как кислота. И каждый из вас готов убивать, лишь бы заглушить этот голос — голос брата, голос критика, голос сестры, голос собственной пустоты. Вы — идеальное оружие. Вы — мой оркестр. Вы — «Рейвен Бойз». Он повернулся к Садже. Тот стоял неподвижно, и пламя в его зелёных глазах горело ровно, не разгораясь и не затухая. — Особенно ты. Твой стыд старше, чем у них. Твой стыд глубже. Ты предал не просто брата или сестру — ты предал любовь. Ты предал того единственного, кто верил тебе. Ты предал человека, с которым делил жизнь, дом, детей. И он умер у тебя на руках, поверив в твоё предательство. — Ру-Ган наклонился вперёд, и его лицо на секунду проступило из тени — нечеловеческое, прекрасное и ужасающее одновременно. — Когда ты встретишь его, этот стыд закричит так громко, что ты не сможешь его заглушить. И я буду слушать. С наслаждением. Саджа встретил его взгляд, не дрогнув. Но браслет на его запястье — единственная вещь, пережившая четыре века, — тихо звякнул, потому что рука, на которой он висел, сжалась в кулак. — Ты закончил? — спросил он. — На сегодня — да. — Ру-Ган отступил в тень, и его фигура начала растворяться в воздухе, как дым. — Готовьте дебют. Завтра вы войдёте в Хансон. И начнётся игра. Тьма рассеялась. Алтарь потух, только несколько багровых искр ещё кружились в воздухе, прежде чем осыпаться пеплом на чёрный камень. Пятеро демонов остались в полумраке. — Он всегда такой... театральный? — спросил Кейн, поправляя волосы плавным, отточенным жестом. — Заткнись, — сказал Джейд. — Просто вопрос. — Просто заткнись. Саджа не слушал их. Он стоял перед алтарём, глядя в чёрную гладь обсидиана, и молчал. Силен вышла из тени и прижалась к его ноге — белоснежный мех на фоне чёрного камня казался клочком света, забытого в этом проклятом месте. Ру-Ган ушёл. Но его слова остались. «Ты предал любовь. Ты предал того единственного, кто верил тебе». — Саджа. Он обернулся. Сион стоял в нескольких шагах, скрестив руки на груди. — Ты в порядке? — В порядке. — Врёшь. — Да. Сион хмыкнул — коротко, без веселья. — Мы должны подготовиться к дебюту, — сказал он. — У нас одна ночь. Этого мало, но нам хватит. Я возьму хореографию. Джейд — вокал. Рэй — спецэффекты. Кейн... — он покосился на Кейна, который снова поправлял волосы, — ...будет делать вид, что он полезен. А ты — ты ведёшь. Ты лицо группы. Ты голос. Ты держишь нас вместе. Ты справишься? Саджа посмотрел на свою команду. Сион — резкий, точный, преданный. Джейд — яростный, громкий, вечно злой на весь мир. Рэй — тихий, надломленный, но всё ещё способный чувствовать. Кейн — пустой, блестящий, как фальшивое золото. Они были сломаны. Все до единого. Но они были его командой. — Справлюсь, — сказал Саджа. — Тогда за работу. — Сион развернулся и пошёл к центру зала. — Нам нужно написать песню. Такую, чтобы люди забыли о «Вейви». Такую, чтобы Хонмун треснул по швам. — Уже есть название, — тихо сказал Саджа. — «Эликсир». — «Эликсир»? — переспросил Рэй. — Как яд? — Как обещание. — Саджа поднял глаза, и в них горело зелёное пламя. — Люди хотят вечной жизни. Люди хотят силы. Мы дадим им это. В песне. А потом заберём их души. — Звучит как план, — сказал Кейн. — Мрачно, драматично, эффектно. Мне нравится. — Тебе всё нравится, если это красиво выглядит, — буркнул Джейд. — Это не недостаток. — Это поверхностно. — Я демон, Джейд. Мы все демоны. Какая к чёрту глубина? — Хватит. — Саджа повысил голос, и перепалка стихла. — Сион прав. У нас одна ночь. Я напишу текст. Джейд — мелодию. Сион поставит хореографию. Рэй сделает так, чтобы сцена выглядела как ад. Кейн... Кейн будет лицом. Ты умеешь привлекать внимание. Этого достаточно. Кейн улыбнулся — на этот раз почти искренне. Почти. — Ну, наконец-то меня оценили по достоинству. — Не обольщайся. Пятеро демонов приступили к работе. Зал из чёрного обсидиана наполнился музыкой — тяжёлой, гипнотической, пронизанной тёмной магией. Саджа писал текст, и каждое слово было пропитано его болью, его стыдом, его надеждой. Он писал «Эликсир» как обещание вечной жизни — но между строк, незаметно для Ру-Гана, он вплёл в песню другой текст. Тайный. Спрятанный в гармониках, в субчастотах, в паузах между нотами. Это был вопрос. «Ты слышишь меня? Ты помнишь меня? Ты простишь меня?» Он не знал, услышит ли Джину этот вопрос. Он не знал, захочет ли Джину отвечать. Но он должен был попытаться. Четыреста лет он носил этот стыд в себе. Четыреста лет он ждал. И теперь, когда до встречи оставался один день, он не мог просто молчать. Силен лежала у его ног, пока он работал. Барсиха не сводила с него своих янтарных глаз, и в их глубине горело то же, что и в его сердце. Страх. Надежда. И что-то ещё — что-то, чему Саджа не мог подобрать названия, потому что не испытывал этого уже четыреста лет. --- Вечером Джину сидел на крыше общежития. Хансон мерцал внизу огнями, холодный ветер трепал волосы. Шилан лежал рядом, положив голову на лапы, и смотрел на запад. Джину держал в руках кулон-ноту. Металл был тёплым — теплее, чем обычно. Гораздо теплее. — Кто ты? — прошептал он, обращаясь не то к кулону, не то к тому, кто был за ним. — Почему я чувствую тебя? Почему ты мне снишься? Шилан тихо зарычал — не агрессивно, а... тоскливо. Узнавающе. — Ты тоже это чувствуешь, — сказал Джину. Лис моргнул. Медленно. Да. Джину сжал кулон в ладони и закрыл глаза. Где-то далеко, на самой границе восприятия, звучала музыка. Низкий, с хрипотцой голос пел о чём-то древнем, о чём-то потерянном, о чём-то, что нельзя забыть. И в этом голосе было столько боли и столько надежды, что у Джину перехватывало дыхание. — Я не знаю, кто ты, — прошептал он. — Но я чувствую тебя. Каждую ночь. И я... я не знаю почему, но я жду. Жду, когда ты придёшь. Ветер стих. Город внизу жил своей жизнью — машины, огни, музыка из открытых окон. Но на крыше общежития, под холодным ноябрьским небом, два сердца — человеческое и демоническое — бились в одном ритме. Пока ещё не зная друг о друге. Пока ещё не встретившись. Но всё должно было измениться. Завтра. --- В мире демонов, в обсидиановом зале, Саджа дописывал последнюю строку «Эликсира». Его пальцы, сжимавшие перо, дрожали. Он не спал уже сутки — демонам не нужен сон, но им нужен отдых. Он не отдыхал. Он работал, вкладывая в песню всё, что у него было. — Готово, — сказал он и отложил перо. Сион, стоявший у стены, подошёл и взял листок с текстом. Прочитал. Поднял бровь. — Это... не то, что я ожидал. — А что ты ожидал? — спросил Саджа. — Гимн тьмы. Агрессивный. Кровавый. А это... — Сион перечитал текст. — Это почти любовная баллада. Только тёмная. — «Эликсир» — это обещание. Люди не идут за кровью. Люди идут за надеждой. Мы дадим им надежду на вечную жизнь. А потом заберём их души. Так слаще. Сион помедлил, глядя на текст. Потом кивнул. — Ладно. Допустим. Но ты уверен, что Ру-Ган это одобрит? — Ру-Гану нужен результат. Ему всё равно, как мы его получим. — А эти строчки? — Сион указал на припев. — «Сквозь время и тьму я слышу твой свет». Это тоже для Ру-Гана? Саджа не ответил. Сион посмотрел на него долгим взглядом и покачал головой. — Ты играешь с огнём. — Я сам — огонь. — Огонь можно потушить. — Сион вернул ему листок. — Будь осторожен. Ру-Ган не прощает ошибок. Саджа взял текст и сложил его. Силен подошла и прижалась к его ноге. — Я не ошибусь, — сказал Саджа. — Не в этот раз. Он поднял голову и посмотрел на восток — туда, где за гранью миров, за невидимой плёнкой Хонмуна лежал Хансон. Город, в котором спал человек с пепельными волосами и медово-карими глазами. Человек, который когда-то был его мужем. Человек, который ненавидел его. Пока ненавидел. — Завтра, — прошептал Саджа. — Завтра я всё исправлю. Или умру снова. --- Конец главы 3