It's all coming back to me

***

Я устанавливаю новый рекорд пунктуальности — опаздываю всего на десять минут. Выбегаю из подземки на улицу и сверяюсь с адресом в телефоне: готическая вывеска «Freak» на здании исписанном граффити и кучкующиеся под ним неформалы, подсказывают мне, что я на месте. Погуглив о клубе, я понял, что если я приду в привычных туфлях и пальто, то меня, скорее всего, запинают еще на входе. Поэтому на мне найденные в вещах на выброс старенькие кеды, простые черные джинсы, а под курткой полуночно-синий худи. И все равно, аккуратно протискиваясь между шипованных косух и скрипящих латексных костюмов ко входу, я получаю множество ворчливых взглядов. Ну и пусть. На фоне мыслей о том, что этот вечер я проведу с тобой, все остальное мне кажется совершенно неважным. Да, да… Я помню, что это просто дружеская встреча и мы здесь, в первую очередь, как группа поддержки Питера, просто… Ничего не могу с собой поделать: внутри щекочут электрические импульсы, когда я думаю о том, что это ты и я, вечером, в непринужденной обстановке клуба… Ладно, непринужденной обстановку внутри назвать сложно. Здесь затхлый запах пива, как в дешевых пабах, и с красно-фиолетовой подсветкой и цепями вместо декора на голых каменных стенах, это место больше походит на логово оборотней. У сцены, на которой установлены гитары и барабанная установка, уже в несколько рядов толпятся люди. Почти все немногочисленные стоячие островки тоже заняты. Я сканирую помещение взглядом, ищу тебя. И вот у одного из высоких барных столиков у стены вижу поднятую руку. Маленькие разряды радости дергают уголки моих губ вверх. Я нетерпеливо лавирую между людьми к тебе, придумывая на ходу какую-то глупую шутку о местной тусовке, которая должна заставить тебя посмеяться, и только когда подхожу ближе замечаю, что ты не один. Я замедляюсь. Рядом с тобой… Кто это? Он как будто случайно телепортировался сюда с какого-то пляжного курорта: волнистые, почти платиновые волосы, собранные в небрежный пучок на затылке, веснушки, большие глаза и слишком доброжелательная улыбка, как для Нью-Йоркца. На нем совершенно неуместная ни для времени года, ни для мероприятия нежно-кремовая рубашка, завязанная узелком впереди и светлые джинсы. Он в этой пещере как брызги отбеливателя на черной ткани. Как его вообще пустили сюда в таком виде? Но больше, чем его внешность, в глаза бросается почти полное отсутствие пространства между вами: ты говоришь что-то, наклонившись чуть ближе, а его рука как-то очень неправильно касается твоего плеча в этот момент. Мои импульсы радости мутируют в заряженные дефибрилляторы, прижатыми к груди моей тревожностью. Я чувствую, в любой момент кто-то крикнет «Разряд!». — Привет, — ты реагируешь на меня почти без эмоций, как будто мы виделись только вчера, — здорово, что ты пришел. А я ищу в этом всем какой-то подвох: глазами на тебя, потом мельком на этого парня с ослепительной улыбкой. Я один чувствую себя до ужаса неловко сейчас? — Привет, — все-таки выдавливаю из себя, — прости, что опоздал. — Все в порядке. Они никогда не начинают вовремя, — ты кивком указываешь на пустую сцену, — мы сами недавно пришли. Мы? «Разряд!». Меня передергивает. — Это, кстати, Феликс — друг Питера. Феликс, это Хёнджин. — Привет! Приятно познакомиться! Он протягивает мне руку, я на автомате пожимаю ее, неуверенно мямля «взаимно». Потом снова глазами на тебя, вопросительно. А ты мне, как ни в чем не бывало: — Что будешь пить? Я замечаю в твоих руках почти законченный стакан пива. У Феликса такой же, на том же уровне. Через воображаемые пластины над сердцем подаются новые импульсы, отражаясь на моем лице кривыми эмоциями замешательства. — Эм… Пиво, наверное. — Сейчас принесу. Ты уходишь, а я остаюсь наедине с другом Питера, или твоим другом, или кем он там вам обоим приходится. Прекрасно… Мое тело само закрывается: руки накрест на груди, взгляд в сторону — рассматривать вампироподобную компашку у сцены. Я всем своим видом показываю, что не намереваюсь начинать разговор, а этот Феликс не стесняется прокатиться по мне взглядом с головы до ног, и вымазывая слова своим австралийским акцентом заявить: — Ты очень красивый. Тебе, наверное, часто делают комплементы. Это больше похоже на формальную вежливость, нежели на искреннее восхищение. Я тоже так умею. Без сексуального акцента, конечно, но возвращаю фальшиво-любезное: — Да ладно, ты сам выглядишь лучше моделей с обложек Vogue. — Так я и есть модель! Я почти закатываю глаза. Кто бы сомневался. — Только до Vogue мне еще далеко, конечно, я только в начале своей карьеры, но, да. В планах попасть в топ десять, как минимум, — кивает он уверенно, а потом немного насторожившись спрашивает, — а вы… давно знакомы с Минхо? Он никогда не рассказывал о тебе. Этот вопрос срабатывает как провокация: перестраивает тело в защитную позу, подымает тонкие волоски дыбом и выпускает несуществующие когти. Мне хочется съязвить как-нибудь посочнее, чтобы стало ясно, что мы с Минхо, вообще-то, не чужие друг другу люди. Я надуваюсь… Выбираю между «слишком много интимных подробностей, Минхо, обычно, таким с посторонними людьми не делится» и «Наверное не рассказывал, потому что это не твое дело? Мы, вообще-то…» И сдуваюсь… А кто мы, спустя два с лишним года молчания? У меня не поворачивается язык назвать нас старыми друзьями, потому что друзья не исчезают из жизней друг друга так бесследно, как это сделал я. Жалкий максимум, которым я могу сейчас похвастаться, это «давние знакомые». Или могу представиться бывшим. Это, все-таки, хоть какой-то статус. Хотя может именно из-за этого статуса Минхо и не рассказывал обо мне — не хотел пугать «бывшим» своего «будущего», или «нынешнего»? Или не рассказывал, потому что я давно забытое прошлое? Боже… Что и кому я пытаюсь доказать? Я не имею права вести себя как ревнивый собственник. Мне нужно взять себя в руки. — Мы давно знакомы, просто не общались последние пару лет. Ничего особенного. А ты? Часто видишься с Минхо? — я стараюсь звучать максимально беспристрастно, как будто ответ, какой бы он ни был, никак на меня не повлияет. — Да, мы с Минхо и Питером часто зависаем втроем, — Феликс заверительно кивает, — почти каждые выходные, наверное. Бывает чаще. Минхо иногда готовит нам ужин. Он отлично готовит корейскую еду! Новый разряд выжигает капилляры под кожей. Я знаю, как он готовит. Знаю, как выглядит в домашней одежде на кухне, знаю, как морщится, когда пробует еду на вкус, и знаю, сколько раз чихает после того, как понюхает приправы. Я знаю о нем гораздо больше, чем то, как отлично он готовит… Меня будит запах кунжутного масла и жареных приправ. За обонянием просыпается слух, выхватывая из пространства шкрябающие звуки по ту сторону тонкой перегородки. Следом тело: хочет потянуться, но боль в спине превращает этот сладкий утренний ритуал в пытку. Эта полуторная кровать, конечно, лучше, чем просевшая раскладушка в подсобке бара, но все равно, слишком узкая для двоих взрослых. Особенно когда один из них ты, который спит, раскинувшись звездой и отвоевывая себе три четверти пространства. Я провел пол ночи в позе эмбриона у самого края матраса, и теперь моя спина мстит мне за это насыпанными между позвонками гвоздями. Я стягиваю одеяло, сажусь на край кровати и одним глазом рассматриваю несчастные два квадратных метра, на которых мы уживаемся уже год. Шторка на окне заботливо задернута, вокруг привычный бардак: на столе узлы из наушников и проводов зарядки, ключи и другое барахло, на полу одежда, которую ты в спешке снимал, вернувшись ночью из бара. Я встаю. Натягиваю боксеры и первую попавшуюся футболку, судя по размеру, твою. Выхожу из комнаты и тут же ударяюсь пальцами ноги об угол журнального столика, припаркованного прямо у двери. — Твою мать, — цежу сквозь зубы, подпрыгивая на одной ноге. Вроде бы столько раз бился, что пальцы уже должны были атрофироваться, но, сука, больно, как будто в первый раз. Этот чертов столик! Он здесь не нужен! Он занимает половину и без того крохотного коридора между нашей комнатой и комнатой Джисона. Но Джисон настоял, что ему нужно куда-то ставить пиво, когда он репетирует партии с ребятами из группы, и теперь я каждое утро калечу себе конечности. Я ковыляю на кухню. Я зол и снова намерен жаловаться на этот бесячий столик, недокровать и картонные стены, но застываю в дверном проеме, когда вижу тебя у плиты. Ты спиной ко мне, в старых серых шортах и мятой белой футболке. Твои смоляные волосы спутались и закрутились в несколько взъерошенных кратеров, на шее яркое багровое пятно. Это моих губ дело. В одной руке у тебя деревянная лопатка, которой ты не глядя помешиваешь шкварчащую жижу в сковородке, в другой — телефон, и в нем же все твое внимание. Планы меняются. Вместо злости я чувствую дикую необходимость прикоснуться к тому умиротворению, которым ты наполняешь пространство. Я подхожу сзади тихо, обнимаю тебя руками за талию и прижимаюсь лбом к твоему плечу. — Доброе утро, — бормочу в ткань твоей футболки. — Привет, соня. Выспался? Господи, как же сильно я тебя люблю. — Если бы кто-то не пришел в половине третьего ночи и не начал лапать меня, пока я спал, я бы выспался. — Я тебя не лапал, — мурчишь ты, — я нежно будил. — Ага. Нежно засунул руки мне в трусы. — Сработало же. Я кусаю тебя за шею. Не сильно, но достаточно, чтобы ты дернулся. — Ай! Что за дикие повадки с утра? — Это месть, — ворчу я, — за то, что я не выспался. И за то, что у меня теперь спина болит, как у восьмидесятилетнего старика. Ты поворачиваешь голову, смотришь на меня через плечо. Глаза у тебя сегодня такие же теплые, как и этот весенний ветер, ныряющий через приоткрытое окно в кухню. Еще сонные, и со следами усталости от двух работ. — Извини, — говоришь ты, и похоже, что правда извиняешься, — я постараюсь приходить раньше. Мы оба знаем, что не постараешься. После операции твоего отца ждет тяжелая реабилитация, он не скоро сможет вернуться в бар. И пока что, ваше семейное дело полностью на тебе. Время не простое, маленький бизнес с десятком постоянных клиентов почти не приносит прибыли. Приходится экономить на всем, чтобы вовремя платить за квартиру и отдавать кредит, взятый на лечение, поэтому ты нашел дневную подработку в порту грузчиком, а вечером в баре работаешь до тех пор, пока последнему посетителю не надоест лакать Соджу из рюмки. Но я делаю вид, что принимаю твои слова за правду. Благодарно улыбаюсь и целую: в шею, в плечо, в то место за ухом, которое заставляет тебя ежиться. — Что готовишь? — Кимчи поккым. И яичницу. На десерт будет твой любимый тост с арахисовым маслом, если хлеб еще не заплесневел. — Романтично, — хмыкаю я. Я отпускаю тебя и плюхаюсь на один из двух стульев за крохотным столиком у стены. Подтягиваю колени к груди и смотрю, как ты перекладываешь обжаренное кимчи на тарелку. Эта кухня еще меньше, чем наша комната. Если я сейчас вытяну ногу, то смогу упереться ею о твою упругую задницу. Я так и делаю. Мешаю тебе, толкаю, пальцами забираюсь под шорты и смеюсь, совсем не воспринимая всерьез твои предупреждающие взгляды и просьбы прекратить. Успокаиваюсь я только после засунутой мне в рот салфетки. — Знаешь, — начинаю я, наблюдая, как ты разбиваешь яйца на сковородку, — я думал вчера… — Опасное занятие. — Прекрати! Я серьезно. Ты поворачиваешься ко мне, опираешься о столешницу и скрещиваешь руки на груди. Ждешь. А во мне снова активируется не та функция: вместо того, чтобы сказать о том, что меня волнует, над солнечным сплетением разогретым ванильным сиропом льется любовь к тебе, вот такому помятому и домашнему. Я вязну в ней и в твоих графитово-черных глазах, и думаю уже совершенно о другом… — Ну? — подталкиваешь ты. — Ничего, — качаю головой, — забыл. — Джинни. — Правда. Неважно. — Доиграешься… У тебя этот опасный прищур, которым смотрят бандиты, по заказу выбивающие информацию из людей. Прямая угроза через пару секунд снова плеваться салфетками за свою упёртость, но я не отступаю. Прибавляю пикантности взгляду и загадочным шепотом говорю: — Твои яйца… Ты не понимаешь, прищур отпускает уголки твоих глаз, возвращая им натуральный размер. Ты в недоумении ими вниз, оттягиваешь край шорт, пытаешься понять, что же с твоими яйцами не так. — Твоя яичница горит, Минхо. — Черт! Ты возишься с прилипшим к сковородке белком, тихо ругаешься, а я улыбаюсь, потому что знаю: через несколько секунд мы будем сидеть за столом, толкаться локтями, и есть этот подгоревший, но безумно вкусный завтрак. Мы строим нашу жизнь из этого: глупых стычек между поцелуями, баловства, бытовых проблем и бессонных ночей вперемешку с долгими часами на тяжелых работах. Кирпичик к кирпичику, деталь за деталью. И, на удивление, из этих сомнительных материалов у нас получается что-то настоящее, очень теплое и уютное. Но вот в чем дело: у тебя есть крыша над головой, и тебе достаточно. А я хочу продолжать строить. Хочу добавлять этажи, расширять стены, делать окна больше, чтобы было больше света и пространства в наших жизнях. Для этого нужен фундамент покрепче, чем два квадратных метра спальни, сосед-панк и кровать, крошащая нам позвонки. Первое время меня все это не тревожило — я был так счастлив рядом с тобой. Сейчас я тоже счастлив, но, почему-то уже не первый раз посреди ночи оказываюсь на пожарной лестнице за окном, вместе с табачным пеплом струшивая с себя навязчивые мысли. Они плодятся тараканами в голове и не дают мне спать. Иногда ты находишь меня там, спрашиваешь, что стряслось, а я боюсь признаться в том, что сбегая в Нью-Йорк, я представлял себе совсем другую жизнь. Ладно, была не была… — Может… нам начать искать квартиру побольше? Ты замираешь на секунду, потом снова начинаешь двигать лопаткой. — У нас нет денег на квартиру побольше, Джинни. — Я знаю. Но мы же можем найти работу, где платят лучше. Накопить немного и тогда переехать? Ты на это подозрительно не реагируешь. — Ты же понимаешь, что при текущем раскладе мы никогда не сдвинемся с мертвой точки, — продолжаю я, — ты работаешь на износ, по пятнадцать часов, я по десять, и все равно, этого недостаточно для того, чтобы мы могли жить, как нормальные люди. Это же … Я был очень близок к тому, чтобы ляпнуть непоправимое. Вовремя остановился. — Я имею ввиду… тебе не кажется, что мы заслуживаем чего-то большего? — очень осторожно говорю я, — знаешь, сейчас появляются новые компании, которые готовы брать на работу без опыта и образования. Да, на паршивые должности типа операторов колл-центра или офисных клерков которые носятся с бумажками, но там хотя бы можно чему-то научиться, и через год-два получить повышение. Это вполне реально, мы могли бы… — Джинни, — ты обреченно вздыхаешь, выключая плиту, — я согласен, здесь тесно, мы много чего не можем себе позволить, и Джисона временами хочется выкинуть в окно с его воплями и мебелью, которую он тащит в квартиру, но сейчас неподходящее время, чтобы что-то менять, понимаешь? Во всяком случае, для меня. Но если ты хочешь устроиться на другую работу — тебе стоит попробовать. Перед моими глазами белое полотно твоей футболки с пятнышком ляпнувшего на нее соевого соуса. Мне даже думать не надо, чтобы воспользоваться твоей близостью, и обнять, уткнувшись носом тебе живот. Не знаю почему мне хочется извиниться за этот разговор. Чувствую себя отвратительно. Твои руки меня успокаивают, снимают с плеч шелуху этого неприятного ощущения, пальцы запутывают запах специй и масла в волосах. Я бы так просидел еще вечность, но тебе, зачем-то понадобилось поднять меня и усадить на стол. — Я куплю тебе ортопедическую подушку, — выдаешь ты, видимо, блеснувшее у тебя в голове решение проблемы с кроватью. — Это не поможет, — закатываю глаза. — Тогда… — ты подходишь ближе, устраиваешься у меня между ног, и мои руки автоматически ползут на свое законное место — тебе на плечи, — я буду тебе делать массаж каждый вечер. На эту идею мое тело реагирует куда более заинтересованно, чем на какую-то там подушку. Воображение быстро делает наброски таких массажей, и я даже не буду пытаться скрыть, насколько мне нравится то, что я представляю. Я пальцами прокрадываюсь выше, наклоняюсь ближе, чтобы размыть раздражающий фон этой квартиры и оставить в фокусе только твои глаза. — Знаешь, о чем я еще подумал? — шепчу я, цепляясь взглядом за твои губы. — О чем? — О том, что вчера, когда ты пришел и начал меня лапать… — Нежно будить. — …ты даже не дал мне времени проснуться нормально, прежде чем стащил с меня трусы. Обожаю наблюдать за тем, ты превращаешься в хищника, стоит мне напомнить, что ты делал со мной, или сказать о том, что хочу сделать с тобой я. Мне нравится чувствовать, как напрягаются твои мышцы, как ты задерживаешь дыхание, и опасно потемневшими глазами выбираешь место атаки. Губы? Шея? Укусишь за ухо? — И? — ты хочешь дослушать мои провокации, поэтому все еще держишь дистанцию между нашими губами. Но ниже — ты уже вплотную. — Это было очень грубо с твоей стороны. Тут у меня уже не получается тебя соблазнять — ты перешел в наступление. Руками по бедрам вверх, под ткань боксеров, все-таки, выбрал шею. Губами пускаешь вибрации по коже и интересуешься: — Ты жалуешься? — Нет. Просто констатирую факт. — Хочешь, чтобы я извинился? — Хочу, чтобы ты довел до конца то, что начал ночью. Зря я это. Потому что на мою просьбу хотя бы переместиться в спальню, чтобы Джисон не услышал, ты затыкаешь мне рот своим языком. Вместо того, чтобы раскладывать тарелки с кимчи поккым, ты раскладываешь меня на столе. Почти безжалостно, хватаешь, кусаешь и целуешь, чтобы мое возбужденное сознание не успевало улавливать, где твои губы, где руки, и когда ты стянул с меня нижнее белье. Мнешь меня, как тесто, наслаждаешься, потому что теперь, в отличие от ночи, у тебя есть силы, чтобы нормально трахнуть меня, а не просто обоюдно подрочить и вырубиться. Ты так и говоришь мне об этом: рвано выдыхая, шепотом на ухо, в деталях рассказываешь, что ты видел вчера, что чувствовал, как хотел. Ты редко молчишь во время секса, потому что знаешь, как сильно меня возбуждают твои грязные разговоры, как я люблю, когда ты вышиваешь ими узоры на полотне моей фантазии. Она у меня бурная, как и реакция на твои пальцы. Ты не пренебрегаешь растяжкой, никогда. Вместе со мной, хватаешь воздух ртом, понимаешь, какие это ощущения, поэтому замедляешься. Заботишься. Я изо всех сил стараюсь не издавать звуков, потому что где-то на периферии еще помнится, что мы в квартире с ужасно тонкими стенами не одни, но то, как ты сжимаешь мой член и одновременно просовываешь пальцы глубже срывает последние тормоза. — Ты кончишь прежде, чем я окажусь в тебе, Джинни. Слышишь? Черт подери, слышу. И учитывая, что ты со мной делаешь, так и будет. Меня выгибает под тобой. Ты ловишь мои непослушные губы, отдаешь им вместо кислорода свое дыхание, наслаждаясь тем, как послушно я кончаю, если ты просишь. Я не вижу, но знаю, что ты сейчас маниакально наблюдаешь за реакциями моего тела. Покорно ждешь, когда я разлеплю глаза, чтобы сказать, что я безумно красивый во время оргазма, и что ты хочешь увидеть это еще раз. Прямо сейчас. На кухне нечем дышать несмотря на то, что весна рвется в окно свежими потоками ветра. Джисон всё слышит: и меня, и шлепки, и стол, бьющийся краями о стенку. Да… Ты отлично готовишь. Мое любимое в твоем исполнении — остывшие завтраки. Ты возвращаешься с тремя стаканами пива, ставишь их на стол и двигаешь один к Феликсу, получая от него мурлычущее «спасибо». — Надеюсь, тебе подойдет. Тут выбор небольшой, — сухо говоришь ты, двигая ко мне другой стакан. Мое «спасибо» другое: неловкое, съеденное фоновой музыкой и голосом твоего австралийского друга. — Минхо, что ты думаешь на счет новой музыки Питера? Ты же слышал репетицию? — Слышал, — киваешь ты, — неплохо. Тяжеловато, но интересно. — Он говорил тебе что-то о записи альбома? Я понимаю, что насладиться сегодняшним вечером не получится. Потому что все мое внимание сосредоточено на ваших взаимодействиях. Точнее, на попытках Феликса взаимодействовать с тобой. Он очень старается: подсаживается ближе, всем корпусом в твою сторону, задает вопросы, улыбается и смеется. Он шумный и эмоционально открытый, и, как бы это не травмировало мою самооценку — очаровательный. А у тебя ответная реакция слабая. Ты киваешь, подыгрываешь иногда, бросая ему незначительные улыбки, но остаешься повседневно флегматичным. Смотришь перед собой, иногда в стакан с пивом или пробегаешься скучающим взглядом по толпе. Феликс не напрягает тебя, и это показатель того, что вы общаетесь довольно близко. Чего я не могу понять, так это, насколько близко. Вместе вы или нет? — Хёнджин? Я, видимо, слишком глубоко застрял в своих мыслях, потому что пропустил момент, когда Феликс попытался вовлечь меня в разговор. По взглядам понимаю, что вы ждете от меня ответа на какой-то вопрос. — Что, прости? — Говорю, у тебя есть кто-то? Ну, парень или девушка? Феликс картинно избавляется от спавших на глаза светлых прядей, а мне хочется потянуть за одну из них, чтобы он ойкнул и стер это пытливое выражение с лица но он, видимо, не собирается отпускать эту тему. И это не страшно. Страшно то, что твой взгляд тоже прикован ко мне в этот момент двумя нечитаемыми черными дырами. «Заряжай на двести! Разряд!» Я из последних сил борюсь с желанием удрать куда-нибудь, у меня начинают потеть подмышки и пересыхает в горле. Пиво! Я вспоминаю про пиво, к которому еще ни разу не прикоснулся, и делаю несколько больших глотков, за которыми вы молча наблюдаете. Оно выдохшееся и горькое, как на зло, попадает "не в то горло", и откашливаясь, я начинаю плести что-то невнятно абстрактное. — Я бы не сказал… нет… — мне и смотреть на тебя не нужно, чтобы увидеть, как в этот момент твои брови уезжают к самой линии роста волос в безмолвном «да что ты?!», от чего я, наверняка, покрываюсь красными пятнами лжи, и тут же пытаюсь исправиться, — возможно, я не уверен… — Понятно, все сложно, — Феликс сочувствующе улыбается. Я прикрываюсь стаканом и соглашаюсь. Сложно. Не понимаю, с какого хера, но да, всё, почему-то, чертовски сложно последнее время. Неважно. Нужно как-то перевести стрелки с себя на что-то другое. Задать, какой-нибудь глупый вопрос… — А у тебя? Есть кто-нибудь? Мне приходится наблюдать за тем, как Феликс цепляется за тебя взглядом, как веснушки на его щеках заливает пунцовая краска, когда он застенчиво говорит: — Я работаю над этим. Отлично, Хёнджин. С глупым вопросом ты попал в точку… Я хочу увидеть твою реакцию, а ты глазами в зал, губами к пиву, ничуть не изменившись в лице. Как будто не понимаешь, что это всё о тебе. Резко вспыхнувший свет софитов сворачивает головы всех присутствующих к сцене, на которой появляются виновники сегодняшней сходки. Пока барабанщик усаживается за установку, зашториваясь от людей болотно-сальными волосами, бас-гитарист пробует несколько аккордов, оживляя безликую массу под сценой. Но настоящее безумие начинается, когда к микрофону вылетает Джисон. Точнее, Питер Хан. Широкие плечи, рельефные руки, забитые новыми татуировками… В них его любимая черно-белая гитара больше напоминает предмет с полок секс-шопа, чем музыкальный инструмент. Стильная кожаная жилетка поверх голого торса, высокие берцы и ныряющие в них обтягивающие джинсы с цепочками на поясе. Вместо кислотного ирокеза, узорно выбритые виски и копна черных волос, уложенная мокрым эффектом на бок. Вау… Он нехило проапгрейдил себя за то время, что мы не виделись. Питер сканирует толпу уверенным взглядом и театрально ударяет медиатором по струнам, провоцируя ликующие вопли и поднятые руки с оттопыренными указательным и безымянным пальцами. Шоу начинается без прелюдий, сразу агрессией по барабанным перепонкам и диафрагме. Барабанщик безжалостно лупит по тарелкам, струны визжат и чистый голос Питера — единственное, что в этом шуме создает хоть какое-то ощущение мелодии. Тяжело и грязно, но толпе нравится. Феликсу тоже нравится. Он поддается всеобщей вакханалии и машет головой, разрывая свою укладку в беспорядочные лоскуты. Ты… как и на всё в своей жизни реагируешь спокойно. Просто наблюдаешь за тем, как Джисон ловит кайф от самого себя и дуреющих у его ног фанатов. По тебе не скажешь, но я знаю, что ты сейчас гордишься им. Я тоже пытаюсь получить удовольствие от выступления, но мысли о том, чтобы уйти и не мешать вам, слишком настойчиво тянут за шиворот. Очевидно же, что я здесь третий лишний. Феликс фонит влюбленностью в тебя громче, чем микрофон басс-гитариста и, если честно, мне не очень хочется наблюдать со стороны, как он строит тебе глазки. Только я не понимаю, ты притворяешься, или действительно не замечаешь, что для Феликса звезда этого вечера ты, а не панки на сцене и Питер, который завершает выступление изображая оргазм своей гитарой. Как будто он действительно только что спустил в штаны, очень реалистично. И со мной согласны половина мужской и вся женская аудитория, судя по визгам и летящим на сцену кружевным трусикам, одни из которых Питер демонстративно подносит к лицу и зарываясь в них носом, делает глубокий вдох. — Боже, — я прикрываю глаза рукой и отворачиваюсь. — Вы это видели? — у Феликса голос катапультой вверх, видимо от не умещающихся в нем эмоций. — К сожалению… — кривишься ты. Я и Феликс давимся одновременно, стараясь не показывать друг другу свои улыбки, и я срываюсь первым, сгибаясь пополам от ничем необоснованного смеха. Это истерическое. И заразное, потому что Феликс подхватывает, а за ним и ты, чуть не пускаешь пиво носом. Меня даже отпускает. Я вдруг понимаю, что сам себе испортил настроение, припершись сюда с багажом каких-то ожиданий. Из десятка возможных вариантов, как провести вечер в компании бывшего, я выбрал ревновать, вместо того чтобы попытаться стать ему другом. Может, я еще могу это исправить? Я стараюсь не смотреть на вас с Феликсом, и нарочно наблюдаю за движением в зале. Если бы Питер захотел, толпа выносила бы его на руках, как божество, но он спрыгивает со сцены вниз, позволяя новоиспеченным фанатам сделать несколько селфи. Он протискивается через людей собирая на себе облизывающие женские и завистливые мужские взгляды, кто-то, видимо знакомый, пытается его утянуть за собой к бару, но по жестам становится ясно, что он сначала хочет подойти к нам. Феликс кидается Питеру на шею первый и называет его перерождением Курта Коббейна. Ты по-братски хлопаешь его по плечу, сдержанно поздравляя с успешным выступлением, а я все еще не знаю, как себя вести. Готовлю неловкую улыбку из серии «Сколько лет, сколько зим?», ковыряю заусеницы и жду, пока он обратит на меня внимание. Но когда захмелевший взгляд Питера врезается в меня, я чувствую, как земля уходит из-под ног. — Какие люди, — емко фыркает он. Мне не по себе от того, как он на меня смотрит. Я сглатываю, хочу поздороваться, но Питер не дает. — Не ожидал тебя здесь увидеть. Думал, птицы высокого полета не опускаются в подвалы к простым смертным. — Питер, — предупреждающе говоришь ты. — Что? — он невинно разводит руками, — я просто удивлен. Хёнджин же теперь большой человек. Работает в крутой компании, зарабатывает бабки, живет в приличной квартире, у него пиздатая тачка. Зачем ему тратить время на… как это… неудачников-друзей из прошлого? Странно, вроде разряды такой силы должны реанимировать, а меня парализует. Я боковым зрением улавливаю замешательство Феликса, мелькающих вокруг людей и как громко и обреченно ты выдыхаешь, отставляя пустой стакан в сторону. Я хочу сбежать, но не могу выбраться из капкана потекшего ненавистью и черной подводкой взгляда Питера. — Рад, что ты пришел, — продолжает он, меняя ничуть не дружелюбную улыбку на оскал, — правда. Приятно знать, что ты еще помнишь, откуда вышел. Или это просто ностальгия? Захотелось посмотреть, как живут те, кто не променял чувства на пятизначную зарплату? — Питер, хватит, — в этот раз ты встреваешь жестко, дергаешь его за локоть, пытаясь развернуть к себе. Но Питер плевать хотел на твои попытки заступиться за меня. — Нет, серьезно. Я искренне интересуюсь. Что тебя сюда привело, Хёнджин? — он становится громче и агрессивнее, — скучно стало в твоем корпоративном мире? Захотелось грязи, пота, настоящих эмоций? Или просто… Питер делает паузу, а потом ухмыляется так, как будто раскусил меня. — …решил проверить, не изменил ли Минхо своего мнения о тебе? Дефибрилляторы убирают, оставляя в ушах противный писк, оповещающий о том, что человек, которого херачили электрическими разрядами на протяжении последнего часа, больше ничего не чувствует. — Извини, — мой голос звучит жалко, но это все что я могу выдавить из себя сейчас, — ты хорошо сыграл. Я… я пойду. Я разворачиваюсь и иду к выходу, не оглядываясь. Ни на Питера, который, наверное, доволен собой. Ни на Феликса, который явно не понимает, что происходит. Ни на тебя. Особенно на тебя. Потому что если я сейчас обернусь и увижу на твоем лице жалость, или что еще хуже — согласие с тем, что сказал Питер, я просто сломаюсь окончательно. Я толкаю дверь и почти выбегаю на улицу. — Хёнджин, постой! Тротуар хрустит декабрьским серебром, я, обхватив себя руками пытаюсь скрыться с места происшествия, торопливо оминая редких прохожих. Они оборачиваются на тебя, пытаются угадать причину погони. — Да подожди ты! Ты догнал, чувствую по буравящему затылок взгляду и близкому шелесту твоей куртки. Идешь следом и пробуешь остановить меня словами. — Его тоже задело, когда ты ушел. Мне надо бы сосредоточиться на «тоже», но вместо этого из меня стреляет язвительное: — Странно, трахался то я с тобой, а не с ним! Это самое идиотское, что я только мог сказать. "Трахаться" совсем не определяет то, что было между нами. Мы все — и я, и ты и Джисон, который, не присутствуя здесь каким-то образом все еще участвует в разговоре, это знаем. Ты даже не злишься на это. За спиной слышно отчетливое «ц», которое обычно сопровождается у тебя закатыванием глаз. Ты знаешь, что это защитная реакция. — Да остановись ты, хватит убегать! Тут ты не выдерживаешь, хватаешь меня за руку, и разворачиваешь к себе. Слезы, подступающие к глазам сделали из тебя набросок экспрессиониста, размазав между бликами фонарей и светом фар проезжающих по дороге автомобилей. Не хочу знать, какие эмоции на твоем лице сейчас, поэтому подымаю голову вверх, чтобы не дай бог с глаз не полилось, и часто глотаю прохладный воздух, успокаивая надрывающее горло и себя. Ты покорно ждешь, пока я отойду от границы истерики на безопасное расстояние. Пока я надышусь, пожалею о сказанном и смогу воспринимать информацию спокойно. Ты все еще понимаешь, когда мне нужно давать пространство и делаешь это. Я слышу, как ты прокручиваешься колесико зажигалки пальцем в кармане, хочешь курить, но не достаешь сигареты. И только когда я возвращаю тебе просохший взгляд, говоришь: — Прости. Я должен был предупредить Питера, что ты придешь, чтобы он переварил это заранее. Твой голос звучит устало и виновато. И я понимаю, что ты чувствуешь себя так же дерьмово, как и я, хотя ты не должен нести ответственность за чьи-то слова. Тем более, если они — правда. — Я не сказал ему, потому что был уверен, что ты не придешь, — поясняешь ты. — И поэтому позвал Феликса? — опять не то, на чем нужно концентрироваться, но я же любитель морозить глупости в самый неподходящий момент. — Его позвал Питер, не я. Больше ты не комментируешь, хотя мой вопрос, очевидно, просит более развернутых пояснений. Ладно, я понял. Это не мое дело. — Тебе лучше вернуться к друзьям… — Я не хочу к друзьям. Я искренне не понимаю, что кроется за твоим «не хочу». Еще и таким решительным. Но я настолько подавлен этим вечером, что даже не нахожу в себе силы спросить. Кажется, единственное, что мне нужно — это добраться до дома, и упершись лбом в кафель в душе, обливаться кипятком и мучать себя вопросами о собственной жизни. — Может, прогуляемся? Или это… Пока ты не предложил, я и не знал, что прогуляться с тобой мне нужно сильнее.