It's all coming back to me

***

Чтобы произвести килограмм шелковой нити, нужно около трех тысяч коконов тутового шелкопряда. Гусеницы жрут листья шелковицы неделями, растут, толстеют, потом окукливаются и строят вокруг себя капсулы из тончайшей нити. Один кокон — это километр шелка, туго намотанный вокруг живого существа, которое так и не станет бабочкой, потому что его сварят в кипятке, пока оно еще внутри. Потом эти километры разматывают, красят, ткут. В основном, где-то в Китае, или Индии, в редких случаях — в Италии. Потом шьют. Потом упаковывают в коробки с тиснением, а после везут через океан и продают людям, которые могут позволить себе спать на труде трех тысяч убитых гусениц. Сегодня это я — на шикарном серебристом комплекте с вот такими мыслями вместо счета овечек. Как будто если я буду знать, сколько жизней ушло на создание этого постельного белья, я пойму, почему мне так неудобно на нем лежать. В мои эпизоды самобичевания периодически врывается внутренний голос, подсказывая, что пора бы поискать специалиста, обученного вести переговоры с тараканами в чужих головах, или хотя бы способного прописать снотворное, но я эти подсказки игнорирую, убеждая себя в том, что мне помощь не нужна. Мне просто нужно время. Я привыкну и все наладится. Когда-то я смог себя в этом убедить, и все получилось. Почти. Я слушаю размеренное дыхание за спиной и смотрю, как электронные часы на тумбочке у кровати ломают двойку на тройку, запуская отсчет следующего бессонного часа. Нет, с этим нужно что-то делать. Еще один плюс шелкового белья — оно бесшумное и скользкое как масло, поэтому у меня легко получается вылезти из-под руки Маркуса не разбудив его. Я натягиваю оставленные на спинке кресла брюки и стараюсь мягко закрыть за собой дверь в спальню. Я путаюсь в темных коридорах пентхауса, кажется, целую вечность, прежде чем нахожу кухню. Строгое пространство с четырехметровыми потолками и сердцем Большого Яблока за окнами, встречает меня автоматически сработавшей по периметру подсветкой. «Чувствуй себя как дома» озвученое в начале вечера не работает. В пальцах все равно зудит дискомфорт, когда я открываю графитовые дверцы гарнитура в поисках ранее упомянутого Маркусом чая. Мое любопытство цепляется взглядом за дизайнерскую посуду, считает количество бокалов на полках и вилок в органайзере. Удивляет целый отдел круп и специй в одинаковых баночках с подписями. Видимо, Маркус не врал, когда говорил, что не каждый день ест в ресторанах. Когда он обещал приготовить мне завтрак, если я останусь, когда целовал и снимал с меня одежду, признаваясь, что не ожидал моего визита — тоже, видимо, не врал. Что ж… у честных людей наблюдается крепкий и спокойный сон. А я наблюдаю за подсвеченными неоново-голубым пузырями в стеклянном чайнике, и напоминаю себе, что это, вообще-то, то, о чем я всегда мечтал. Не кухонная техника из будущего, а все, что со мной происходит: статус, жилье на уровне птичьего полета, возможности, деньги и успешный мужчина в спальне на кровати, заправленной шелковым бельем, где трое могут раскинуться звездами не задевая друг друга. Я должен чувствовать удовлетворение, но чувствую что-то другое, диаметрально противоположное. Оно ползает под ребрами, как паразиты под сгнившими досками, тянет и болит, не позволяя уснуть. Я обманываю себя, не называя это чувство по имени, хотя на самом деле, я понял что это, еще неделю назад, после концерта Питера. И тут не поможет ни человек с дипломом и удобным диваном посреди кабинета, ни этот утопленный в кипятке пакетик с ромашкой. Потому что сожаление о принятых решениях не лечится. Мы прошли уже три блока, так и не сказав ни слова. Твои руки спрятаны в карманах джинс, мои — мерзнут. В такое время в среду людей на улице почти нет, на широком тротуаре много места, но рукава наших курток все равно соприкасаются. Недостаточно, чтобы почувствовать, но достаточно, чтобы услышать шелест, от которого у меня по коже сыпятся мурашки. Не договариваясь, мы сворачиваем с Гроув стрит на Семьдесят вторую, и меня это заставляет крошечно улыбнуться. Ноги помнят дорогу: четыре блока вперед, потом свернуть на Двадцатое авеню — улицу с самыми красивыми рождественскими декорациями, куда я таскал тебя за новогодним настроением каждый год, и в итоге, мы окажемся в небольшом уютном парке, где летом работает музыкальный фонтан, а зимой — это просто тихий клочок земли посреди шумных улиц. Когда-то молчание не было для нас проблемой, но сейчас я не выдерживаю этой тишины, и достаю из своих архивов один из тех вопросов, из-за которых Сынмин часто называет меня странным: — Что, если бы ты мог узнать о своей жизни всё? — Это как? — ты, как обычно, совсем не удивляешься вопросу, пинаешь камушек, выбившийся из шва между плитами тротуара. — Представь, что… Например, ты встретишь себя из будущего, уже прожившего всю свою жизнь и знающего ответы на все вопросы. О чем бы ты хотел узнать у него? Ты задумываешься. Ищешь ответы глазами в окнах высоток и в пробегающих мимо людях с подарочными пакетами в руках. — Хотел бы узнать, кто стащил мой сэндвич из холодильника в баре четыре года назад. Я до сих пор подозреваю Джисона, но доказательств нет, — с самым серьезным видом говоришь ты. — Минхо, — прыскаю я и легко толкаю тебя плечом. Мы оба знаем, что тот сэндвич съел я. Но твоя шутка удивительным образом снимает остатки напряжения между нами. — Серьезно? Это то, на что ты хочешь потратить свой вопрос? — А он у меня только один? Я киваю, усложняя тебе задачу и пока ты думаешь, не стесняюсь смотреть в упор на твой профиль. Замечаю новую родинку, поселившуюся на скуле. Подушечки пальцев намагничиваются желанием прикоснуться к ней, но я запираю их в кулаке. Нельзя. — Ммм… Когда я сильнее всего нажрусь? Какой же ты дурак. — Зачем тебе это? — смеюсь я. — Как зачем? Чтобы не нажраться, — ты пожимаешь плечами, — похмелья после тридцати — очень неприятная штука. Нужно быть на чеку. — Ты снова потратил свой вопрос на глупость. Почему бы не спросить о чем-нибудь важном? — Например? — Например… когда будет самый счастливый момент в твоей жизни? — Я бы не хотел знать о таком, — ты отвечаешь уже без энтузиазма. — Почему? — Что делать, если окажется, что этот момент уже был? В прошлом. В смысле «уже был»? Ты легко читаешь этот немой вопрос по моему выражению лица, но вместо ответа отворачиваешься, как будто… Как будто я спросил о чем-то аморальном. Я все жду, что ты снова включишься, объяснишь, что ты имел ввиду, но ничего подобного не происходит. Ты молчишь и больше не смотришь в мою сторону. Здесь, на Двадцатой авеню все вышито золотыми нитями гирлянд. Они обвивают деревья, свисают с фасадов домов, забираются в витрины магазинов. До Рождества осталась неделя и вокруг светятся фигуры Санта-Клауса, оленей, во главе с Рудольфом, эльфов и других культовых персонажей этого праздника. Раньше я восхищался этим, тащил тебя к каждой инсталляции, а ты ворчал, что это коммерческая мишура, но все равно шел за мной и терпеливо ждал, пока я насмотрюсь и сделаю сотню ненужных фотографий. После мы заходили в ларек на углу, брали по стаканчику горячего шоколада из автомата и шли в сторону парка. Сейчас мы проходим мимо, и я даже не поднимаю голову. Я рассматриваю носки своих кед на фоне блестящих бетонных плит и пытаюсь понять, чем так задел тебя. Какое-то время рядом в том же неторопливом темпе мелькают твои кроссовки, а потом они исчезают. Я заторможено делаю еще несколько шагов, а потом оборачиваюсь, чтобы понять, куда ты делся. — Прости. Мне нужно покурить, — честно признаешься ты, пятясь назад к углу здания, — ты, наверное, замерз. И уже поздно. Так что езжай домой, если хочешь. Плохая идея была гулять… Ты не договариваешь. Как будто мысленно ругаешь себя за что-то, доставая из кармана помятую пачку Vogue, вытряхиваешь оттуда последнюю сигарету и подкуриваешь. Я смотрю на тебя, на то, как ты по привычке подпираешь ногой стену, как ты втягиваешь щеки и глядя в никуда выдыхаешь дым массивными клубами. Я понимаю, что за эти несколько лет, которые я пытался жить без мыслей и воспоминаний о тебе, ничего не изменилось. Ты по прежнему единственный близкий мне человек. Самые яркие воспоминания в моей жизни, даже не смотря на то, что ты самый простой и приземленный человек из всех которых я знаю. Я так сильно скучал, Минхо. Не знаю, почему до этого я боялся себе в этом признаться. Я возвращаюсь и пристраиваюсь рядом, получая от тебя удивленно приподнятые брови. — Я не хочу домой, — говорю я так же уверенно, как услышал это чуть раньше сегодня от тебя. Там пусто и одиноко, а здесь есть ты. Я вижу мелко дрогнувший уголок твоих губ — одна из микроулыбок, которые я когда-то коллекционировал, и понимаю, что слово «скучал» слишком поверхностное, чтобы в полной мере описать чиркнувший внутри меня огонек. Сюда просится другое слово, куда более осмысленное и глубокое. Я знаю его, говорил столько раз и еще больше слышал его от тебя. Но мы сошли с этой дороги очень давно… Ты протягиваешь мне сигарету, так вовремя предлагая поделиться успокоительным. Она перемещается из твоих пальцев в мои — из горячих в холодные, я обхватываю губами влажный фильтр и прикрыв глаза расслабленно выдыхаю серую пыль. Мне становится легче, и я точно знаю, что не из-за никотина. — Тогда чего ты хочешь, Хёнджин? — спрашиваешь ты. На данный момент много чего. Хочу в тепло, потому что я, действительно, начинаю замерзать, хочу чтобы слова Джисона перестали звенеть в ушах, и какую-нибудь волшебную пилюлю, которая усыпит разбушевавшихся тараканов в голове. Я знаю. — Хочу напиться, — уверенно заявляю я. — Я не буду спаивать тебя, — со взрослым скептицизмом отвечаешь ты. — А как на счет того, чтобы спиваться вместе со мной? Да ладно тебе, Минхо. Сделай лицо попроще, зачем ты сейчас пытаешься усмирить меня взглядом? Ты прекрасно знаешь, что это помогает, когда у тебя был дерьмовый день. Ну или дерьмовая встреча с прошлым. Это же философия твоей профессии: алкоголь и душевный разговор с барменом как решение всех проблем… Разве не это ты продаешь своим клиентам? — Ну, куда пойдем? — я вижу, что ты почти сдался. Поэтому отталкиваюсь от стены, показывая тебе свою готовность на любой вариант. — Бар в двух кварталах, — ты пожимаешь плечами, — хочешь посмотреть на ремонт?

***

Когда ты говорил о ремонте, я думал, что ты подлатал покоцанные плинтуса, максимум подкрасил углы. Что-то вроде легкого косметического ремонта, который делают раз в пятилетку, чтобы загримировать ветхость Нью-Йоркских подвалов. Я не ожидал. Правда, я совсем не ожидал увидеть снесенные стены, несколько залов, новую мебель, и сцену. — У меня не было выбора… Ты убираешь пустые бутылки Саппоро и достаешь две новые из ящика на полу. Пена возмущенно выползает из горлышка, когда ты срываешь крышки ключами и присаживаясь рядом, ставишь бутылки на барную стойку. — …после того, как нас затопило, ремонтировать было нечего. Технику, мебель, все выкинули. Инспекция уведомила, что проводку, покрытие стен и полы придется менять, если я хочу получить разрешение открываться заново. Это огромные затраты. Тогда даже мама предложила продать бар. Точнее, то, что от него осталось. Но я… не смог, — ты выдыхаешь много усталости, но взгляд, которым ты рассматриваешь обновленное пространство, все равно, полон любви, — с этим местом столько всего связано… Я всегда думал, что этот бар — обязательство перед родителями, которое ты несешь на себе вынуждено. Но ты не бросил его, когда представилась возможность: ни когда умер твой отец, ни когда мама решила сдаться и отпустить. Черт, почему я не понял этого раньше? В тебе воспитывали любовь к этому месту с детства: в пять лет ты спал в подсобке, пока родители работали, в семь делал уроки за барной стойкой после школы, в тринадцать ты помогал таскать ящики и протирал столы, в четырнадцать первый раз сам поменял кегу, в шестнадцать принимал поставки и получил первые чаевые. В двадцать один ты был полноправным хозяином наравне с отцом, который был горд, что его маленький бизнес для сына так же важен, как и для него. Теперь этот бар для тебя не просто неудавшийся бизнес, переданный по наследству, это хранилище воспоминаний о твоем детстве, вашей семье и времени, когда вы были вместе и счастливы. Ты не продал его. Вместо этого, выкупил соседнее помещение, чтобы расширить пространство, поменял концепцию и вдохнул в это место новую жизнь. Больше не нужно искать слов, чтобы объяснить мне это. Теперь я тебя понимаю. Я, следом за тобой, разворачиваюсь на стуле к залу и рассматриваю стены, теперь украшенные свежим артом корейской и японской культуры, новое оборудование и мебель. Сцену. Ты сказал, что хочешь сделать ее бесплатной площадкой для начинающих артистов, которых занесло из Азии в Нью-Йорк в погоне за мечтами. Единственное, что осталось здесь из прошлого — это шкаф с виниловыми пластинками, которые мы когда-то слушали ночами напролет, и отреставрированная барная стойка, за которой мы сидим. Я делаю последние глотки из бутылки и аккуратно ставлю ее рядом с твоей, пустой. Смотрю на тебя, пока ты занят разглядыванием своего новенького, почти готового к открытию бара. Ты выглядишь уставшим, но, кажется, счастливым. А я… впервые в жизни чувствую это. Сожаление. ______________________________________________________________________ — Тебе разве завтра не на работу? Ты не ожидал застать меня в начале четвертого утра на кухне. Вид у тебя просто отвратительный. Тебе двадцать пять, а выглядишь поношенным жизнью лет на десять больше. Уставшим и несчастным. Последнее время всегда так. Я не помню, когда последний раз слышал бодрость в твоем голосе. Если честно, я не помню, когда последний раз мы с тобой нормально разговаривали, или смеялись, а не перекидывались парой фраз в спешке между сном и сексом-пятиминуткой. — На работу. И не завтра, а уже… — я проверяю время на телефоне, и демонстрирую экран тебе, — через три с половиной часа. Я это нарочно. Чтобы еще раз намекнуть тебе, что такой график и такая жизнь — это не нормально, и это не то, с чем я готов мириться. Тебе же как будто все равно. То, с каким спокойствием ты проходишь мимо и остановившись спиной ко мне наливаешь себе воду из чайника, выводит меня еще больше. — М… Ты снова в настроении поругаться? Это не может подождать до утра? — Нет, Минхо, не может! — я взрываюсь моментально, — и я не собирался ругаться, я хотел просто поговорить, но ты делаешь все для того, чтобы это было невозможным! — Давай я сэкономлю нам время, — ты все еще держишься раздражительно спокойно, — ты сейчас предложишь мне посмотреть в зеркало на мешки под глазами. Спасибо. Я уже смотрел на них сегодня. Дальше что у нас по плану? Ах, да. Ты начнешь говорить о том, что это ненормально, работать без выходных, я снова скажу тебе, что другой график я себе сейчас позволить не могу. Дальше ты будешь доказывать мне, что если я найму сотрудника, то будет легче, а я снова потрачу пол часа на объяснение тебе, что никто не будет работать за те копейки, которые я могу предложить. И мы закончим на том, что ты будешь уговаривать меня пойти работать вместе с тобой в твою прекрасную распрекрасную корпорацию, куда тебя взяли без опыта, а я снова буду битый час объяснять тебе, почему я не могу, но что еще более важно, НЕ-ХО-ЧУ этого сделать. Но ты снова не поймешь. Опять обидишься, что я не делаю по-твоему, уйдешь в комнату и ляжешь спать. Я, наконец, схожу в душ и тоже лягу спать. Я ничего не забыл? Мы можем сразу перейти к последнему пункту? Мы слишком много ссоримся последнее время. Джисон говорит, что это испытание третьим годом отношений. Тяжелое, дерьмовое испытание с кучей дополнительных квестов типа бытовухи, отсутствия денег и сдувшимся у обоих либидо. Он же утверждает, что мы с этой фазой справимся. Но я что-то не очень доверяю словам «эксперта», у которого ни одни отношения не длились дольше собственного оргазма. Потому что, очевидно, мы не справляемся… — Я понимаю гораздо больше, чем тебе кажется, Минхо! Я понимаю, что тебе просто хочется лечь в кровать и вырубиться, я понимаю, как сильно ты устал, и что ты меня сейчас ненавидишь за этот разговор. Но что мне остается делать, если ты отказываешься от помощи? Пожалуйста, прими предложение, приходи к нам работать… — То, что нравится тебе, не значит, что нравится мне. Я тебе уже сто раз говорил об этом. — Да, точно. Тебе нравится загибаться в бесполезном баре за гроши! — Черт, Хёнджин, для меня это важно! Чашка грохает по столу, а твой голос по стенам и моим барабанным перепонкам. Ты не позволяешь себе повышать на меня голос. Не позволял раньше, во всяком случае. Все невысказанный слова скатываются по горлу раскаленными углями, выдавливая к глазам слезы. Я хотел твоего участия в этом разговоре, и вот, получаю его. Ты разворачиваешься, и я вижу, как сильно ты злишься. Ты — всегда спокойный и сдержанный в эмоциях, сейчас взрываешься громче бомб. — Ты никогда не поймешь, что такое ответственность! Что такое обязательства перед семьей! Это не просто! Все это, — ты эмоционально обводишь руками вокруг, включая и меня в этот водоворот из твоих, видимо, проблем, — не просто! Хватит пилить меня и рассказывать куда я должен идти и что делать! Я и без тебя знаю, что у меня все херово получается! Слишком громко и очень больно. Я закрываю уши руками и зажмуриваю глаза. В них печет так, словно это не слезы, а растворитель для краски. Что ж, мы не плохо держались. Только спустя три года, ты первый раз кричишь на меня, а я первый раз плачу, не дожидаясь того, чтобы остаться наедине. Я не знаю, что мне делать. Все так сильно изменилось за последний год. Наши отношения превратились в игру на выживание. Ты выживаешь под давлением семейных проблем и ответственности за все вокруг, я выживаю, подстраиваясь под твои обстоятельства. Раньше я чувствовал себя счастливым рядом с тобой, а сейчас, я чувствую себя куском дерьма, потому что не могу понять твою верность каким-то там принципам и традициям. Я ненавижу себя за это. И за каждую ссору. Ненавижу себя, когда мои слова вызывают у тебя не улыбку, а тяжелый вздох и нахмуренные брови. Когда от моих разговоров у тебя опускаются плечи. Я ненавижу себя за то, что хочу большего, чем просто знать, что у меня есть ты и твоя любовь. У нас разные лимиты и потребности. Никто из нас в этом не виноват, но, черт! Я так устал подгонять свои до уровня твоих. Мы когда-то рассуждали о том, что есть «счастье». Ты нашел ответ быстро. Сказал: «Просыпаться вместе, постоянно целовать тебя и готовить нам завтраки, слушая как ты умничаешь об очередной странной теории. Видеть родных и близких здоровыми и счастливыми, и заниматься любимым делом. И любовью с тобой». Я же так и не смог ответить на этот вопрос. Мне было стыдно признаться, что кроме всего, что назвал ты, я еще хочу большую квартиру с удобной кроватью и гардеробной, где висели бы модные вещи. Машину, чтобы не ездить больше в вонючем автобусе и не переступать через крыс в метро. И работу, которая будет приносить не только удовольствие, но и деньги на все мои потребности. По сравнению с твоим, мое «счастье» звучало бы как-то примитивно. Эгоистично. Поэтому я сказал тогда, что пока не понимаю до конца, что счастье значит для меня. Я не понимаю до сих пор. Но я точно знаю, что это не то, как выглядит наша жизнь сегодня. — Джинни, прости. Прости, пожалуйста, я не хотел. Целуешь. Вытираешь мои слезы руками, поправляешь волосы, так же нежно, как и всегда, когда касаешься меня. И продолжаешь извиняться. Знаешь, что так не должно быть. Я тоже это знаю. Ты притягиваешь к себе и очень крепко обнимаешь. Я чувствую, как дрожат твои руки и колотится сердце — оно сходит с ума, как и мое. И далеко не в романтичном смысле этих слов. Нам обоим все это приносит много страданий. Я хватаюсь за твое худи на спине и задыхаюсь в нем. На корешке одной из книжек, которую я своровал в детстве, был изображен какой-то философ с длинной седой бородой. Я не запомнил его имени. Но цитата, оставленная эпиграфом в одной из глав плотно засела в моем не сформированном сознании, росла, назревала, и в итоге толкнула на когда-то на лучшее решение в жизни: сбежать оттуда, где мне было плохо. «Иногда у тебя просто нет выбора. Либо остаешься и задыхаешься, либо уходишь и пытаешься дышать где-то еще». Она ведь вспоминается мне сейчас не просто так. Я знаю, что ты не уступишь. Ты и не должен. Но если я останусь с тобой, то задохнусь и потеряю себя. — Минхо… я так больше не могу. Ты замираешь. Руки перестают утешительно гладить меня по спине и даже твое сердце переходит в беззвучный режим. Я отодвигаюсь от тебя и вижу мокрое пятно на застиранной темно-серой ткани. Так не должно быть. — У нас не получается, — еле слышно хриплю я. — Джинни… Ты уже понял, к чему это все ведет. — Прости меня, ладно? — в твоих глазах паника, — я что-нибудь придумаю. Дай мне пару недель, я найду еще одну работу, постараюсь урезать поставки в бар, и мы можем попробовать поискать новую квартиру, если это… Если в этом проблема. Или… я не знаю… попрошу Джисона переехать, может, он поймет и согласится… — Минхо, ты не должен этого всего делать. И Джисон здесь ни при чем. Ты тоже ни в чем не виноват. Я вижу, как сильно ты стараешься и устаешь, твой отец болен, ты должен помогать. Я все это понимаю, просто… — я хочу сказать спокойно, показать тебе, что я осмыслил все, но собственные всхлипы разбивают самое тяжелое на несвязные куски, — видимо… мы не можем…нам не… Ты тянешься ко мне, чтобы взять за руку, не позволить договорить, но я делаю шаг назад и твое касание остается в воздухе. Механизм запустился, его уже не остановить. — Джинни, пожалуйста… Я буду стараться лучше, обещаю. Если ты начнешь стараться лучше, от тебя ничего не останется. А ты начнешь, потому что упрямый. И я никогда не отделаюсь от чувства вины, что вынудил тебя делать то, в чем ты не видишь смысла. Поэтому, это тоже не вариант. Зря я решаюсь посмотреть на тебя в этот момент. Ты — крепость спокойствия, рушишься прямо на моих глазах. Я вижу, как отчаяние соленой водой размывает твои черные берега, волнами цепляясь за ресницы. Ты еще пытаешься сдерживаться, но этот эмоциональный шторм не поддается даже твоему контролю. Я не могу на это смотреть. — Прости. Я ныряю мимо тебя в коридор и толкаю дверь в комнату. Достаю сумку из-под кровати и начинаю забрасывать в нее вещи. Я делаю это в спешке, стараясь не анализировать происходящее. В голове каша. Пальцы не слушаются, в глазах мутные разводы. Тело протестует всеми возможными способами: непонятно откуда взявшейся тошнотой, спазмами в мышцах, холодным потом. Мне невыносимо больно делить наши вещи на твои и мои, и мои запихивать в сумку. Хорошо, что их у меня, оказывается, не так уж много. Я почти заканчиваю за несколько минут. — Что ты делаешь? Куда ты собрался посреди ночи? — твой голос за моей спиной затягивает петлю на шее сильнее. — Я… я переночую у Сынимина. Потом разберусь, что дальше, — торопливо выдаю первый родившийся в голове вариант. — Хёнджин, ты ведь это не серьезно… Это было серьезно. Ты не стал загораживать мне дорогу, хватать за руки и уговаривать остаться, за что я очень тебе благодарен. Ты предложил отвезти меня к Сынмину, но я отказался. Все, что ты позволил себе — это придержать дверь такси, когда я сел в машину, и попросить: — Позвони мне завтра. Пожалуйста. Давай поговорим еще раз, на свежую голову? Прошу. Это был самый холодный декабрь за все мои пять лет в Нью-Йорке. Я так никогда и не позвонил. ______________________________________________________________________ — А ты? Под несколькими слоями хмельного очень легко упустить контроль над мыслями. Они нырнули туда, куда я им не позволял очень долго и достали воспоминание, которое я вынудил себя забыть. Сколько я сижу вот так, пялясь в одну точку перед собой? О чем ты спрашиваешь? — М? — Что о своей жизни хотел бы узнать ты, если бы встретил всезнающего себя из будущего? Ты так близко. Сидишь и ищешь что-то во мне глазами, опираясь локтем на барную стойку и подпирая ладонью голову. Умиротворенный, спокойный, немного сонный и никогда не изменяющий себе — в простой черной футболке, джинсах и с растрепанными волосами. Знаешь, о чем я хотел бы узнать? Не поздно ли исправить самую большую ошибку в моей жизни. Я просто срываю пластырь: под выбивающееся из-под ребер сердце, наклоняюсь и соскальзывая со стула целую тебя. Твои губы неподвижные и чуть влажные, с запахом ментоловых сигарет. Я понимаю, что они не могут быть такими горячими, как мне кажется, и это сводит меня с ума. Я так хочу придвинуться ближе. Каждым нервным окончанием коснуться тебя, сократить это расстояние выстроенное между нами годами. Хочу привычно запутаться пальцами в твоих волосах, почувствовать, как реагирует твое тело, как ты отвечаешь мне. Почему же ты ничего не делаешь? Боже, Минхо, я как будто на том дурацком аттракционе свободного падения, на который ты затащил меня, когда мы гуляли по Кони-Айленд в наше первое совместное лето. Студент по обмену, для которого это всего лишь нудная летняя практика, держит руку на рычаге, останавливая ряд кресел, к которым ты пристегнут на высоте девятиэтажного здания. Вместе с ними останавливается время. В кровь впрыскивается адреналин, ты в ужасе задерживаешь дыхание, чувствуешь, как пульс бьется в висках, как желудок скручивается в ожидании падения… Я не хотел падать тогда, мне было страшно. Сейчас я чувствую то же самое. Если это мгновение растянется еще хотя бы на несколько секунд я закончу с сердечным приступом… И вот кто-то отпускает рычаг — я чувствую твои руки. Ты медленно пробираешься ими вверх, и останавливаешься, удерживая меня за предплечья. Через несколько секунд это свободное падение должно закончиться: высота и мои страхи останутся позади и под ногами окажется твердая и надежная земля — сейчас ты притянешь к себе, обнимешь, поцелуешь в ответ, и все наладится. Тараканы из головы сбегут, паразиты под ребрами потравятся, тревожность спустится до незнакомого мне нуля. Мне не нужно будет больше обманываться и притворяться тем, кем я не являюсь. Все мои ошибки останутся в прошлом. Но этого не происходит. Ты отодвигаешь меня — механизм остановки не срабатывает. Свободное падение из аттракциона превращается в сломанную реальность. — Хёнджин, что ты делаешь? — так тихо и тяжело, словно ты выдавливаешь эти слова через ком в горле. Я не знаю, что я делаю. Точнее, знаю, только не смогу сейчас оформить это в слова, потому что у меня бардак в голове, выскакивающее из груди сердце и два года подавленных эмоций, которые я только что попытался объяснить одним глупым действием. Где весь мой словарный запас, красивые метафоры и образы, когда они так нужны? Я пытаюсь выстроить в голове хоть что-нибудь, что объяснило бы все и сразу: то, что я понял сегодня, увидев на тебе влюбленный взгляд другого человека, что почувствовал, когда встретил тебя на корпоративе, причину того ночного звонка, и то, что, кажется, знал всегда, просто очень долго называл другими словами или не называл вообще. Это не апатия. Не декабрьская депрессия. Не мое неумение выбирать партнеров. Это всегда был ты. Точнее, твое отсутствие в моей жизни так влияло на меня. — Понимаешь, просто я… — Ничего не изменилось, — ты хмуришься, машешь головой в стороны, обрывая мою попытку объясниться, — я все еще бармен-неудачник. С нулем на сберегательном счету, кучей кредитов и закрытым баром. Ты заслуживаешь лучшего. Что? Боже, Минхо, я никогда не думал о тебе так! — Минхо, я никогда… — Не нужно, — твои руки отпускают меня. Еще секунда на вдох и ты уходишь в сторону подсобки, даже не взглянув на меня, — лучше, езжай к своему акционеру. Так будет лучше для всех. Он не акционер, а инвестор. Но это уже не имеет никакого значения.

— Секс был настолько ужасен? Голос у Маркуса совсем не сонный. Как будто он уже очень долго стоит в дверях и наблюдает, как я гипнотизирую заварку в чашке. Я расправляю спину и пытаюсь улыбнуться. — Нет, что ты, все было замечательно. Это правда. Если бы этот секс оценивали судьи, как, допустим, соревнования по спортивной гимнастике, то мы бы ушли с золотой медалью. Ему по десять баллов за технику и чистоту исполнения, мне — за артистизм. Маркус в постели такой же идеальный, как и в жизни: внимательный, заботливый, понимающий. Проблема в том, что физическое удовольствие пришло и ушло, оставив после себя еще больше пустоты, чем было до. Так ведь не должно быть? — Хёнджин, — Маркус, продолжая говорить со мной, подходит к холодильнику и достает бутылку воды, — ты сидишь один на кухне в три часа ночи после первого секса с… — он задумывается над формулировкой, — хотел бы назвать себя твоим бойфрендом, но, боюсь, это будет не уместно, учитывая обстоятельства. Когда «все замечательно» — так себя не ведут. Прежде чем сесть рядом, он забирает с кресла плед и накидывает мне на плечи. Каким-то образом понял, что мне холодно. — Что происходит? Я открываю рот, чтобы сказать «ничего, все в порядке, просто не сплю иногда» — мой отполированный ответ для менявшихся на протяжении последних двух лет «бойфрендов». Говоря это, нужно обязательно надеть свою самую правдоподобную улыбку и смотреть человеку в глаза, чтобы поверили. Но когда я поднимаю взгляд на Маркуса, понимаю, что он не купится на это дерьмо. — Это сложно объяснить. — А ты попробуй. Мне кажется, я заслуживаю хотя бы один откровенный разговор. И то верно. Маркус заслуживает куда большего, а я совсем не заслуживаю его, но мы все равно для чего-то встретились. Я смотрю на него, и пытаюсь понять, для чего. Он взрослее меня, опытнее и мудрее. У него есть успешный бизнес, бесконечные возможности, потрясающая квартира, машина, личный водитель — его жизнь так похожа на ту, о которой я всегда мечтал. Может, он тот самый человек из будущего, который сможет ответить на мои вопросы и подсказать, что же я делаю не так? — Ты чувствуешь себя счастливым? Имея все то, что у тебя есть? Маркус слегка удивляется вопросу, но не думает долго над тем, что сказать. — Я не могу жаловаться на свою жизнь. Но если тебе нужен конкретный ответ, то скорее нет, чем да. — Почему? Чего тебе не хватает? — Счастье — это очень субъективное понятие, Хёнджин. Кому-то достаточно базового минимума, кому-то будет мало десяти миллионов на банковском счету. — Тебе не хватает твоих денег? — из меня все же вырывается скептический смешок. Я почти поверил в то, что он отличается от других миллионеров, а оказывается… — Мне не хватает человека. Оу… — Я бы не задумываясь обменял добрую часть своих ресурсов взамен на отношения, которые не определяются количеством нулей, Хёнджин. Эти слова моментально снимают с моего лица предвзятую ухмылку, а с Маркуса образ всемогущего человека. Он ослабляет свою идеальную осанку и отводит взгляд в сторону, отпивая немного воды из бутылки. И вдруг я вижу такого же обычного человека, как и сотни тысяч других — уставшего и разочарованного чем-то в своей жизни. — Это моя третья квартира в Нью-Йорке. Я купил ее просто потому что мог. Дом на Майорке купил по той же причине. Три спортивные машины и два джипа я продал пару лет назад, потому что понял, что эффективнее ездить с водителем — можно в тишине и комфорте порешать важные вопросы по телефону по пути на работу. Профессиональные клюшки для гольфа пылятся в гараже вместе с горнолыжным снаряжением. Яхта стоит в порту Флориды. Охранник думает, я не знаю о том, что он притворяется владельцем и водит на нее туристок, чтобы затащить их в постель. Маркус тихо смеется, как смеются с глупцов, ничего не понимающих в этой жизни. Ему как будто все равно на все то, о чем он только что говорил, словно это пересказ одного из самых обычных будних дней, повторяющихся как день сурка. — Эйфория от поступающих на счет денег держалась долго, но со временем даже самые крупные покупки перестали приносить удовлетворение. Я самореализовался. Дальше что? Казино, наркотики, проститутки? Мне это не интересно. Еще одна яхта, просто потому что положено по статусу? Новая машина или еще один дом? Какой в этом всем смысл? Материальное бездушно, Хёнджин. Настоящими эмоциями твои достижения наполняет человек. Тот, для которого ты будешь готовить на этой огромной кухне, с кем ты можешь уснуть и проснуться, поехать в отпуск в ваш загородный дом. Который вместе с тобой порадуется новой успешной сделке, поддержит, если бизнес полетел к чертям, заметит твою усталость после тяжелого рабочего дня и поможет ее снять. С кем у тебя будут совместные воспоминания, понимаешь? Сколько бы денег у тебя не было, ты не сможешь купить искренние чувства, Хёнджин. Как я уже сказал, счастье — субъективное понятие. Наверняка, кто-то отдал бы все, чтобы оказаться сейчас на моем месте — одиноким и богатым, но мне этого недостаточно. Как там говорится? Богатые тоже плачут? Маркус, конечно же, не плачет сейчас, но я впервые вижу его таким уязвленным. Не миллионера с безграничными возможностями, а обычного человека, который тоскует от одиночества и ищет смысл в своей жизни. Удивительно, насколько наши изнанки похожи, насколько правильно его признание легло на мои внутренние ощущения. Я чувствую, как распутываются узлы, которые я затягивал на протяжении многих лет и понимаю, что больше не хочу лгать себе. Потому что если моя гонка за безупречной жизнью и подарит мне желанное будущее, то я буду в нем один, такой же пустой и несчастный, как сейчас, вчера, и последние несколько лет. Пришло время быть откровенным с собой, и с теми, кто меня окружает. — Маркус, прости меня, — мы встречаемся взглядами, — я не должен был приезжать к тебе сегодня. И вообще давать тебе хоть какие-то намеки на то, что между нами что-то может получиться. Я хотел влюбиться в тебя, я очень старался, потому что… Потому что ты идеальный и это было бы правильно. Но я не могу больше притворятся. Прости. Маркус понимает. Через согласный кивок и потускневшую улыбку на его лице я вижу, что он чувствовал эту фальшь, но так же как и я, выбрал обманываться на наш счет. Наверное, я тоже казался ему правильным выбором. Но я не тот, кто сделает Маркуса счастливым, и, так уж сложилась судьба, что он не сможет сделать счастливым меня. — Все в порядке. Сложно влюбиться, когда тут, — он аккуратно тыкает пальцем мне в грудь, — занято. Теперь моя очередь согласно кивать и грустно улыбаться. Я больше не буду отрицать то, что очевидно даже для посторонних людей. Мое сердце всегда было занято только одним человеком, как я ни старался доказывать обратное. — Ладно, — Маркус выравнивается, возвращая себе осанку уверенного и успешного миллионера, — сварить тебе кофе? — Нет. Наверное, я поеду домой… — Как скажешь. — Спасибо тебе, — шепчу я, и касаюсь его руки прежде, чем он успевает встать со стула и уйти. Хочу, чтобы Маркус знал, что чувства у меня к нему, все же, есть. Это уважение, и искренняя благодарность. За понимание, с которым он относился ко мне и за эту ночь, которая помогла понять, что мне на самом деле нужно. Приятно видеть его улыбку в ответ. Пусть и немного подавленную. — Сегодня Рождество, — вспоминаю я, увидев в окне на билборде здания рекламу с Санта-Клаусом и пожеланием «Счастливых праздников», — как собираешься отмечать? — Наверное, поеду к сестре в Джерси. Она давно звала повидаться с племянниками, а я все никак не мог выкроить на это время. А ты?

***

Снег идёт так, будто кто-то наверху распорол перьевую подушку и теперь забавляясь вытряхивает её над городом. Огромные хлопья опускаются настолько медленно, что я могу проследить путь каждого комочка от фонаря до асфальта. Я слежу за ними уже больше часа. Притаптываю снег под ногами: по тротуару, к дороге, тропинкой к калитке дома твоих родителей и обратно — маршрут моей тревожности. В девять вечера в канун Рождества все жители Бруклина расфасованы по теплым коробкам таунхаусов, улицы совершенно пустые и никто не видит моих стенаний. Кто-то уже заканчивает праздничный ужин, кто-то только начинает его. Я заглядывал в окно вашей квартиры: миссис Ли в фартуке поверх праздничного платья как раз начала накрывать на стол, значит, ты придешь совсем скоро… Я снова бубню про себя слова которые готовил весь день. Опять пытаюсь упорядочить их из эмоциональной каши во что-то хотя бы немного последовательное и логичное, но каждый раз, когда мне кажется, что я нашел правильную формулировку, она тает, как эти хлопья на ладони. Может, начать с извинений? Или с правды? Хотя мне кажется, что тебе ни сдалось ни одно, ни другое. Тараканы в голове делают ставки на обморок от волнения или на очередной тупой поступок, вроде того поцелуя в баре. Но большинство голосует за то, что даже при самом идеальном раскладе, ничего не изменится. Ты не станешь даже слушать. Или выслушаешь, посмеешься и отправишь меня восвояси. Я стараюсь их не слушать и продолжаю репетировать свою речь, стряхивая очередную порцию снега с шапки и плеч. Я должен хотя бы попытаться. По улице проносится эхо знакомых голосов. Первая реакция — упавшее в желудок сердце и желание сбежать, но я впиваюсь ногтями в ладони в карманах пальто, твердо указывая себе не двигаться с места. Хватит трусить! Я оборачиваюсь и вижу тебя, Питера и Феликса. Вы идете с другого конца улицы, нагруженные бумажными пакетами из продуктового магазина. Вы что-то громко обсуждаете и смеетесь, пока не замечаете меня. И вот мы стоим друг на против друга под желтым светом фонаря, а небо продолжает трусить перья в повисшую между нами тишину. Никто не ожидал меня увидеть, это легко читается по глазами, да и по выражениям лиц. У Феликса это вежливое непонимание, у Питера приподнятая в осуждении бровь, у тебя… У тебя поглощающие меня черные бездны, в которых легче утопиться, чем найти хоть какую-то эмоцию. «Зря пришел». «Ты болван». «На что ты надеялся?» «Сидел бы у себя дома и не высовывался». «Позорище». «Нашел подходящее время…» «Ты тут не к месту». «Ты жалок». «Надо было думать раньше». «Ты ему не нужен». Тараканы пошли в разнос. Каждый решил высказать свое мнение, и ни один из них не поддерживает меня. — Всем привет. С Рождеством. Я очень стараюсь звучать уверенно. Даже пытаюсь улыбнуться — праздник все-таки. Но мне никто не отвечает. Феликс косится на тебя, Питер на Феликса, и эта неловкость, кажется, разъедает воздух, потому что в глазах начинает щипать. — Минхо, — я сглатываю, — Мы можем поговорить? Пару минут. Наедине. Питер громко и демонстративно пускает воздух через нос. Закатывает глаза так, что я почти слышу скрежет глазниц по лобным костям. Но мне все равно. Он может унижать меня как ему вздумается, я все стерплю, потому что единственное, что сейчас важно, это поговорить с тобой. Но вместо оскорблений, он молча выдергивает у тебя пакеты, перехватывает Феликса за локоть и тянет к двери, буркнув на ходу что-то о том, что Чапчхэ само себя не приготовит, и ещё что-то совсем неразборчивое и явно нелестное в мой адрес. Дверь дома глотает их, звякнув колокольчиком, и мы остаёмся вдвоём. Ты засовываешь руки в карманы. Переступаешь с ноги на ногу и смотришь куда-то мимо. Молчание затягивается. Все мои отрепетированные слова сбежали, как крысы с тонущего корабля, бросив меня одного. Я боюсь начать, потому что кажется, что что бы я не сказал — будет мало. — Хёнджин, зачем ты здесь? — ты не выдерживаешь этой тишины первым. — Затем, что в прошлый раз я не договорил, — нервно выпаливаю я, — тогда, в баре. Ты решил, что знаешь, почему я тебя поцеловал. Ты, наверное, подумал, что это мне по пьяни захотелось просто знакомых ощущений… Ты ошибся. И не только в этом. Ты сказал, что ты бармен-неудачник и я заслуживаю лучшего. Минхо, я никогда, слышишь? Никогда не думал о тебе так. Это ты заслуживаешь лучшего, чем парень, который сбежал, потому что испугался трудностей. Ты молчишь, но больше не смотришь мимо. Смотришь на меня в упор, выжигаешь внутри меня дыры, через которые льется поток эмоций, который я уже не остановлю. — Я обманывал себя все это время. Мне казалось, что моя работа, квартира, машина и все эти шмотки делают меня счастливым. Когда я понял, что это не так, я подумал, что дело просто в человеке. У меня… — я запинаюсь, хочу быть честным до конца, но так боюсь этого, — я встречался с другими, но и с ними мне было плохо и одиноко. Потом я думал, что это все дефицит витаминов, депрессия, но это все такая чушь. Все дело в правильном человеке. Ты всегда был моим человеком. И я так сильно накосячил, Минхо, но… Я все еще так сильно люблю тебя. Слова начинают застревать в горле, потому что правильно у меня снова не получается. Сердце колотится, выбиваясь из ребер, грозится сердечным приступом и победой тех тараканов, которые ставили на обморок, но я должен договорить. Я должен спросить тебя. — Я знаю, что потерянного времени не вернуть. И я не хочу плакаться тебе о том, что жалею о своих решениях, потому что это тоже ничего не исправит. Но, возможно, ты хотя бы подумаешь о том, чтобы дать нам еще один шанс? — ты так же стоишь, как и до этого, ничуть не изменившись в лице, молча слушаешь. Но слова начинают вылетать из меня с еще большей скоростью, как будто я пытаюсь не позволить перебить себя, — я знаю, знаю, ты сказал: «ничего не изменилось». Я понимаю, что ты имел ввиду. Мы разные. У нас разное воспитание, разные принципы, нам хочется жить по-разному. Это не изменилось. Но изменился я. Я не хочу больше сбегать от трудностей, и лишать себя чего-то из-за своих глупых страхов. Я пока не знаю как правильно это сделать, но я точно знаю, что если мы захотим, оба, то мы найдем способ быть вместе. Прости, что у меня заняло так много времени понять это. И всё. Я выговорился. Стою посреди заснеженной улицы, выпотрошенный, все еще в свободном падении, жду того момента, когда земля окажется под ногами или не окажется вовсе. Ты еще долго смотришь мне в глаза, считываешь панику, страх, и все вываливающиеся через мое сбитое дыхание эмоции. Что-то пытаешься понять, посчитать все за и против, наверное. Я молюсь, чтобы «за» оказалось больше, хотя прекрасно понимаю, что не заслуживаю того, о чем прошу. — Ты всегда опаздываешь. Я знал, что придётся подождать, — шмыгаешь носом ты. Я стою, моргаю, прокручиваю фразу так и эдак, ищу подвох. Подождать. То есть ты ждал? То есть это «да»? Тараканы в голове замирают не принимая факт своего проигрыша, переглядываются, молчат. Вот так просто ты даешь нам шанс? Я все еще не могу в это поверить. — Ты… Ты не злишься на меня за то, что я тогда исчез? — Злился когда-то, — пожимаешь плечами, — но потом много думал об этом и понял, что видимо, тебе это было нужно. Я ведь совсем не подарок. Упертый и все такое... Я все еще в замешательстве. Я больше не лечу со всей скорости вниз, но еще и не чувствую почвы под ногами. Значат ли твои слова, что ты прощаешь меня? Готов простить меня? Давно простил, и это ничего не меняет? Какой-то из тараканов подсказывает, что этого достаточно на сегодня и лучше свалить. Вряд ли ты оценишь мою наглость, если я еще начну требовать какого-то конкретного ответа. Я, итак, своим появлением, наверняка, подпортил вам всем праздничное настроение. Поэтому кивнув тебе медленно отступаю назад. Зайду в магазин, куплю банку оливок и проведу вечер в компании потерявшегося в Нью-Йорке маленького, напуганного Кевина Маккалистера, как я это делал последние два года. — Эм… Спасибо, что выслушал. Я… тогда пойду, наверное. — Ну и куда ты собрался? Я поднимаю глаза и вижу протянутую мне руку. А за ней и твою улыбку, теплую и немного насмешливую. Я не уверен, что понимаю тебя правильно, поэтому не двигаюсь, глупо хлопая глазами, но ты подсказываешь: — Пойдем домой. Рождество нужно праздновать с семьей. Обо всем остальном мы поговорим завтра. И вот снова: в твоей руке моя, греется. Ты тянешь меня к калитке дома, я иду за тобой и чувствую, как в сердце незапланированно распускаются бутоны, как под лопатками пробиваются крылья. Ты толкаешь дверь плечом, и навстречу выкатывается волна тепла, света и голосов. Снег остаётся за закрытой дверью. Пусть себе идёт, заметает следы моей тревожности. Сегодня она уходит в заслуженный отпуск на неопределенный срок, вместе с тараканами. Я точно знаю, что они вернутся — это ведь часть меня, моя сущность. Но когда это произойдет, у них уже не будет надо мной такой власти. Потому что теперь я точно знаю, что делает меня счастливым.