По воле твоей

      Следующим утром, по открытию опухших и покрасневших глаз, внутри у Орихиме не виднелась ни капелька удивления, только лишь тягучая тоска, что заполнила грудную клетку, стягивая всю боль к её центру, она чувствовалась так прозрачно и ощутимо, отдаваясь слабостью в ногах и кончиках пальцев. Казалось, слёзы подступили не только во сне, куда он явился без позволения, но и наяву, — ресницы потяжелели от влаги.       Однако каким чудесным оказался сон, каким осязаемым, каким желанным. Таким, в котором тянуло замереть навсегда, остановить убегающее время и впитать в себя драгоценный момент, который однажды пролетел в жалкое мгновение; в котором хотелось осмелеть и протянуть свои трясущиеся ладони к его лицу и ласково, едва ли не по-матерински, коснуться ими худых щёк, только бы бесконечно чувствовать такое волнительное и трепетное прикосновение.       Во сне, будто и в самом деле, мужчина вновь стоял подле неё, его рука небрежно держалась за полку с продуктами, уберегая их, стоящих рядом друг с другом, от глаз посторонних, а ей перекрывая дорогу; он дарил непринуждённую ухмылку, удивлялся тому, что их уже связывало нечто, внимательно рассматривал её и, не пытаясь этого скрыть, вглядывался так, как если бы хотел прочесть всё то, что жило во всех спрятанных уголках её женского и хрупкого, как весенний лёд, сердца.       Каждое мгновение, до тончайших деталей, ощущалось ровно таким же, как и тогда. Словно у маленькой, пойманной птички удивительно буйно трепетало сердце, пока он беспечно говорил с ней, как бы вбирая в себя её образ и смотря на неё глазами, наполненные чем-то до дрожи волнующим, с чем она прежде никогда не сталкивалась. Как его приятный запах, смешанный с ароматом чистой одежды, наполнял ноздри, словно он и впрямь стоял рядом. Как краснели щёки, а глаза убегали от встречного взгляда, как внутри живота всё разом сжималось и разжималось. Как ей едва удавалось находится с ответом. Как он оставил её одну, и как в мгновение стало легче дышать.       Так странно, что спустя многие, порой тягостные, а порой незаметно пролетающие годы, образ Урахары Кисуке оставался не менее насыщенным, практически осязаемым, а потому особенно болезненным. И, к счастью или нет, если прикрыть веки и на секунду забыться в фантазиях, близких к несуществующему идеалу, и будоражащих воспоминаниях, было легко оказаться рядом с ним где угодно и как угодно, а если захотеть, то поменять всё местами, изменить каждую деталь, как требовал того разум, а главное — сердце.       Любой человек, пробужденный подобным, с трудом испытывал бы желание возвращаться в отрезвляющую и холодную реальность и только бы пытался уцепиться за остатки ускользающего сна крепкой и настойчивой хваткой. Орихиме не была исключением. Вокруг ждали знакомое ей одиночество, угрюмая комната, которая нуждалась в проветривании и солнечном свете, и кричащий будильник, не суливший в предстоящем дне ничего по истине животрепещущего. Иллюзорная теплота его тела постепенно исчезала, а за ней и утихали радостные чувства.       Ощущение утраты и переполняющих сожалений нахлынули с небывалой силой и не покидали Орихиме весь оставшийся день, как это часто бывает после подобных сновидений. Отсутствующим взглядом она глядела то на зубную щётку и своё неузнаваемое отражение в зеркале, то на поручень в автобусе по дороге на работу и сквозь идущих навстречу людей, то на посетителей кофейни и снова в автобусное окно по дороге домой, и снова на щётку, в этот раз игнорируя собственное лицо, и на струи воды, ручейком спускающиеся вдоль нагого тела. Она мучалась от собственных переживаний о том, что будь у неё возможность заново пережить тот период жизни, то она, несомненно, поступила бы иначе. Терзания прошлого не отпускали своими вымышленными сценариями, которые переплетались, сменяя друг друга.       Сюхей Хисаги, который принял на себя роль заботливого коллеги, то и дело узнавал, всё ли в порядке у его знакомой, отчего ей приходилось ссылаться на усталость и переработку несмотря на то, что в тайне она планировала попросить ещё больше рабочих смен, чтобы не оставалось времени на круговорот размышлений и в последствии — влекущих за ними чувств.       — Сегодня такой трудный день. Чем ближе осень, тем холоднее, соответственно, и больше посетителей, и тем грандиознее моё желание никогда сюда не возвращаться, — недовольно заявил уставший Сюхей, переворачивая стулья и отправляя их на стол.       Орихиме слабо улыбнулась, прервав уборку и потерев болевшее плечо. Ей всегда нравилось работать с Хисаги: он обладал покладистым характером, порядочно выполнял обязанности, к тому же был более опытным, отчего вызывал уважение, и, благодаря некоему легкомыслию его натуры и искрящемуся через край веселью, тревоги текущего дня отступили на второй план.       — В такие периоды всегда тянет уволиться поскорее, — согласилась она, смачивая половую тряпку. Между рядами тут и там виднелись местечки, которые они плохо подмели, но она не стала придавать этому значения, оба были и без того слишком измотаны.       — Никто вообще не планировал здесь задерживаться, но посмотри на нас: найти работу получше пока что не получается, — уныло поделился Хисаги, покончив со стульями.       Орихиме было известно, что Хисаги уже какое-то время пытается стать фотографом на полную ставку, но у него покамест не накопилась своя клиентура, и нестабильность заказов окончательно привела его к тому, чтобы найти более постоянную работу. Практически все, кто работал в кофейне, имели какие-то цели и мечты и на стороне отдавали последние силы на то, чтобы двигаться к их воплощению. Хисаги то и дело убегал или отпрашивался куда-нибудь пораньше, и она часто подмечала, что у него едва получалось отсыпаться между жонглированием дел и работой. Орихиме ничем подобным не была обременена. Ей негде было бежать после работы, разве что в магазин за продуктами перед закрытием.       — Осенью наступает особое уныние.       Эти тихие слова заставили Сюхея внимательно взглянуть на Орихиме. Он лично не был знаком с Сорой Иноуэ, они лишь учились в одной старшей школе, и Сора был пятью, а и то и больше, годами старше. Он узнал о произошедшем от кого-то из знакомых, и в тот момент не придал этому особенного значения, в конце концов, люди умирают каждый день. Хотя сейчас он с легкостью мог припомнить, какое бессчётное количество раз ему приходилось проходить мимо той самой дороги, где брат Орихиме бросился под машину и где стоял его небольшой портрет, который какое-то время со всех сторон был обставлен различными букетами и открытками, что позднее исчезли. Его всегда знобило от неловкости, ведь его жизнь всё ещё продолжалась. С тех пор, как Орихиме стала работать в кафе, то Сюхей чувствовал некое ощущение близости по отношению к ней, будто их объединяло общее несчастье. Своего рода он стал испытывать необъяснимую братскую потребность опекать, ведь ему даже на секунду не хотелось представлять, какого было бы его младшей сестрёнке, случись с ней нечто похожее.       — Хотя порой может быть невыносимо и в самый солнечный, тёплый день, — на ум пришёлся Сора, и черты её лица самовольно приобрели тяжесть.       — Верно, — в его карих глазах проскользнуло понимание и сочувствие.       Орихиме вернулась к мытью полов, а Хисаги какое-то мгновение понаблюдал за ней, прежде чем заняться кассой. Он многого не знал о ней, они болтали о всяких глупостях, да и только, но в последнее время от неё веяло такой ощутимой напряжённостью и грустью, от которых невольно лезли волнительные размышления. И чем больше они кружились в его голове, тем напористее становилось желание сблизиться.       Уже закрывая входную дверь на ключ, Хисаги подметил подбегающую к ним девушку. Он весь покраснел с головы до ног.       — Исане? Ты чего тут забыла? Уже так поздно, я же говорил, что можешь не дожидаться меня, — хоть он и лепетал это на повышенных и взволнованных тонах, в нём всё так и светилось от счастья. — Иноуэ, ты ведь помнишь мою девушку, Исане?       Они уже разок виделись, поэтому Орихиме поздоровалась, наспех узнала, как у неё дела, а затем поскорее попрощалась, чувствуя, как одиночество, крепкое и беспощадное, снова порабощает её тягостной печалью.       Шли дни, а за ними — недели и месяца. Всю себя она отчаянно посвятила работе, что в свою очередь не приносила ни малейшего удовольствия, но благодаря которой Иноуэ была настолько изморена, что силы оставались только на плохонький сон. Она утратила мотивацию готовить и стала куда меньше есть, поэтому заметно похудела. Хисаги искренне волновался о её здоровье и частенько сверялся о самочувствии коллеги. Орихиме чувствовала себя подавленно, из-за чего даже менеджер сделал ей замечание о том, что стоит быть более улыбчивой с клиентами. До тех пор Орихиме казалось, что ей более и менее удаётся скрыть свою опустошённость.       Несколько раз в месяц она посещала брата. Каждый поход представлял собой целое приключение, дорога — всегда долгой и изматывающей; осенний ветер хлестал по щекам так, что те мгновенно краснели, выглядывающие из-под шапки волосы путались, а зубы то и дело стучали, но ничто из этого не было препятствием для Орихиме. Подобной частоты посещений смотритель кладбища ещё не видывал, поэтому успел подружиться с молодой девушкой и каждый раз непременно выходил поздороваться, расспрашивая, хорошо ли у неё идут дела. Орихиме, сперва испытывающая неловкость, стала более разговорчивой, и порой становилась откровенной в своих ответах. Смотритель не обладал красноречием, а потому лишь похлопывал её ободряюще по плечу, но хотя бы тем небольшим и порой бессмысленным словам, непомерно стремящимся наружу, нашёлся выход, пусть и такой бездарный.       В конце концов, собственное уныние ей надоело, и, из-за недостатка отговорок, она стала принимать приглашения Хисаги провести время с ним и Исане. К её удивлению, уже после первой встречи, на которую она с таким нежеланием собиралась, она ощутила спокойствие. И постепенно, чем больше было этих соприкосновений, едва заметно для неё самой мысли обретали лёгкость, ум расслаблялся, удавалось избавиться от нескончаемого самобичевания, превратив его в более редкие эпизоды сомнений и сожалений, и, в целом, получалось переключить внимание, а с тем и найти утешение в присутствии друзей.       С Исане, несмотря на их непохожесть в образах, нравилась ей всё больше и больше в равномерной мере их новых встреч. Исане обладала хорошим чувством юмора и не скрывала частого сарказма, и, в отличии от Хисаги, была удивительно собранной и спокойной, иногда даже чересчур серьёзной. Она практически никогда не ложилась спать позже полуночи, поэтому терпеть не могла поздно ложиться и просыпаться, тем не менее все важные дела она всегда откладывала на послеобеденное время, оставляя достаточно времени на утреннее безделье. Исане мыслила поразительно похоже, поэтому Иноуэ смогла довольно легко делиться своими чувствами, и в конечном итоге они быстро сроднились, словно две путешествующие души, которые наконец обрели друг друга. Они всё чаще проводили вместе время, и отдельно от Хисаги. Оказалось, что у Исане было трое сестер, с которыми она практически никогда не общалась. "У них совсем другие заботы: дети, мужья и мысли, нам не о чем говорить". Орихиме было это знакомо, ведь большую часть жизни она испытывала подобные ощущения с другими.       Несмотря на общую открытость и готовность говорить о различных вещах, Иноуэ стыдилась говорить с Исане о Кисуке, поэтому на все вопросы о том, есть ли у неё какие-нибудь отношения, она просто прикрывалась работой. "Ты знаешь, торопиться и некуда. Времена другие, и никто в здравом уме не будет ожидать от тебя замужества и детей в такой раннем возрасте, я встретила Хисаги два года назад, а до этого была в отношениях всего раз", — как-то поделилась Исане, в попытке прикурить сигарету, пряча её в ладонях от ветра. С тех пор, как Кисуке исчез из её жизни, Орихиме резко возненавидела запах сигарет, но почему-то новоиспечённая подруга не вызывала никакого раздражения этой привычкой.       — Нам всё время кажется, что мы ужасно опаздываем. Опаздываем влюбиться, опаздываем жить, и, Господи прости, ведь нужно ещё и успеть найти себя. Столько людей пытаются на этом заработать, — она сделала затяжку, улыбнувшись. — Разве это не значит просто быть человеком? Зачем куда-то торопиться? Все мы так стремительно куда-то карабкаемся, не замечая, что происходит вокруг, — она тыкнула сигаретой в сторону школьника на велосипеде, тот улыбался, изо всех сил крутя педали, — посмотри, вот он по-настоящему счастлив.       Орихиме внимательно проследила за его попытками осилить подъём на гору.       — Разве он не напоминает тебе нас? Посмотри, как старается, — Иноуэ проследила за мальчиком, его лицо покраснело и вспотело от усердий.       Исане отрицательно покрутила головой.       — Зато посмотри, как улыбается. Я об этом и говорю.       Этот, казалось, непринуждённый разговор крутился в голове у Орихиме практически ежедневно, служив маяком и ориентиром для того, чтобы хоть немного отпустить свою печаль. Ах, если бы и она могла быть такой, как этот ребёнок.       Она иногда думала о своей жизни в Токио, и какой бесцветной и безрадостной та казалась теперь. Пусть сам город бросал пыль в глаза своими яркими огнями, внутри он оставался мрачным, сгнившим плодом, отражением черноты человеческой души. Когда она планировала туда свой переезд с сердцем полным девичьих надежд, она по-настоящему верила в сказку, ожидающую её там, вдалеке от тогдашних проблем в Каракуре. Однако, никакой сказки никогда не существовало, кроме как в её воображении и тех самых бестолковых мечтаниях.       Она вспоминала множество съёмок, которые, если быть до конца откровенной, сами из себя практически никогда ничего плохого не представляли, скорее то, что следовало за ними: приглашения в мотели, просьбы о свиданиях, ужины со съёмочной командой и старшими, где незнакомые ей мужчины, напиваясь, давали волю своей похоти и вожделению. Сколько же раз мужчины, пьяные, с побагровевшими лицами и дыханием, испорченным алкоголем, молили её провести с ними вечер? Даже сейчас, думая об этом, внутри неё всё вздрагивало и сжималось.       Она вспоминала, как много раз возвращалась в свою маленькую комнатку в общежитии, чувствуя глубочайшую неустойчивость и постоянную смуту в сердце. Множество дней она провела вот так, лёжа на кровати и плавая в океане запутавшихся мыслей, а порой — задыхаясь от слёз. Большой город решительно не подходил ей ни своим темпом, ни тем, какими людьми был наполнен.       А если хорошенько порассуждать, то, в конце концов, возвращение в Каракуру не казалось таким уж безрассудным решением. Пусть она наивно полагала, что есть какая-то доля возможности вновь встретить Кисуке, но, движимая этой неразумной идеей, сумела быстрее предпринять всё необходимое для переезда, и по итогу дома ей дышалось совсем на капельку легче. Оставив позади жизнь в Токио, она ощутила невероятное облегчение, будто путник, сбросивший лишний груз.       Сейчас даже не верилось, что она лелеяла подобную идею, какой безумной сама себе казалась, как ребёнок, верила, что всё образуется без её вмешательства. Орихиме старалась реже думать об Урахаре, однако, естественным образом он сам поглощал большую часть её раздумий, стоило только остаться наедине дома, вдали от дел и посторонних. Ей пришлось буквально приказать себе не улетать в мечтания наперебой с печальными мыслями. С трудом удавалось выполнять собственный приказ, и, казалось, всё, что она может сделать на данный момент, так это запереть рвущийся наружу круговорот мыслей и спрятать его глубоко у края беспокойного сознания. Со стыдом пришлось также не позволять себе заниматься четными поисками его социальных сетей: любых признаков жизни. Ей удалось найти лишь одну существующую фотографию, которая включала его, и она, как настоящий сумасшедший маньяк, пересматривала её на странице у Ичиго Куросаки, где Урахара стоял между племянником и братом. Эта маленькая шалость приносила столько томящейся и жгучей боли, что ей действительно пришлось пообещать себе прекратить это безумие. Она стала следовать этому обещанию, будто самурай, идущий по своему неотложному пути воина. Только вот облегчения оно пока не приносило.       На Рождество Хисаги и Исане пригласили Иноуэ к себе на небольшой ужин и танцы с друзьями, и, хотя сперва ей и хотелось отказаться, она всё же приняла приглашение, утомлённая постоянной работой и повседневностью. Ей легко было представить, каким унылым могло бы быть Рождество, если бы она решила остаться одна.       Декабрь был невероятно занятым месяцем, поэтому она заранее подготовилась купить подарки, но, подменяя других на работе, брав больше смен, приходилось несколько раз перекладывать их поиск на другой день. Исане была особой фанаткой проигрывателя и старательно собирала пластинки, которые они вечерами частенько слушали вместе. Иноуэ отправилась в магазин, о котором сказал ей Хисаги.       Ветер ворошил остатки сухих листьев, к трём вечера уже постепенно начинало темнеть, тут и там загорались уличные огоньки, украшенные гирляндой деревья выстроились в ряд вдоль дороги, меж ними лавочки, где можно было передохнуть от покупок. Орихиме удачно подобрала день, попросив уйти пораньше с работы в среду. Посреди дня улица была практически пуста, магазин находился внутри торгового центра, чья заполненность была меньше обычного, в магазине туда-сюда ходили только лишь она и продавец. Играла ненавязчивая мелодия, которую вскоре Орихиме стала напевать под нос. Ей не так уж и быстро удалось отыскать желанную пластинку, она не хотела спрашивать продавца, ведь ей просто нравилось это умиротворяющее занятие, приятные глазу и на ощупь пластинки, выстроенные в строгом порядке так и манили к себе.       После того, как она купила подарок Исане, то заскочила в книжный за пятой коллекционной частью "Гарри Поттера", о которой Хисаги болтал без умолку, как о своей любимой. Она, нагруженная пакетами с продуктами и подарками, случайно задела стоявшего у входа в продуктовый мужчину.       Оглядевшись, чтобы извиниться, девушка тут же обомлела, как бывает во сне, когда невидимыми силами тебя держит нечто, отчего ни одно словечко ни за что не скользнёт сквозь онемевший рот и парализованное, непослушное тело.       — Куросаки, — только и удалось прошептать ей обветренными губами. Взгляд машинально скользнул к женщине, которую он держал за руку, — Арисаве. "Её волосы так отросли", — только и подумала она. За пальто Арисавы хватался ребёнок, чьи вьющиеся локоны были такого же цвета, как и у Ичиго. В сердце кольнуло. Земля словно ушла из-под ног.       — Иноуэ! — воскликнула Арисава и, едва не позабыв о малыше, рванулась обнять Орихиме. Её крепкое объятие вызвало целое торнадо эмоций внутри девушки. И самая яркая из них, — болезненное ощущение собственной ничтожности и ненужности.       Пыль на рамке, в которой стояло меню. Искусственный цветок у пустой коробки для салфеток. Кое-где ободранная обивка красного дивана. Неприветливая официантка, принимавшая заказ.       Орихиме неловко оглядывалась по сторонам, пытаясь разгадать, зачем же она согласилась зайти с ними в ближайшее кафе, чтобы "немного поболтать". Она не могла себе представить худшей ситуации, чем эта. Куросаки, в которого она когда-то была влюблена, о чём и призналась ему, выглядел усталым и совсем капельку повзрослевшим, с синяками под глазами и обеспокоенной отцовской улыбкой. Арисаву тоже не обошла некая потрёпанность быта, которую Орихиме связывала ни с чем иным, как с их, как оказалось, годовалым ребёнком. Ещё сильнее бросалось в глаза то, что они оба все ещё влюблены друг в друга. Это проскальзывало и в их заботливом взгляде, и в том, как ласково Арисава положила свою ладонь на руку Ичиго, который ответил едва заметной, но тёплой, как сами лучи утреннего солнца жарким днём, улыбкой. Малыш не придавал Орихиме никакого значения, занятой жеванием салфеток, которые Арисава поминутно отбирала.       — Ты так изменилась и ужасно похорошела, нет слов. Я видела твои фото в социальных сетях и даже на некоторых обложках журналов, я их обязательно сохранила, и они до сих пор где-то лежат у меня. Я практически всем в городе разболтала об этом. Наверное, столько всего интересного произошло в Токио, нам нужно обязательно увидеться ещё раз и обсудить все детали, — Тацуки тараторила со скоростью, которую от неё Иноуэ не слышала никогда в жизни, но её мягкий голос и дружелюбность не могли не сказаться на Орихиме, которая с трудом пыталась внутренне отгородиться от происходящего.       — По-моему, ты совсем не изменилась, — вставил Куросаки, неловко улыбнувшись, — я будто снова зашёл посидеть с вами после школы. А прошло ведь практически семь лет.       У Орихиме не было такого ощущения. Тот факт, что прошло семь лет, и сколько событий произошло за это время, сидели во главе стола. И между ними — невероятная пропасть, которую, казалось, видела только одна лишь Орихиме. Неужели только одна она помнила всё? Или для них всё это не имело такого значения?       — Мне нужно отойти на минутку, — Орихиме встала из-за стола и скрылась в уборной.       В груди всё горело огнём, и в зеркале она увидела свои покрасневшие от злости и унижения щеки. Стыд пробрался под кожу, она оказалась единственной, кто обременён прошлым в такой мере, что ей немедленно хотелось уйти и больше никогда не слышать их голоса. Она с горечью вспоминала, как сильно было влюблена в Куросаки, как призналась ему и как узнала, что всё это время он тайно встречался с Тацуки, которая знала о чувствах Орихиме к нему. Совершенно разбитая, она не знала, куда себя деть от собственных пожирающий эмоций. Это всего лишь школьная влюблённость, которая ничего особенного не значит, но из-за которой они перестали общаться, не вынося стоявшей между ними троими неловкости. К тому же, никто из них понятия не имел о ней и Кисуке, и она боялась, что Кисуке всё ещё связан с Куросаки, а тот возможно знает, где он. В голове от этого всё закружилось. Она не готова узнать, где он и что делает. Уже нет, не сейчас. Вдруг он точно так же счастлив с кем-то другим, вдруг у него тоже есть некто, кого можно нежно держать за руку.       "Нормально ли это?" Орихиме поднесла дрожащие руки к струе, наспех дотронулась до щек, пытаясь охладить подступивший к лицу жар. "Стоит ли мне придавать всему этому такое значение? Прошло столько лет, да и к тому же, если бы Куросаки ответил мне взаимностью, я бы никогда..." Она выключила воду. Как глупо. Если подумать, стало ясно, что Орихиме была не столь разочарована прошлым, сколько не могла поверить, что бывшие друзья вместе. В то время, как она совсем одинока. У них семья, а у неё не было совсем ничего. Как бы ей хотелось хоть немного искренне порадоваться за них, но это было выше её сил. Собравшись с духом, она вернулась к столику, за которым её ждала одна лишь Арисава.       — Я думала, что ты сбежала от нас, — честно призналась она, взявшись за то, чтобы подлить ей чаю. — Куросаки занят ребёнком, — она увидела слегка растерянный взгляд Орихиме, — у него в последнее время жуткие колики, никто здесь не заслуживает слушать этот вой, — она хохотнула, и её плечи зашевелились, как у куклы.       Орихиме улыбнулась, волнение постепенно отступало.       — Хоть и прошло много лет, я понимаю твоё смятение. Мне и самой неловко. Прости. Прости, что я скрыла от тебя свою связь с Ичиго, зная, как сильно ты была влюблена в него, — она подняла глаза и внимательно посмотрела на Иноуэ, — прости, но я думаю, что я бы всё так же выбрала его.       Иноуэ усмехнулась, ничуть не задетая этими словами. Внезапно, ей вообще захотелось расхохотаться.       — Я завидую твоему умению принимать твердые решения и не бояться их, — Орихиме откинулась на спинку диванчика и выглянула в окно. — Снег пошёл, — едва слышно пролепетала она, наблюдая за кружащимися хлопьями. Перед глазами вновь возник Кисуке, и она в отчаянии осознала, что у неё самой не хватило смелости выбрать его, пренебрегая всем остальным.       — Ичиго возвращается, — предупредила Арисава.       Иноуэ оглянулась.       — Пообещай мне, что ты больше не исчезнешь из моей жизни, — попросила Арисава.       С теплотой во взгляде она следила за приближением Куросаки, малыш весело перебирал ногами и улыбался протянутым рукам матери.       "Обещаю".